Рождённый молнией, застывший Льдом

Утро началось со скрежета, треска и довольного хрюканья. Кирин, уже привыкший к странным звукам своей «стаи», лениво приоткрыл один бирюзовый глаз. Внизу, у самой кромки леса, разворачивалось привычное действо. Двое подростков в потрёпанных красных куртках — «Первый» и «Второй», как мысленно окрестил их Кирин — пытались укрепить свой шалаш, пострадавший от ночного шторма. А их двухголовый «покровитель» Пристеголов с энтузиазмом помогал. — Держи крепче! — сквозь зубы процедил Первый, прижимая к каркасу длинную, гибкую ветвь. Его лицо было сосредоточенным, пальцы быстро завязывали узлы из обрывков верёвки. Второй изо всех сил тянул другую ветку, чтобы прижать её. — Да я держу! Ты её привязывай быстрее, а то… Он не договорил. Пристеголов, до этого наблюдавший за процессом с глуповатым интересом, вдруг решил, что его помощь необходима. Он ловко подхватил в одну пасть толстое бревно, лежавшее неподалёку, и с видом победителя подтащил его к шалашу, явно намереваясь подпереть конструкцию. — Нет, не надо! — завопил Второй, но было поздно. Бревно, не рассчитанное на тонкий баланс палок и тряпья, с глухим стуком уперлось в бок шалаша. Раздался сухой треск. Конструкция закачалась, а затем рухнула, похоронив под собой обоих подростков и подняв облако пыли и хвои. Наступила тишина, густая и пыльная. Из-под груды веток, как неудачный фокусник из развалившейся коробки, медленно выбрался Первый. Он отряхнул хвою с волос, сплюнул остатки пыли и уставился на место, где минуту назад был шалаш. На его грязном лице не было ярости — только глубокая, почти философская усталость человека, который в сотый раз наблюдает, как хорошая идея гибнет под бревном чужого энтузиазма. Он медленно перевёл взгляд на Пристеголова. Тот, счастливый и довольный, вилял двумя хвостами, явно ожидая похвалы за доставленное бревно. Потом взгляд скользнул на Второго, который только начинал шевелиться под обломками. Из-под обломков раздался звук. Сначала кряхтение, затем сдавленное фырканье, которое переросло в неуёмный, истерический хохот. Это хохотал Второй. Он выполз, отряхиваясь, и, увидев довольную морду двухголового (одна голова смотрела на обломки с любопытством, вторая — на рассмеявшегося подростка), покатился по земле, давясь смехом. — Д-двухголовый… м-мешок с… с мозгами! — выдохнул он сквозь слёзы. — Ну ты и помощник! Хотел как лучше, а получилось… как всегда! Первый посмотрел на хохотающего друга, потом на Пристеголова, который, кажется, даже и не понял, что что-то пошло не так. Он просто мотнул головой, как бы отгоняя назойливую муху, и начал отгребать ветки. — Вставай, идиот. Помогай разбирать этот… архитектурный провал. Кирин, наблюдавший сверху с своего уступа, свёл бирюзовые глаза в выразительную мысленную прищурку. «Ну что ж, командная работа в действии. Один думает, второй держит, а третий с энтузиазмом вносит «креативную поправку». Прямо живая иллюстрация к «коллективному разуму». Артём бы оценил.» Его бирюзовые глаза на миг затуманились призраком улыбки, но он отогнал наваждение. Наблюдать за этой комедией выживания было занятно, но сейчас его тянуло в небо. Просто полетать. Без цели. Он облетел остров по широкой дуге, наслаждаясь мощью взмахов крыльев. Воздух, ещё недавно тёплый и влажный, теперь был прохладным и звонким, как тонкое стекло. Его взгляд, выхватывающий малейшие движения, зацепился за странное скопление драконов у дальнего подножия горы. Не стаю — это были разные виды: пара Змеевиков, Громмель и даже Ужасное Чудовище, мирно сидевшие рядом. Кирин снизил высоту и замер в воздухе. В центре небольшой, скрытой от ветров долины росло нечто необычное. Ни листьев, ни цветов — лишь густая поросль светло-зелёных, тонких стеблей, причудливо переплетённых между собой, словно живая сеть. Они доходили ему примерно до середины груди. От долины тянуло странным, но знакомым запахом — чесноком, озоном после грозы и чем-то ещё, что на уровне инстинктов кричало «безопасность, покой, блаженство». Другие драконы лежали в этих стеблях, некоторые с глупыми, блаженными ухмылками, другие просто дремали. Никакой агрессии. Любопытство пересилило осторожность. Кирин бесшумно приземлился на окраине поляны, стараясь не напугать «отдыхающих». Он наклонил голову, втянул воздух. Запах ударил в ноздри-турбины, вызывая мгновенную реакцию. По жилам под чешуёй пробежала приятная волна тепла. Мир вокруг не поплыл, а напротив — стал невероятно чётким. Он слышал, как сок двигается в стволе сосны за полкилометра, видел каждую пылинку, кружащуюся в воздухе. В сознании всплыло не воспоминание, а чистое ощущение — идеальный расчёт перед пуском гиперзвуковой ракеты, абсолютная уверенность в себе и своей машине. Это было похоже на лучшие моменты его прошлой жизни, сконцентрированные в одно мгновение. Желание погрузиться в это чувство глубже, забыться, стало почти физическим — теплое, тягучее, обещающее полное забвение всех проблем. И тут его взгляд упал на ближайшего Громмеля. Тот лежал на боку, пуская пузыри слюны, его огромное тело было полностью расслаблено, глаза закатились. Существо, способное крушить скалы, сейчас напоминало беспомощного, довольного щенка. В памяти Кирина, человеческой памяти, всплыли обрывочные знания: рассказы о дурманящих травах, предупреждения медслужбы на базе, скептические шутки Артёма о «расширителях сознания». Это было то же самое. Природный дурман. «Драконья мята». Щелчок в сознании был не тактическим, а глубоко личным, почти инстинктивным отвращением. Потеря контроля. Добровольное отупение. Шаг к зависимости, к слабости. Нет. Мысль была ясной и железной. У него и так достаточно слабостей в этом новом мире. Он не собирался добавлять себе ещё одну — добровольную. Он резко отпрянул, с силой отряхнув голову, будто стряхивая саму возможность. Эффект стал слабеть, оставляя после себя лишь лёгкое головокружение и горьковатый, неприятный привкус на языке — или в памяти. Он развернулся и взмыл в воздух, больше не глядя на долину. *** В один из дней, прорезая небо у Олуха на своей крейсерской — сверхзвуковой — скорости, Кирин заметил вдалеке и ниже группу из пяти драконов. Их прямой курс и его маршрут вели к точке пересечения. «Разойдемся, как корабли в море», — мелькнула мысль, но тут же была отброшена. Солнечный зайчик сверкнул на металле сёдел. Наездники. Иккинг с друзьями. Показываться на глаза — не входило в его планы. Кирин едва довернул крылья и резко, почти вертикально, пошёл вверх, продолжая резать воздух быстрее звука. Через несколько секунд он растворился в плотном слое облаков. Не оглядываясь. Лучший способ не встретиться — разойтись, не пересекаясь взглядами. «Не заметили, — решил он, пробивая пелену. — И хорошо». Теперь его наблюдения стали методичнее. Он видел, как остров готовится к холодам: птичьи стаи потянулись на юг, шерсть у мелких зверьков густела, а по утрам на камнях задерживался уже не просто иней, а хрустящая, игольчатая изморозь, не таявшая до полудня. В лагере подростков жизнь теперь вращалась вокруг костра, который двухголовый частенько помогал разжечь, ловко выдувая из одной пасти горючий газ, а из другой — сноп искр. Они заготавливали дрова с методичным, лишённым энтузиазма упорством. Диалоги свелись к коротким, деловым фразам. И Второй начал кашлять. Сначала тихо, смущённо. Потом чаще, глубже. А воздух, ещё недавно звонкий от птичьих стай, стал тихим и прозрачным. По утрам на камнях задерживалась не роса, а хрустящий, игольчатый иней. Теперь Кирин замечал и другие вещи. Охотничьи корабли. Когда они засекали его в небе, на палубах начиналась не паника, а какая-то деловая суета. Люди не разбегались, а, наоборот, собирались у бортов, указывали на него, о чём-то быстро совещались. Один раз он даже увидел, как на крупном корабле подняли и навели на него баллисту, но не стреляли, а просто следили. Как будто проверяли дистанцию, скорость, поведение. «Они не хотят убить. Хотят изучить. Поймать. Вигго... — холодная мысль скользнула по разуму. — Нет, милые мои, не сегодня.» Каждый раз, завидев такой корабль, Кирин делал одно и то же: летел в сторону от острова — к дальним скалам, к туманному горизонту, куда угодно, — а затем, скрывшись из виду, делал резкую петлю и на большой скорости возвращался домой. Он водил их за нос, сбивая со следа. Главное — ни один курс не указывал на его настоящее убежище. Теперь его замечали все. Не только охотники с их баллистами. Даже на простом рыбацком кнорре, стоило ему промелькнуть на горизонте, работа замирала. Мужики, щурясь, следили за его полётом, перекидывались короткими фразами. Не страх читался в их позах — обычное человеческое любопытство к невиданному зверю. Ну что ж, — мысленно пожал он плечами. — Привет популярности. Теперь я не только угроза и добыча. Я ещё и аттракцион. «Пролетающий Ледяной Дракон — увидишь, будешь рассказывать внукам». Главное, чтобы эти внуки не оказались с гарпунами. Однажды он стал свидетелем сцены, которая перевернула его представление о драконах его «стаи». Неподалёку от лагеря подростков на поляну выскочила косуля, преследуемая стаей диких Змеевиков. Охота была быстрой и беспощадной. Кирин уже приготовился спикировать, чтобы отогнать их шумом (атаковать сородичей — последнее дело), но произошло неожиданное. Пристеголов, находившийся рядом с лагерем, вдруг издал низкий, гортанный рык, больше похожий на призывный клич, чем на угрозу. И этот рык Кирин понял. Не словами, а на уровне инстинкта, как команду «к бою» или сигнал тревоги. «Чужаки. Угроза. Наша территория.» И случилось чудо. Его Громмели, обычно флегматичные и медлительные, разом подняли головы. Змеевик, дремавший на солнце, взметнулся в воздух с шипением. Со всех концов острова к поляне слетелись его драконы. Они не атаковали яростно. Они просто встали — массивной, рычащей стеной чешуи и когтей между дикой стаей и лагерем подростков. Молчаливое, неоспоримое заявление: «Это наши двуногие. Уходите.» Дикие Змеевики замерли в нерешительности, оценивая шансы. Их было больше, но «стая» Кирина стояла сплочённо и выглядела серьёзно. Через несколько напряжённых секунд вожак дикарей фыркнул, развернулся, и вся стая улетела прочь в поисках менее защищённой добычи. Кирин смотрел на это, ошеломлённый. «Так вот как... — мысленно пробормотал он. — У них есть свой язык. Не мои дурацкие жесты и прыжки, а настоящие, работающие сигналы. И они их слушаются.» Он вспомнил свой неуклюжий «драконий балет» в трюме корабля, когда пытался объяснить план побега. «Вот почему они тогда смотрели на меня, как на идиота... Я пытался учить их на своём «человеческом», а они уже всё знали. Просто я не умел говорить на их «драконьем».» Но сейчас он услышал. Понял. И сквозь чешую по спине пробежала не ледяная дрожь, а искра. Маленькая, яркая, почти забытая. Искра надежды. «Если я смогу выучить их сигналы... или создать новые, которые они запомнят... — мысль кружилась, набирая обороты, сметая усталость. — То это уже не будет стаей. Это будет подразделение. Управляемое, дисциплинированное. Как эскадрилья, только с хвостами и крыльями. Моя эскадрилья.» Цель. Четкая, осязаемая, ближайшая цель. Не просто «выжить и найти ответ». А «построить». Он наконец-то видел не тупик, а путь. И первый шаг на нём. Артём, брат, ты бы обзавидовался, — мысленно хохотнул он с непривычной лёгкостью. «Твой «Грозовой Дракон» теперь не просто позывной. Он — должность. Командующего воздушными силами странного вида. Триумфальный рекорд: не опозориться перед драконами.» Но следом за азартом, как холодный штиль после шторма, возник вопрос. Тихий и осторожный. «А что, если... Я создам не защиту, а новую угрозу? Армия драконов... даже с благими целями... Не станет ли она для людей таким же кошмаром, как Красная Смерть или флот Вигго?» Он посмотрел на викингов в лагере, которые теперь спокойно суетились у костра, бросая доверчивые взгляды на его драконов-охранников. И вспомнил. Вспомнил будущее, которое уже видел в своих воспоминаниях-знаниях. Олух через годы. Драконы и люди. Вместе. Не как хозяева и питомцы, а как партнёры. Семья. Сомнение растаяло, как лёд под утренним солнцем. «Нет... Не станет. Потому что я знаю, что это возможно. Я видел это. Они будут жить бок о бок. Просто... моя эскадрилья может сделать этот путь короче. Без лишних жертв. Без боли, через которую им пришлось пройти.» Это было больше, чем надежда. Это была уверенность. Уверность в том, что его новая, самая безумная миссия — не ошибка. А единственный верный курс. Он расправил крылья, глядя на своих драконов, и в его бирюзовых глазах вспыхнуло не ледяное пламя, а твёрдый, тёплый свет решимости. «Значит, так, — мысленно кивнул он, прощаясь с нерешительностью. «Первый этап операции «Мирный небосвод»: установить связь. А там... поглядим, какие чудеса может творить эскадрилья, которая понимает своего командира. Начинаем.»