Судьба

Входная дверь со скрипом открылась. — Кир, стой, маньяки по ночам ходят. С заботливой интонацией она пошла за ней. Теперь Миками видела в ней черты той девочки... Длинные ресницы с детства и красные щёчки. Наверняка в школе её прозвище было «Пикачу». Они шли по улице. Людей не было. — Знаешь, врачи вообще мне не прогнозировали столько лет. Кира стала более серьёзной, что было редкостью для неё. — Что? Переспрашивать стало уже нормой. Кира вообще была «угадай, что выкину». — В детстве у меня нашли ишемическую болезнь сердца. Мне прогнозировали максимум пять лет... А мне уже восемнадцать. Её голос стал ниже, рассерженнее. Она уронила сумку. Как оказалось — специально. Когда она отошла, Миками подняла уже мокрую от дождя сумку. Оттуда выпал нож. Рукоятка была в стиле какого-то аниме, а лезвие — очень длинное. Такой нож точно не подходит под законодательство в целях самообороны. Кира обернулась на Миками. Миками знала это чувство: собственное желание умереть. Но в случае Киры — это было скорее отчаяние. Полное отсутствие смысла жить: бесполезно строить планы на будущее, бесполезно полюбить жизнь. Это просто смирение. — Мика, мы ведь друзья? С этой фразы начинаются многие манипуляции. Но сейчас была полная анархия в психологии обеих. — Убей меня. Миками поняла, что сумку она уронила не случайно. Её настиг пароксизм страха. Паническая атака — легко сказано. Это был паралич, предшествующий мощной тревоге и будущей многолетней травме. На этот раз Миками не стала переспрашивать. — Почему я? Кира не сразу ответила. Она перевела взгляд на затуманенное небо. — Ты особенная. Я хочу, чтобы меня убил тот, кого я люблю. Похоже на мерзкий фетиш в контексте обожествления. Впрочем, у неё было много времени, чтобы сойти с ума. — Почему ты... Миками запиналась. Она была неуверенна в каждом своём слове. С одной стороны — она полностью понимала её. С другой — не могла отпустить её на тот свет. Она ведь единственная, кто у неё есть. — Я не смогу. Принимая сущность Киры, Миками холодно ответила. Это, можно сказать, была её защитная реакция — подавлять чувства. — Сможешь. Лиши меня жизни, если дорожишь своей. Миками начала верить, что она реально сбрендила, пока Кира не ударила её в живот. Когда Миками согнулась, та повалила её на асфальт с громким шумом. Кира схватила её руку с ножом и поднесла к своей грудной клетке — как напоминание, что она должна делать. Когда Миками вовремя не совершила свой ход — последовало наказание. Большой палец Киры потянулся к лицу второй. Резкое движение Киры обозначало, что та выколола ей глаз. Миками завыла, прежде чем успела понять. Глаз помутнел, и теперь дождевая вода смешивалась с её кровью. Миками поняла, что либо она, либо её. Что-то вроде шахматного цугцванга — положение, когда игрок вынужден сделать плохой ход.Нащупав узор рукоятки у ножа, она воткнула его в бок Киры и толкнула на асфальт. Теперь она контролировала ситуацию. Но думала так только она. Миками не была в состоянии аффекта,нож еле прорезал толстую кишку, он только начал своё порождение. Когда адреналин взял своё, а руки затряслись, как у бешеной, Миками снова посмотрела в глаза Киры. Настоящие её глаза — полные отчаяния и бренности. Кровь и слёзы Миками капали на лицо второй. Вскоре ей стало не до этого. Внезапный толчок — и резкая боль от растяжения в правой руке. Половина лезвия ножа вошла в левое лёгкое Киры. Этого было недостаточно. Миками ощущала себя грязным животным, живущим на инстинктах. Кира задыхалась — то ли от дырки в лёгком, то ли от слишком быстро подошедшей к горлу крови. Дышать она не могла, только издавала истошные звуки — крики, больше похожие на беспомощные глотки воздуха. Прошло десять секунд. Тело Киры снова было проломлено. На этот раз Миками действовала хуже животного. Нож изуродовал лёгочный и трёхстворчатый клапаны сердца, Киру настиг летальный исход. Лезвие задело пищевод — но теперь это уже ничего не значило. Кровь Киры стекала в ливневую канализацию, где вода полностью разбавляла её. Перед смертью она, бессознательно, схватилась за руку Миками, всё ещё держащую нож. Инстинкт самосохранения — её последнее движение при жизни. Потом — дёргания. Трупное окоченение. Миками без сил упала рядом, перекрыв собой путь крови к решётке. Её глаз чудовищно болел. Дождь, попадающий в рваную вмятину, только усиливал боль. Пароксизм тревоги, перемешанный с состоянием аффекта, поднял температуру до 38 градусов. Остатки её глазного яблока гнили под ногтем большого пальца Киры. Миками не хотела ничего. Она желала быть на месте Киры. Её холодный разум перехватил контроль. Остриём ножа она убрала деформированную часть собственного глаза из под ногтя. Отпечатки давно были смыты дождём и кровью. Прижав к лицу свою кофту — теперь работающую как повязка — она ушла. Полиция определённо долго будет ломать над этим голову. Похороны состоялись через три дня. Миками тошнило от самой себя. Мать Киры рыдала, не желая отпускать из объятий её безжизненное тело. А на надгробье была выбита всего одна фраза, из-за которой Миками возненавидела не Киру, а девочку в милой шапочке из детской больницы: "Решающие силы – судьба и смерть – редко подступают к человеку без предупреждения."— Стефан Цвейг. Через год на ремонт городской больницы выделили много денег. Старое было сломано, и появилось новое оборудование — современное, точное, надёжное. В том числе и для диагностики болезней сердца. Слишком поздно для кого-то, кто когда-то так сильно верил чужим словам.