Альтер Фишер

Идёт, наверное, вторая неделя или, может быть, даже третья, хер поймёшь, если честно, с того дня, как. Её… Ну… Блять. Не помню, когда последний раз выходил из дома, всё, на шо сил хватает, это смотаться поссать и обратно лечь в жалкую позу эмбриона и втыкать в узоры на настенном ковре. За стенкой всё время этот плачет. Мать когхда уходит в гастроном, он орёт ещё сильнее. Невыносимо бесит этот крик, а может, это я должен сейчас кричать и звать кого-нибудь на помощь, а не этот маленький… Если бы не он, то… моя Марусичка, солнышко моё, была бы жива. Моя нежная девочка. От одной только мысли о ней снова накатывают слёзы. Я так заебался от них, хто бы только знал. Глаза сохнут каждую секунду, если долго держать их открытыми, а лежать с закрытыми слишком опасно, картинок тогхда этих ебливых ещё больше. Фантазий, как могло быть, если б не это всё случившееся. Зябко так ещё, в этом году декабрь в Ростове больно суровый, как будто знал, что так будет. Я поджимаю колени ближе к груди, зажимаю между ляжек ладони с хвостом и с тяжестью выдыхаю. Есть не хочется уже даже не знаю с какого дня, может от этого меня и морозит? Да и похуй. Кому сейчас хуже: мне или моей ласточке? Ей сейчас холоднее под землёй, чем мне в тёплой квартире. Интересно, а она винит его в своей смерти? Или кого-нибудь другхого, врача там, или, я не знаю, Юпитер в четвёртой проекции. Время от времени я кручу на пальце наше обручальное кольцо. Оно же замкнутое, символ бесконечного союза, все дела, пиздят эти брачные дома, как дышат. Хочу днями глядеть на это капризное солнце, радоваться каждому дню и улыбаться, когда засмеётся рождённый мой сын, будто я ему рад, но… Сейчас я просто тело, что тупо болит. Нелепое такое тело, что тупо болит. Мне бы стать сигаретой и развеяться пеплом по ветру или просто лучиком света и сиять, но, блядь, не верится в это. Мне бы ракетой, как Гхагарин, улететь на другую планету или болеть перестало б на этой нелепое тело, что тупо болит. Помню, как встречала меня с армейки, аж легкая улыбка касается губ. Я Манюне тогда прямо на перроне предложение сделал при родителях, при пацанах своих. Свадьбу не затягивали, тем же месяцем отгхуляли. Перед глазами фигура её в этом, как егхо там, кремовом платье, принцесса настоящая, губки алым горели, глаза в чёрной этой косметике бабской подведены, и взгляд как у настоящей хищницы, как вышла навстречу, я тут же подумал: «Ну урвал богиню». Потом роспись, долгий поцелуй под гул гхостей, шампанского выстрелы, танцы. Как банкет кончился, уединились, забываясь в бесконечной любви и страсти, скрепляя узы более интимным образом. Тогда я на работу вышел, старался поступить в ментовку, жизнь кипела, и Манюня не отставала, хотела швеёй стать. Как же она шила, мама. Всё что хошь: и рубашки и юбки, вязала жилетки и прочую одёжу, да так ловко и красиво, словно куплено не то шо на центральном рынке, а как в столичных брендовых магазинах! Как-то раз зашел диалог о будущем. Мы тогда приятно провели вечер, я сводил её в не абы какое заведение, приехали домой на такси, всю зарплату потратил на свидание, но тактично умолчал, не её это дело было — волноваться о финансах, пока Маруся старалась и шила для опыта, чтобы легче поступить, я тянул нашу отдельную жизнь в квартире на себе, ведь так должен поступать каждый мужчина, любящий свою женщину. Она в тот самый вечер как-то кокетливо улыбнулась, игралась со мной, заводила, как только мы пришли, сразу одетыми рухнули на кровать. Заигрались очень, я расцеловал, кажется, каждый кусочек её тела, нежно поглаживая, порой утыкаясь носом в мягкие кудряшки, извечно пахнущие розой. Какой-то модный женский шампунь придавал ей этот шлейф, что мне до безумия нравилось. Любимая наклонилась ближе к моему уху и тихонько прошептала, что хочет настоящую семью. Меня немного удивил такой резкий поворот, нам всего двадцать лет, ещё вся жизнь впереди, к тому же мы не просто люди, мы оборотни-долгожители и могли бы задуматься о детях, не знаю, лет в сорок или шестьдесят? Окончательно имея отдельное жильё, профессию, работу и стабильную зарплату, ясное дело, нас с ней родили как только смогли в это послевоенное время… Рождаемость не на качество, а на количество, но сейчас всё не так плохо, и можно повременить, посмотреть, как изменится мир, и подстроиться под него в самом удобном для нас положении. Её глаза тогда… Горели этим желанием, словно если мы соберемся позже, она уже так сильно хотеть не будет. Выбор всё равно за Марусей, ей нужно будет вынашивать мелких, я могу лишь помочь пройти этот путь, так что. Если она готова, я должен был её поддержать. На самом деле мне без разницы было, когда заводить детей, они в любом случае у нас бы были. Волнительно было, вот как на духу. Одно дело — проводить полнолуние вместе с гхондоном, а другое — целенаправленно егхо снять и провести ночь с запланированным последствием. Но такого дикого счастья я, наверное, не испытывал до того момента никогда в своей жизни. Решиться с любимой женщиной, женой, ласточкой своей, на такой шаг и реализовать его. Сакральнее этого на свете нет ничего. Шоб наверняка, мы так и уснули в обнимку, не вынимая, настолько хотелось, дабы всё получилось. И через две недели мы убедились в этом окончательно. Родителям пока не говорили, но сами уже готовились: я вышел на вторую работу и начал откладывать деньги, параллельно умудряясь учиться, Марусечка шила и вязала разнополые костюмчики, если б были два мальчика или две девочки, другие бы отдала подружкам, это не проблема, самое главное — процесс. По вечерам она сидела у меня в объятиях и вязала крючком то носочки, то шапочки, я прикладывал аккуратно ладони к округлому животику и целовал её в шею. В тот миг казалось, что жизнь такой дальше и будет. Теплые семейные вечера, маленькие детки, бегающие по квартире, солнышко моё, вошкающееся у плиты, как всегда готовя что-то новое и интересное, я, наверное, бы хозяйничал по дому, прикручивая ручки шкафчика на кухне, а после мы бы все собирались за столом и пили чай, делясь новостями за день. Входная дверь с грохотом захлопывается, заставляя разлепить тяжёлые веки. Перед мутным взглядом всё тот же ковёр на стене чёрного, коричневого и зелёного цвета. Во рту привкус соплей, скорее всего, инстинктивно пытался вдохнуть носом, но от слёз он напрочь забился, и единственное, до чего додумался организм, — всё это проглотить. Подушка влажная от этой солёной жидкости и уже раздражает кожу, неприятно щипля небритую щёку. От хлопка этот снова завопил, но, видимо, мать сразу к нему подошла, раз плач так быстро стих. Слышу короткие аккуратные шаги, обычно так она подходила к моей комнате. — Сыночек, ты не спишь? — ласково спрашивает мама, а я в ответ могу лишь кое-как пошевелиться, мол, нет, не сплю. Наверняка она сейчас смотрит на табуретку у кровати, служащей мне неким подобием стола, где стоит полная тарелка каши с мясом. Сюда она приносит еду, к которой я почти не притрагиваюсь, максимум могу похлебать три ложки супа и пожевать корку хлеба, шоб окончательно не загнуться, но на большее меня не хватало. А ещё здесь лежат пачки сигарет и спички, раз через раз она заходит проветрить комнату, укрывает меня спящего теплым одеялом и уходит минут на сорок так по своим делам. — Опять ничего не поел. — сетует маменька, а у меня ком в горле набухает. Я, наверное, так жалко выгляжу сейчас, ну всё то время, как Маруси нет. Словно паралич заработал ей богху. — Я. М. Сходила на базар и к знакомой, что в детском доме работает, за смесями Сашеньке, купила куру хорошую для бульона, сегодня будет лёгкий рисовый супчик… В общем, как приготовлю, принесу. — Мама забирает осторожно полную тарелку и пустые пачки с бычками, что я для её удобства складываю в мисочку, и уходит, прикрывая дверь. Её копошение по дому отдалённо слышится за стенкой. Раньше, до того как в армию забрали, я ей помогал как мог, чуть ли из рук не выхватывал, потом вот съехались с Марусей, и я её одну оставил. После развода с отцом и грубой делёжкой нас с Вовой, где по итогу батя всё-таки увёз брата с собой в Казань, когда нам было семнадцать, у мамы не сильно всё поменялось в жизни. Она также одна тянула на себе хозяйство, так как отец пропадал подолгу на работе, но после его ухода я быстро встал на место кормильца, находя какие-то мелкие шабашки и с пацанами своими там дела проворачивал, лишь бы в дом копеечку принести. Молодой был и безбашенный какой-то, только после отношений с Марусей остыл, да и когда в армию ушел, всё это отлегло. А сейчас лежу как не пойми что, лишний раз не помогу картошку ту же самую почистить или, может, сломалось что-то. Не только на женщине держится дом, но и на мужчине, а без меня там, за пределами моей комнаты, наверное, уже много чего требует к себе внимания сильных рук. Ладно. Попробую встать, мне это всё уже конкретно так приелось, как больного обслуживает, хуйня откровенная. Переворачиваясь с одного бока на другой, шумно выдыхаю, неудивительно, что такая одышка, кто-то ж не жрет нихуя, откуда силам-то взяться. Там это, в конце комнаты за шифоньером стоят весы, надо бы узнать, насколько всё в кавычках ахуенно. Ступни касаются холодного пола, отрезвляя, как после бодуна. Мать в этом плане очень жестко за мной следит, после похорон ни капли в рот не взял, боится, что сопьюсь. Правильно боится, мне только дай возможность, настолько сейчас плохо, шо ничего бы не остановило. Встать с первого раза не получается. Это даже смешно. От резкого принятия положения сидя адски кружится голова и темно перед глазами. Шум в ушах перебивает грохот за стеной. Когда проясняется, я снова пробую подняться, но уже упираясь в поручни кровати, что было хорошей идеей, и вот уже, как новорождённый оленёнок шатаясь на двух ногах, держась за перилку, как за маму, осматриваюсь по сторонам, приводя дыхание в норму. Весы — моя более мелкая цель перед походом на кухню. Первый шаг без опоры ощущается как подготовка прыгнуть с одной крыши гаража на другую, как в детстве, только там вместо страха был азарт, а здесь я натурально боюсь упасть на ровном месте. Осторожно отпуская перила, я семеня продвигаюсь к шифоньеру и достаточно успешно касаюсь его дверцы, перемещаясь уже слегка проводя рукой по деревянной поверхности. А вот и весы уже выглядывают из-за угла, пара шагов, и я у них. Наклоняюсь слишком самоуверенно, всё потемнело, мда, еблан, ничего не попишешь. Ладно, подожду, пока мушки закончатся и я смогу увидеть цифры, а пока встану на металлическую поверхность и, держась рукой за стену, спокойно отдышусь. Опустив взгляд вниз на циферблат, вижу, что стрелка показывает на пятьдесят восемь. Блять. Я так весил лет в пятнадцать где-то, когда дрыщем ходил. Мышцы, наверное, уже все атрофировались к хуям собачьим, вот тебе и новости. Потратив добрую половину сил на то, шобы в конце концов дойти до мамы на кухне, я, очень сбито дыша, присаживаюсь на диван-уголок. — Помочь чем-нибудь? — еле произношу вслух, чего мать очень испугалась. — О Господи, прости, сыночек, напугал. — После она замолкает на какое-то время, рассматривая меня в другом свете, не зная, что и поручить такому несчастному бренному телу. — Я сейчас буду частенько использовать всякую утварь, встанешь у раковины? А то она уже полная, а мне нужна доска для морковки. Встаю с дивана и подхожу к раковине, сразу упираясь лбом в навесной шкаф, чтобы хоть как-то держаться в пространстве, уши на макушке тоже плотно прилегают к дверце, иллюзия тройного усилия, приложенного к поддержанию равновесия. Вода сразу горячая идёт, словно на замедленной съёмке самых крутых гхолливудских фильмов намыливаю губку и протираю ей ложки. — Раз ты… Встал, Евгеш, может, искупаемся? Я тебе ванну наберу, помогу, если нужно будет, заодно и постельное поменяю, комнату проветрю, всё же полегче будет. О, купание, я, наверное, и забыл уже, что такое чистое свежее тело. А оно и без надобности было, как будто с ним, с чистым, весь пережитый груз был бы пережит зря. Но мама как лучше хочет… С меня типа не убудет, а ей морально легче. Не я один тут как в говне варюсь уже полтора месяца, она наверняка тоже с ума сходит, глядя на то, во что превратился её родной сын. В кусок тухлого мяса, которое мясники кинули собакам, а те не заметили, и вот валяется себе, уже даже мухам и насекомым ненужное, покрывшееся липкой плёнкой и плесенью. — Ну можно. — неохотно отвечаю я, смывая пену с тарелки. Не хочется, очень не хочется, если честно, сил никаких нет, да и не надо мне это, мне и так нормально. Закончила она с готовкой, я домыл последнюю ложку, и мы сели за стол пробовать, что получилось. Говорит, готовила по новому рецепту подруги с сырком «Дружба», шоб сливошный вкус был, я скрепя зубами доел несчастных пол ополовника, шо она мне налила. Действительно вкусно, правда, от резкого употребления такого количества еды захотелось сблевать, поэтому запил водой, сбивая горечь подкатившей рвоты. Эту посуду сказала оставить ей, а сейчас пойти в ванную, шо она в перерывах между готовкой и походами к этому мне набрала. Заходим в ванную, здесь сильно пахнет какой-то модной штукой для хорошего запаха, как в машинах вешают, вот такую и сюда купила. А пахнет-то розами. — Ты раздевайся, вещи можешь в тазик положить, дверь будет открыта, если что — зови, хорошо? Она нам так говорила где-то лет в пять с Вовчиком, тогда было мило, а сейчас это звучит как феерический пиздец — самому не суметь искупаться, но в ответ я лишь киваю, и она быстро уходит. Горячая, прям как я люблю. Небольшая доля мазохизма была со мной с детства, а Вовка всегда психовал и голым сидел рядом на коврике, опустив руку в воду, дожидаясь, пока она не станет его комфортной температуры. Я лежал всё это время как король, специально его подначивая, и втихую незаметно дёргал за кончики ушей, быстро ныряя потом под воду. Славное было время, такое беззаботное. Мы не догадались о том, что родители начинают друг друга ненавидеть и ссориться чаще обычного, о том, что одежда у нас одинаковая не потому, шо мы близнецы, а оттого, что другую позволить не могли, та была на полкопейки дороже. Очень славное время, когда не осознаёшь весь ужас, живя в этих детских фантазиях, глядя на мир как в калейдоскоп. Лучше бессознательная глупость, чем осознанное выживание. С Марусей я чувствовал эту детскую лёгкость, когда гхоры готов свернуть, не напрягаясь, шо на двух работах упахивался, тоже не замечал, а когда беременной ходила… Был счастливее некуда. Мы ж и на роды вместе поехали, успел на Нахичеванском цветов купить, сидел весь запыханный, но счастливый, представлял, как вскочу и побегу, как гхепард к моей ласточке, на руках сынулю держать, да одного, но зато нашего. Когда у нее два выкидыша было, Манюня не отчаялась, сказали, что один ещё может развиться, поэтому она собралась и мужественно прожила всю беременность до родов… С того дня я на него не смотрел. Одна часть меня понимает, шо мелкий не виноват, там мне что-то пытались сказать, мол, была какая-то резко образовавшаяся высокая степень малокровия на фоне рака, и поэтому после разрывов потеряла много крови или что-то в этом духе, а вот другая всё подначивает, думая, вот если бы не беременность, могла бы ещё пожить, сколько там её хер пойми откуда нарисовавшимся раком отведено было. Шо ни мысль, так сплошное сожаление, а если бы да кабы, заебло. Я хлопаю ладонью по воде, и она отвечает тем же. Справедливо. Поджимая колени к груди, я кладу на них подбородок и роняю взгляд на хвост. На нём бедном уже колтуны образовались, ущербно выглядит. Сижу наверное так минут тридцать, просто неподвижно глядя на воду, а потом расправляюсь, кипяток потихоньку превращается просто в горячую воду, оттого движения не обдают тело горячими волнами. Тело не ухоженное, а вот раньше для Марусечки старался, брился перед полнолунием везде где надо, купался, чтобы пахнуть хорошо, один хер вспотею как тварь во время секса, поэтому побольше лосьоном заливался. Полнолуние… А ведь с того самого для ни разу не подействовало, не знал что тело так на траур реагирует, хотя где-то слыхал что при потере постоянного партнёра там что-то на гормональном уровне происходит у оборотней, но до конца не верил, а оно оказалось правдой. Побрить бы голову, вот наверное единственное что я бы хотел сделать, а то чёлка, вероятно, уже как у брата была в шестнадцать, говорила ласточка не отращивай тебе не идет, а мне всё эксперименты, ей больше нравилось как только с армейки вернулся, под троечку выбритый, вот это её идеал. — Мам! — позову может согласится на эту авантюру, пока в луже сижу, сразу сюда и накрошим, обмоюсь и буду как огурчик. — Да мой хороший, что-то случилось? — пулей прибегает она и запыхавшись спрашивает. — Да не. Ты это, обреешь меня? Под тройку, а то длинные зае… надоели. — как привыкнешь сам с собой в мыслях матерится так и вырвется при настоящем разговоре, неудобно вышло, надеюсь не придала значения. — Могу, конечно, сейчас только машинку принесу. Копошится, возится с удлинителем, слышу, слегка направив пушистое ухо в ее сторону, вроде как подключила. Берет меня осторожно за голову и наклоняет вперёд, начиная с затылка. Приятно жужжит моторчик, и ощущение состригаемых волос какое-то необычное, словно с ними что-то уходит. Проговариваю про себя, чтобы мне стало спокойнее и легче, так бабушка ещё учила, когда стригла нас с Вовчиком, что на отстригаемые волосы нужно всю хуйню вешать, чтобы было всё хорошо в жизни. Может и поможет, я после того раза ещё не повторял этот, м, обряд. Мама заботливо прижимает ладони к ушам, чтобы случайно их не задеть, оставляя их естественную пушистость и без порезов. После стрижки всё же помогает с купанием, обтирает как маленького мочалкой, смывает пену и волосы, вынув из дырки пробку, чтобы вода уже грязная стекала по трубам, жутко, но она была действительно серой… Закутав меня в халат и вручив полотенце, чтобы промокнуть голову, матушка наказала сидеть в её комнате, пока она убирается в моей. Я, замотанный в махровый халат в одних трусах, нехотя плетусь в её комнату, зная, что увижу там его. Кроватка стоит прямо посередине комнаты с подвесными игрушками над головой, до которых тот не мог дотянуться. Он лишь гулил и шевелился, судя по тому, что она качается. Я присаживаюсь на край кровати и почему-то не могу оторвать взгляд от кроватки. Младенец как специально, как чувствует, в этот же миг закричал, привлекая к себе больше моего внимания. Слушая плач за стенкой — хотелось придушить, а сидя прямо возле него — подойти. Что я и делаю, обретая немного сил после ванны, стрижки, половника супа, впитывая все эти тонизирующие события в себя, встаю и быстро подхожу к… С. Своему… сыну. Облокачиваюсь левой рукой на перегородку, с правой тянусь к нему, вкладывая в крохотную ладошку указательный палец. Он замер, да и я, признаться, тоже подобосрался от такой реакции. Он меня непреодолимо магнитит, и я уже пытаюсь взять его на руки, отхожу немного назад и сажусь на мамину кровать, прижимая малыша к груди. То ли случайность, то ли совпадение, но притиснувшись маленьким треуголичком уха с небольшим пушком к моей груди, он сразу же сонливо заморгал глазёнками, окончательно успокоившись. Только сейчас вблизи я замечаю, как же сильно он похож на Марусю, и шёрстка светлая, мне кажется, она не потемнеет, глазки небесные, бровки пока редкие, копия Манюни, с фотографии, что она показывала в своем семейном фотоальбоме. Её ж Сашей хотели назвать, оттого она и захотела назвать так будущего ребёнка, так и вышло, что, даже не думая над именем, Александра назвали в честь маминой хотелки, чему я был ничуть не против, смеясь с того, что Александр Евгеньевич Боков звучит ну минимум как какой-то дорогущий адвокат. Саша так сладко заплямкал, мне аж самому спать захотелось, может, если мы приляжем на маминой кровати, ничего плохого не случится? Я раскрываю одну из пол халата и укладываю туда сына, прижимая плотнее к себе, кутая в теплой ткани, подкладываю удобнее подушку под голову и прикрываю глаза, осторожно его обнимая. Говорят, младенцы больше привязаны к матери, да и всю оставшуюся жизнь ребёнок больше склоняется к маме, чем к отцу, но у Саши с первых минут жизни её нет, а на меня он реагирует прям как на родную мать. Запах родной чувствует и тепло, шо ещё мелким нужно в таком возрасте для спокойствия? Покушать, поспать и кого-то очень родного рядом. Чувствую себя последней мразью за всё то, что испытывал к нему лёжа за стенкой, да и сейчас как будто не достоин его ласки, его спокойного сна, зная, что я о нем думал взаперти. В действительности Евгений провёл в горевании, пройдя все этапы скорби, четыре с половиной месяца. В этом состоянии молодой человек потерял около двадцати трех килограмм, лишь долгим упорным трудом он набрал норму и вернул себе утраченную мышечную массу. Не без труда вернулся в академию и продолжил обучение, став лучшим из лучших. От окончательной стадии тяжёлой депрессии его спас твердый стержень и часто заходящая в комнату мама, вызывая не только чувство ничтожества, но и желание доказать, что он не беспомощный. Когда Саше исполнилось полгода, Евгений окончательно принял его и перестал винить в смерти жены, с трудом избавляясь от горя, начиная жить ради сына, что на прощание подарила ему Маруся. Боков не родился уверенным в себе и беспрепятственно идущим напролом, он таким стал, заплатив немалую цену.