Руки на моей шее

Чтобы справиться с невыносимой эмоциональной тяжестью, нужна была мощная разрядка, но Ыйгём не знал, где её найти. Он пытался душить себя, загоняя боль поглубже, но это помогало лишь на время, оставляя за спиной лишь горький осадок бессилия. Но однажды друг открыл ему путь, который позволял хотя бы на миг вернуть себе чувство контроля и властвования над происходящим. Жестокость к самому себе стала его защитным щитом: если ты уже ранен, чужая жестокость теряет остроту, становится почти незаметной. Он причинял себе боль, чтобы заглушить ту, что приходила извне, будто чем больше он страдал по собственному выбору, тем меньше оставалось боли, которую могли принести другие. Драки давали ему вкус реальности – острый, животный, настоящий. Они напоминали, что он ещё жив, что у него есть хотя бы власть над своим телом, которое отзывалось ударом, кровью, болью. Он делал всё это из глубин бездонной пустоты, которая росла внутри, съедая мысли и чувства. Его жизнь казалась чужой, подчинённой чужим правилам, чужим ожиданиям, чужим желаниям. Словно он существовал в роли, которую ему навязали, и каждый день проживал не свою жизнь, а отражение чьей-то воли.

***

Ыйгём и Сынджун вошли в уже закрытый зал для занятий боксом. Воздух внутри был плотным, наполненным запахом пота, дерева и старого линолеума. Ринг в центре помещения выглядел пустым и одиноким. Сынджун остановился чуть впереди, оглядывая помещение с привычной уверенностью. Ыйгём замялся на пороге, ощущая странную напряжённость, будто входил в пространство, где время приостановилось. Тишина здесь была особенной, не просто отсутствие звуков, а словно зал всё ещё хранил в себе эхо прошедших ударов, дыхание спортсменов и глухой стук перчаток по коже. Пустая раздевалка была погружена в полумрак. Тусклый свет ламп дрожал, мерцая, и бросал бледные отсветы на кафельный пол. Обычно шумная и переполненная после тренировок, эта часть помещения сейчас казалась заброшенной – ни смеха, ни переговаривающихся голосов, ни звука текущей воды. Только редкие капли, падающие с плохо закрытых кранов, нарушали густую тишину. Сынджун первым вошёл внутрь, переступив через порог. Его шаги эхом разнеслись по пустому пространству между рядами деревянных скамеек и металлических шкафчиков. Он без лишних движений снял майку, свернув её в комок, и бросил на одну из лавок, даже не взглянув, всё это он делал так часто, что жест стал почти автоматическим.   Холодноватый свет ламп падал на его тело, выделяя контуры мышц, будто высеченных из камня. Каждое ребро, каждая выпуклость плеч, напряжённая линия спины и узкая талия, всё было подчёркнуто резкими тенями. Даже в неподвижности он выглядел собранно, точно спортсмен, готовый к следующему раунду. Ыйгём задержался у входа, как будто не решался войти. Словно боялся нарушить странную атмосферу, которая царила в этом месте. Он медленно перевёл взгляд на Сынджуна. Его глаза проследили путь от потных волос, прилипших к коже, до позвоночника, затем ниже, к пояснице, едва прикрытой низко посаженными спортивными штанами. Ткань слегка топорщилась, открывая край чёрных трусов. — Чего уставился? — внезапно раздался голос Сынджуна. Он повернулся, и его слова, прозвучавшие громче, чем он вероятно хотел. — Просто — ответил Ыйгём, чуть улыбнувшись. Улыбка получилась одновременно игривой и немного нервной. — Ты впечатляюще выглядишь. Сынджун фыркнул, но не отвёл взгляда. На его лице не было раздражения, только лёгкая ирония. — Ты странный, — наконец произнёс он, почти задумчиво. Он не стал больше говорить. Вместо этого он потянул вниз за резинку, стянув штаны одним уверенным движением. Они упали на пол, далее тоже самое он проделал с трусами. Не задерживаясь, он встал под душ и включил воду.   Струя ударила неожиданно сильно, резко и громко. Холодная вода встретила его лицо, и он запрокинул голову, позволяя ей пробежаться по шее, спине, плечам. Глаза он закрыл, но чувствовал, что Ыйгём всё ещё смотрит. Ыйгём тоже начал раздеваться. Когда он наконец встал под соседний душ и включил воду, Сынджун открыл глаза и медленно повернулся к нему. Его взгляд скользнул вниз, задержался буквально на секунду, не дольше, чем нужно, чтобы отметить факт, и вернулся к лицу Ыйгёма. — Ты тоже ничего. Ыйгём вышел из душевой, его волосы были ещё мокрыми, капли стекали по шее и спине, оставляя следы на футболке. Зеркало, простирающееся во всю стену, отражало не только его самого, но и Сынджуна, который шел вслед за ним, и вытирал голову полотенцем. Его движения были неторопливыми, будто он всё ещё находился в своём собственном пространстве мыслей. — Прости, что домой не пустил, — начал Сынджун, — но если приведу тебя в таком виде – тоже скандал устроят. Батя мой так счастлив, что я за ум взялся. Ыйгём немного замедлил шаг, подходя ближе к одной из полок, где стояли старые награды. На стенде, установленном рядом, были аккуратно развешаны медали, грамоты, кубки – память о спортивных победах. Он остановился, рассматривая одну из медалей, затем перевёл взгляд на другие – все они принадлежали Сынджуну. Каждый значок, каждая эмблема была словно частью истории, которую парень прожил на ринге. Ыйгём улыбнулся, как будто осознал, что перед ним не просто знакомый, а человек, сумевший чего-то достичь. — А ты делал успехи, — сказал он, всё ещё разглядывая награды. Сынджун фыркнул, сложил полотенце и бросил его на лавку. — Еще бы. Я готовился к чемпионату Азии. Ыйгём остановился возле груши, установленной у стенда с наградами. Без лишних слов он потянулся к ней и начал наносить короткие, точные удары. Сынджун наблюдал за ним несколько секунд, прежде чем заговорить снова. — Тебя гложит что-то? Забей ты на драки, не водись с Юнги. Просто надевай наушники и учись. Ыйгём не прекращал бить грушу, только коротко улыбнулся. Удары становились чуть сильнее, будто слова Сынджуна попали в цель. — Первый в классе, из хорошей семьи, зачем тебе это? Многие выпускаются ни разу не подравшись. А вот кто влезает в драки, уже без них не может. — Продолжал поучать Сынджун. Эти слова повисли в воздухе. Ыйгём сделал паузу, опустил руки и наконец повернулся к Сынджуну. Тем временем Сынджун встал, подошёл к стопке с ковриками и взял два. Не говоря ни слова, он расстелил один, потом второй рядом, и сел на свой. Это был жест – приглашение присесть, продолжить разговор. — Первые драки... — начал Сынджун, — Когда бьешь морды и ловишь ответки... И потихоньку привыкаешь. Когда драки становятся обычным делом – вырабатывается привычка. Мы деремся не ради чего-то, причины нет. Это привычка. Его голос звучал уверенно, но без вызова. Скорее, как вывод, к которому он пришёл сам, и теперь хотел поделиться им с другим. Ыйгём немного расслабился, уголки его губ приподнялись в едва заметной улыбке. — Ким Сынджун, да ты философ. Неожиданно, — произнёс он, чуть насмешливо, но с явным одобрением. Сынджун не стал отвечать сразу. Он задумчиво посмотрел в пол, словно перебирал в голове воспоминания, а затем поднял взгляд: — Все это время я вёл себя как глупый ребёнок. Ыйгём снова улыбнулся, мягко, почти с теплотой. Он не стал комментировать, просто принял эти слова, как должное. — Не хочешь боксом заняться? Это намного лучше, чем уличные драки, — предложил Сынджун, и в его голосе проскользила искренняя надежда. — Давай разомнемся, — улыбнулся Ыйгём, указывая на ринг. — Сейчас. Его голос был тёплым, почти ленивым, но в уголках губ пряталась едва заметная издёвка. Ринг в ночном зале казался забытым временем. Полумрак обволакивал пространство, словно оставлял его вне реального мира. Лишь тусклый свет прожекторов над центром площадки выхватывал из темноты потрепанные канаты. Воздух был плотным от пота, металла и старых стен. Сынджун уже стоял посреди ринга, босыми ногами крепко упираясь в пол. Его плечи были расслаблены, дыхание размеренным, будто он только что закончил медитировать. Но в каждом его движении чувствовалась собранность. Он встряхнул руками, как всегда перед боем, будто стряхивая с себя всё лишнее. Ыйгём поднялся на ринг с характерной небрежностью. Его движения были резкими, чуть дергаными, будто он сам ещё не решил, куда направить своё напряжение. Сынджун атаковал первым – чистый джеб, точный, как метроном. Ыйгём лишь частично уклонился, удар скользнул по щеке, оставив горячую полосу боли. Вместо ответного контрудара он коротко фыркнул и снова встал в исходную позицию. Они крутились вокруг друг друга, как хищники, выбирающие момент для решающего броска. Каждый шаг, каждый поворот головы, всё было частью игры, где никто не хотел показать слабость. Первый настоящий удар Ыйгёма пришёлся в корпус. Не техничный, не идеальный – просто ярость, вложенная в кулак. Сынджун моргнул, но не отступил. Он блокировал следующий удар, затем ещё один, и вдруг рванул вперёд сам, заставляя Ыйгема отступить на несколько шагов. Удары стали быстрее. Апперкот, хук, двойной свинг, они двигались, как танец, в котором каждый элемент мог стать последним. Сынджун бил холодно, расчётливо, с хирургической точностью, тогда как Ыйгём действовал как буря – беспорядочно, но с такой силой, что даже самые случайные удары находили цель. Их лица были покрыты потом, дыхание сбилось, но ни один не позволял себе замедлиться. Пальцы судорожно сжимались в кулаки, мышцы горели, но боль была частью процесса. В какой-то момент Сынджун ошибся. Малейшая задержка в движении, и Ыйгём воспользовался этим. Он сделал шаг в сторону, уводя корпус, и мощным хуком выбил воздух из противника. Сынджун согнулся пополам, но не упал. Вдруг усмехнулся. Это была не улыбка, а предупреждение. — Кого ты представляешь? — прохрипел он, ловя дыхание. — Отца?  Ыйгём резко дёрнулся, пытаясь вырваться, но Сынджун схватил его за волосы. Боль взорвалась в затылке, когда рука противника сжалась в крепкий кулак, запутавшийся в тёмных прядях. — Заткнись, — прошипел Ыйгём. Сынджун не отпустил. Он рванул голову Ыйгёма к себе, и в следующую секунду их губы столкнулись. Первое прикосновение было жестоким. Сынджун врезался в него так, будто хотел раздавить, разломить. Зубы стукнулись, вкус крови растёкся по языку, смешавшись с солью пота. Это не был поцелуй – это была атака, вторжение, захват. Ыйгём инстинктивно вскинул руки, чтобы оттолкнуть, но Сынджун впился пальцами в его челюсть, разворачивая лицо так, как ему нужно. Он не спрашивал, не просил – он требовал. И Ыйгём, вместо сопротивления, внезапно поддался. Он не отстранялся. Он не закрывал глаза, не смягчался. Напротив, он впился в поцелуй с той же яростью, с какой дрался. Губы, зубы, язык – всё стало оружием. Они дышали друг другом, как враги, которые вдруг поняли, что могут быть союзниками. Сынджун отпустил его челюсть, чтобы схватить за плечо, но Ыйгём уже не давал ему шанса отойти. Он стал напирать сильнее, почти насильно, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не мог высказать словами – гнев, боль, желание разрушить и создать заново. — Ты вообще... — Сынджун оторвался, тяжело дыша, его голос осёкся, — нормальный? Ыйгем ухмыльнулся, его глаза блестели, как у человека, давно переставшего слушать разум. И, не давая времени на размышления, он снова жадно потянул Сынджуна к себе.  Кровь с разбитой губы смешалась со слюной, солёный привкус металла разлился по рту, когда Сынджун сжал его челюсть, впиваясь зубами в нижнюю губу. Ыйгём резко оторвался от поцелуя, их губы разъединились с почти болезненным хрипом. По коже его лица стекали капли пота, смешанные со следами крови. — Помнишь, как в туалете ты сказал мне встать на колени? — Голос сорвался на хриплый шёпот. — Чтобы я извинился. Сынджуна будто окатило ледяной водой. На долю секунды его тело застыло. — Я же говорил, тогда я вел себя как идиот, — он попытался отстраниться, но Ыйгём поймал его запястье.   — Меня это возбудило, — выдохнул он, и эти слова вырвались из него, как пуля из ствола. — Я часто вспоминал эту сцену. Можешь снова попросить. Тишина нависла над ними, как тяжёлое покрывало. Где-то далеко, в темноте зала, капала вода – одинокий, равномерный звук, будто время само считало удары сердца.  Сынджун медленно выпрямился, тень от ресниц скрывала его глаза. Когда он заговорил, голос был низким, обволакивающим – совсем не таким, как тогда, в школьном туалете.   — Встань на колени, Ыйгём. И он опустился. Каждый сантиметр его тела двигался будто в полусне, не по собственной воле, а под действием чего-то большего, кажется, давнего желания, невысказанного обещания или наконец разрешённой боли. Медленно, как в трансе, ладони сжали бедра Сынджуна.   Темнота спортзала сгущалась вокруг них, воздух был пропитан запахом пота, смешанным с едва уловимой металлической горечью крови. Где-то глубоко в этом воздухе витало что-то ещё – нечто электрическое, почти осязаемое. Напряжение, которое не исчезло после драки, а только усилилось, переродилось в нечто другое. Ыйгём стоял на коленях, голова слегка запрокинута вверх, глаза темные, почти черные в тусклом свете неотрывно смотрели на Сынджуна. — Возьми меня за горло. Сынджун медленно протянул руку. Его пальцы грубые, с костяшками, покрытыми мелкими шрамами от ударов, коснулись шеи Ыйгёма сначала легко, почти нежно. Шея под его прикосновением была горячей, как будто изнутри его тело пылало. Тонкая кожа чуть ниже уха вздрагивала от каждого движения Сынджуна, а под ней четко проступал ритм – быстрый, дерганый пульс, отдающийся в горле. Сердце билось так, будто готово было вырваться наружу. То ли от страха. То ли от желания. — Так? — Сынджун слегка сжал ладонь, чувствуя, как глотательные мышцы напряглись под его пальцами.   Ыйгём закрыл глаза, его губы приоткрылись в беззвучном стоне.   — Сильнее. Сынджун медленно сжал пальцы. Под его ладонью ощущалась каждая пульсация вены – быстрая, почти лихорадочная. Он чувствовал, как гортань Ыйгёма дернулась в попытке сделать глоток воздуха – мелкое, почти незаметное движение. Тогда он усилил хватку. Ыйгём не сопротивлялся. Не дергался. Только кожа на шее слегка напряглась под прикосновением, мышцы замерли в ожидании. — Ты в порядке? — Сынджун ослабил хватку, но не убрал руку.   Ыйгём медленно убрал его руку с шеи, пальцы скользнули по влажной коже. Без слов он откинулся назад, взгляд, горячий и требовательный, впился в Сынджуна.   — Сядь на меня и души сверху, — прошептал он, и голос его дрожал, но не от страха. Сынджун замер на мгновение, его взгляд скользнул вниз, к явному возбуждению Ыйгёма, и что-то в его глазах изменилось – насмешка уступила место чему-то более темному, более голодному.  — Ты и правда больной, — пробормотал он, но уже опускался сверху, его бедра сомкнулись по бокам талии Ыйгёма, колени уперлись в пол.  Его ладони снова обхватили горло. Большие пальцы легли на кадык, остальные – вдоль напряженных мышц шеи. Ыйгём выгнулся под ним, глаза закатились, пальцы впились в бедра Сынджуна. Его дыхание стало прерывистым, губы дрожали, но в них читалось не страдание – экстаз.  Сынджун наклонился ближе, чувствуя, как под ним все тело Ыйгёма напряглось, как пульс бешено стучит под его пальцами. Он ослабил хватку, но Ыйгём тут же схватил его запястья.  — Не останавливайся, — прошептал он, и в его голосе была мольба, приказ, признание – все сразу.  И Сынджун не стал.  Зрачки Ыйгема расширились, превратив глаза в черные бездны, веки задрожали, когда пальцы Сынджуна слегка сжались сильнее. Тело выгнулось в неестественной дуге, мышцы напряглись до дрожи, ногти впились в бедра сверху. В горле стоял медный привкус, сознание затуманилось, но где-то в глубине, в самых потаенных уголках разума, вспыхивали искры невыразимого наслаждения. Дыхание превратилось в хриплые, прерывистые всхлипы, когда волна за волной накатывала от кончиков пальцев до самых пят. Внезапно все мышцы свело судорогой - тело вздрогнуло, выгнулось еще сильнее, и на секунду Ыйгёму показалось, будто его бьет током. Губы дрожали, из полуоткрытого рта вырвался глухой, отчаянный стон, когда оргазм накрыл с неожиданной силой, оставив после себя лишь липкое тепло между их телами и бешеный стук сердца в ушах. Сынджун разжал пальцы, наблюдая, как на бледной шее медленно проступают красные отпечатки его рук.