If our love ends, would that be a bad thing

      Уже к концу второго часа пепельница заполнена окурками. Стратегический запас полуфабрикатов в морозильнике не тронут несмотря на тянущую боль в желудке. Время давно перевалило за полночь, голова словно налилась свинцом, но заснуть всё никак не получается, как бы Доппио ни пялился в тёмный потолок. Он даже макияж не нашёл в себе сил смыть, и теперь подушка расцветала нежно-розовыми пятнами всякий раз, как он переворачивался на живот и обратно.       Когда Доппио в очередной осматривает квартиру, — по всем признакам такую же, как десятки других конспиративных квартир Passione, нужных только чтобы её солдатам и подельникам всегда было где залечь на дно или просто остановиться, омерзительно функциональную и необжитую, — почти буквально переворачивая вверх дном, ему приходится признать: с ней всё в порядке.       А вот с ним — нет.       В такие ночи Доппио особенно остро чувствует себя бойцовской собакой. Ободранной такой, сидящей между раундами на слишком короткой цепи, в строгом ошейнике и слишком тесном наморднике, до хрипоты лающей-воющей на любую близкую тень и истекающей слюной от страха, злобы и бессилия, пока намордник не снимут, цепь внезапно не разомкнётся, а собственная дурость и хозяйский окрик не сподвигнут вцепиться в глотку ещё одной такой бедолаге.       Хочется бить посуду. Или лица. Или посуду об лица. Обычно это не его работа — и обычно он не чувствует в этом проблемы.       "Я просто устал", — не слишком убедительно говорит себе Доппио, снова сидя на кухонном стуле и закуривая. Которую — со счёту уже сбился.       Эта, впрочем, особенная, потому что Доппио успевает сделать всего две затяжки, как узкая ладонь в чёрной перчатке перехватывает её чуть выше фильтра — и Доппио безо всякого сопротивления разжимает пальцы, словно ему отдали приказ.       — На тебя больно смотреть, tesoro, — сообщает ему глубокий низкий голос из-за спины.       "Вот и не смотри", — хочет сказать ему Доппио, но вместо этого пожимает плечами. Наверное, действительно паршиво, если не позвонил, а явился лично. И откуда ему всегда всё известно?       Ответ, как Доппио кажется, лежит очень близко, и если бы он действительно захотел, то мог бы его получить. Но Доппио откуда-то знает, что он не хочет.       Ледяные, несмотря на перчатки, руки Дьяволо проходятся ласково по его плечам, с нажимом оглаживают сведённые спазмами мышцы трапеции, зарываются в волосы на затылке и окончательно распускают косу, отчего рыжие пряди рассыпаются по плечам и падают на лицо.       Доппио не нравятся распущенные волосы, лицо сразу становится будто бы не его, но не возражает.       Потому что это дон Passione, его шеф, Дьяволо, в конце концов. Если он не знает точно, что делает, то что тогда остаётся всем остальным? Что остаётся самому Доппио?       — Мне тяжело видеть, как ты себя загоняешь, — звучит у самого уха, но Доппио не чувствует ни тепла, ни дыхания, только абсурдный парадокс и жгучее раздражение.       Разве он по своей воле носится по всему Неаполю? Разве он выполняет свои собственные поручения? Разве…       Ледяные пальцы в чёрной коже ведут от впадинки между ключицами по горлу, цепляя кадык, до кончика подбородка, запрокидывают его голову — и Доппио мгновенно забывает все свои претензии.       Разве он хочет что-то изменить?       Дьяволо смотрит на него не мигая, и глаза у него яркие, зелёные, безжизненные, словно у макропинны. Лицо его — отчётливо мужское, не перепутать, но доведённое макияжем до идеала femme fatale: тонкие черты, лишённая дефектов, вроде непрошенных веснушек, кожа, красная помада настолько тёмного оттенка, что кажется почти чёрной, подводка, притягивающая внимание к нечеловеческим глазам… Ни усталости, ни эмоций, ни отметин возраста, только скульптурное совершенство, жуткое в своей недостижимости, ожившая мечта, тревожный кошмар во плоти, посмертная маска, нанесённая искусным гримёром.       И всё же Доппио кажется, что он видел похожее лицо не так давно. Вспомнить бы только, у кого.       — Ни на секунду не можешь расслабиться, — почти осуждающе качает головой Дьяволо, но на лице его не пролегает ни одна морщинка.       Двигались ли вообще его мышцы?       Задуматься по-настоящему Доппио не успевает, потому что Дьяволо с тихим выдохом, так и не коснувшимся кожи, склоняется над ним. Их поцелуй обжигающе холодный, в нём нет ни грана страсти, только что-то тоскливое, как нарушенное обещание.       Целовать Дьяволо — как целовать зеркало. Почти стерильно и со слабым металлическим привкусом.       Эта странная мысль вертится в голове Доппио ровно до тех пор, пока затянутые в гладкую кожу ладони не пробираются под рубашку. Рефлекторно Доппио поднимает руку и в ответ запускает пальцы в волосы Дьяволо, разрушая идеальную укладку, притягивая его ближе. Дьяволо перехватывает его запястье и с такой нежностью прижимается щекой к ладони, словно касается сейчас не рук, ни разу не дрогнувших, пока держали беретту, а антикварного хрусталя.       — Отдохни, tesoro, — просит его Дьяволо очень тихо и очень искренне, внезапно оказываясь перед Доппио. — Иначе всё это будет бессмысленным.       "Всё" — очень расплывчатое понятие, но Доппио некогда уточнять. Холодные руки и губы повсюду, и жар его собственного тела контрастирует до безумия. Дьяволо касается его ровно там и так, как Доппио бы сам это сделал, будь у него возможность раздвоиться, — или подчинись ему своенравный King Crimson. Интересно, что бы сказал Дьяволо на такое нецелевое использование его станда?       Неживые глаза глубоководной рыбы смотрят на Доппио снизу вверх, а ответ, который ему не хочется знать, плавает у самой поверхности. Но Доппио не позволяет себе задать вопрос, он вцепляется зубами в запястье левой руки, давя стон, а пальцами правой впивается в рыжую гриву Дьяволо, так и не определившись: хочет он его прижать ближе или оттащить от себя.       Хочет ли он его вообще?       Кто из них "он", а кто — "его", Доппио тоже не определяется.       Утром желание убивать немного притупляется.       Холодной водой Доппио смывает размазавшуюся бледно-розовую помаду и с неудовольствием смотрит в зеркало. Не только потому, что мертвецов в гроб краше кладут, на краю сознания царапается мысль о том, что есть кто-то ещё с такими же чертами.       Какая глупость.       Он едва ли успевает оценить всё богатство запасов здешней морозилки, — кажется, кому-то эта квартира очень нравилась, — когда звонит телефон. Протестующий спазм желудка Доппио игнорирует.       Потому что Доппио всегда знает, кто звонит, ещё до того, как услышит мягкое, но безапелляционное: "Tesoro", — на том конце.       — Да, шеф, слушаю…