Руки на моей шее

We ignore refused consent

Мы пренебрегаем разрешением, которого не получили.

Animals do not repent

Скоты не сожалеют.

Courtesy to intervene

Учтивое вмешательство

Weathered down my selfish needs

Ослабило мои эгоистичные потребности. I suffocate

Я задыхаюсь

And promise me you won't resuscitate

Пообещай мне, что не будешь меня реанимировать.

And if I change my mind it's far too late

А если я вдруг передумаю — уже слишком поздно.

Crystal Castles – Suffocation

***

Сынджун никогда не понимал, почему его тянет к Ыйгёму. Вернее, понимал, но не хотел признаваться даже самому себе. Это было как зуд под кожей – необъяснимый, навязчивый, обостряющийся в самые неподходящие моменты.   Когда он увидел Ыйгёма в школьном туалете, того самого заучку с безупречными оценками и пустыми глазами, он почувствовал что-то вроде отвращения. Но не к нему. К себе. Потому что в тот момент, когда его кулак врезался в живот Ыйгёма, а тот, вместо того чтобы заплакать, оскалившись выпрямился, Сынджун увидел в нем свое эхо. Ыйгём был всем, чем Сынджун боялся быть – открыто сломанным, демонстративно нестабильным, нарочито беззащитным в своей ярости. Он не прятал свои шрамы, не притворялся нормальным, не делал вид, что боль – это что-то постыдное. Он принимал ее как должное, как воздух, как данность. И в этом было что-то... освобождающее.   Сынджун ненавидел себя за то, что ему нравилось видеть, как Ыйгём разваливается на части. Не просто нравилось – он жаждал этого. Когда его пальцы смыкались на этой хрупкой шее, он ловил тот самый момент – секунду между жизнью и смертью, когда глаза Ыйгёма становились стеклянными, губы приоткрывались в беззвучном крике, а тело напрягалось в последнем, отчаянном порыве. В этот миг Сынджун чувствовал себя богом. И самым ничтожным существом одновременно.   Потому что Ыйгём позволил ему то, что никто и никогда не позволял – терять контроль.   Он, всегда такой расчетливый, такой сдержанный, такой "нормальный", с ним мог позволить себе быть монстром. И Ыйгём не боялся, не осуждал, не отворачивался. Наоборот – он требовал этого, жаждал, выпрашивал с какой-то болезненной, почти детской настойчивостью.   Тогда, уже после, когда они сидели в раздевалке, покрытые потом, кровью и чем-то еще более липким, Сынджун ловил себя на мысли, что это неправильно. Что так нельзя. Что однажды он перейдет черту, за которой уже не будет пути назад.   Но потом он смотрел на Ыйгёма – на его перепачканное кровью лицо, на синяки, которые он сам оставил, на губы, растянутые в улыбке, – и понимал: пути назад и так не было.

***

В дверь постучали, стук прозвучал спокойно, размеренно - будто по заранее условленному сигналу. Сынджун, сидевший на диване с книгой на коленях, бросил последний взгляд на страницу, которую так и не осилил, аккуратно положил на стол и медленно встал. Дверь скрипнула, когда он её открыл. Школьная форма гостя помята и чуть потемнела от дождя, края рукавов намокли, а ботинки были покрыты дорожной грязью. — Зачем позвал? — спросил он, не переступая порог.   — Родители через час вернутся, — сказал Сынджун вместо ответа, отводя взгляд к окну, где дождь стучал по стеклу. — Так что, если собираешься сказать «нет», то лучше сразу разворачивайся. Ыйгём замер на секунду. Потом резко шагнул внутрь, дверь захлопнулась за ним. И в следующий момент Ыйгём уже был прижат к стене. Их губы столкнулись грубо, ни нежности, ни прелюдий. Зубы Сынджуна  впились в нижнюю губу друга, тот ответил тем же, руки уже тянули вниз лямку рюкзака, срывали рубашку.   — Кровать, — прошипел Сынджун, отталкивая его в сторону спальни.   Ыйгём очутился на одеяле, Сынджун сел верхом на бёдра друга, пригвоздив его к матрасу весом своего тела. В руках – подушка. Простая, с потертым чехлом, пахнущая дешёвым кондиционером.   — Не дёргайся, — предупредил он. Подушка коснулась лица Ыйгёма, прижавшись к нему, словно обещание сна. И в тот самый миг Сынджун почувствовал это - власть. Не ту, что дают деньги или положение, не ту, что держится на страхе или законах, а древнюю, первобытную, как у богов, что решают, кому дышать, а кому - исчезнуть во тьме. Он держал в руках самое простое и незаменимое: право дышать. А Ыйгём добровольно даёт ему этот дар. Ыйгём напрягся, но не сопротивлялся. Его пальцы впились в простынь, ноги вытянулись в струнку. Воздух под тканью быстро заканчивался. Сынджун наблюдал, как его грудь судорожно вздымается. Он чувствовал это – момент, когда инстинкты перебивают разум, когда тело начинает бунтовать.   — Плохой мальчик, — он провёл ладонью по выпуклости в брюках Ыйгёма, наслаждаясь тем, как тот дёрнулся.   Ответом был лишь хриплый звук – попытка вдохнуть сквозь ткань.   Сынджун расстегнул ширинку, высвобождая его член. Кожа была горячей, напряжённой, капли смазки уже проступили на головке. Он сжал его в кулак, начав медленные, размашистые движения. Ыйгём затрясся. Его бёдра дёргались вверх, пятки скользили по простыни. Но Сынджун не ослаблял хватку – ни на подушке, ни на его члене. Сынджун чувствовал каждую дрожь под собой, каждое судорожное вздрагивание мышц, каждый безумный удар сердца, отдававшийся в его ладонях.   Ыйгём начал выгибаться, его живот вздрагивал. В глазах поплыли тёмные пятна, пальцы судорожно сжали бёдра Сынджуна.   Оргазм подкрался неожиданно – волной, огненной и всепоглощающей. Когда Сынджун сжал его член сильнее, Ыйгём затрясся. Тело вздрогнуло, сперма вырвалась толчками, пачкая живот. В тот же момент его сознание провалилось – не в обморок, но в туманную пустоту, где не было ни звуков, ни мыслей, только белое, жгучее ничто.   Сынджун резко сорвал подушку. Воздух хлынул в лёгкие Ыйгёма - острый, жгучий, как первый вдох новорождённого. Тело его содрогнулось в судорогах, дыхание вырывалось обрывистыми хрипами. Пальцы, вцепившиеся в Сынджуна, не разжимались, словно боясь, что тот исчезнет.   — Дыши, — приказал Сынджун, но сам не отпускал его член, выжимая последние капли.   Ыйгём не мог вымолвить ни слова. Только глубокий, содрогающийся вздох вырывался из его груди, перемешанный с прерывистым дыханием и тихим, почти невидимым стоном. Его глаза закатывались словно под тяжестью нахлынувшего блаженства. Губы дрожали, но не от страха или боли, а как будто пытались удержать внутри ту новую, острую сладость, которая разлилась по телу. А Сынджун смотрел. Не отводя взгляда, он ловил каждое движение этого лица - теперь уже расслабленного, чуть порозовевшего, измученного, но такого живого. Он запоминал это выражение - несмелое, благодарное, до боли честное, будто человек впервые ощутил себя настоящим. Ыйгём отдышался не сразу – сначала его грудь судорожно вздымалась, кашель рвал горло, а пальцы всё ещё впивались в бёдра Сынджуна, будто боясь, что тот испарится, если отпустить. Но постепенно воздух перестал жечь лёгкие, а в глазах рассеялся туман.   Он приподнялся. Сынджун всё ещё сидел на нём, его вес пригвождал Ыйгёма к кровати. Он опустил глаза. В штанах выпирало явное возбуждение. — Что, возбудился от этого зрелища, извращенец, — голос звучал хрипло, но в нём уже вернулся привычный язвительный оттенок. Сынджун не ответил. Просто усмехнулся, как будто говорил: Ты же знаешь ответ. Ыйгём не срезал дистанцию одним рывком. Его пальцы скользнули к ширинке, она разошлась, обнажая полоску кожи ниже живота. Ткань брюк открыла доступ к трусам, и он потянул их вниз одним движением. Пальцы Ыйгёма обхватили член Сынджуна с почти хирургической точностью – не лаской, не нежностью, а расчетливым давлением. Кожа под его ладонью была горячей, натянутой, пульсирующей в такт учащенному сердцебиению. Он чувствовал каждую прожилку, каждый неровный изгиб, каждый прерывистый толчок вены, когда кровь приливала к головке.   — Плохой мальчик, — прошептал Ыйгём, передразнивая. Его большой палец провел по проступившей капле на прорези, собрал ее, размазал по всей длине, сделал движения еще более плавными, скользкими. Сынджун замер, его бедра дрогнули, но он не подал вида. Только стиснул зубы, впился взглядом в потолок, будто ища там точку опоры. Ыйгём ускорился. Не резко, а постепенно, как будто подкручивал гайки – с каждым движением чуть сильнее, чуть быстрее, чуть безжалостнее. Подушечка большого пальца давит на уздечку, провоцируя резкие судорожные толчки бедер.   — Черт... — его голос сорвался, низкий, хриплый. Ыйгём почувствовал, как напряглись мышцы живота под ним, как сжались его пальцы на простыне, как закатились глаза. И в этот момент он сжал его еще сильнее, замедлился, дразняще, выжидающе. — Кончай, — приказал он. Сынджун вздрогнул всем телом, его спина выгнулась, шея напряглась, челюсть сжалась до хруста.   Первая волна вырвалась тихо, беззвучно, лишь густая теплота на животе Ыйгёма. Вторая – уже с хрипом, с прерывистым стоном, с непроизвольным толчком бедер вверх. Третья – судорожная, последняя, когда его тело обмякло, сдавшись окончательно, опустив голову на плечо друга. — Вот и все, — прошептал он, вытирая ладонь о простыню. Ыйгём сбросил Сынджуна с себя, будто стряхивая не только его вес, но и всё, что только что произошло. Тело протестовало: мышцы ныли, будто после долгой битвы, в висках глухо стучала боль, но он не обращал внимания - так же, как игнорировал голос внутри, который просил остановиться. На автомате натянул рубашку, запутавшуюся в складках, будто отпечаток того беспорядка, что царил в голове. Мятая ткань легла на плечи непривычно чужой, будто одежда больше не знала своего хозяина. — Родители твои скоро придут, — бросил он через плечо. Сынджун лениво поднял голову, всё ещё полураздетый, прислонившись к изголовью. Его пальцы медленно проводили по собственному животу салфеткой, стирая остатки влаги.   — Ты знаешь, что это ненормально, да? — Ыйгём резко повернулся, его голос звучал хрипло.   Сынджун, всё ещё лежа на кровати, поднял бровь:   — Что именно? — Все это. Чем мы занимаемся. — А тебе точно хочется сейчас об этом говорить? — Я бы вообще предпочел об этом не говорить. Пусть все останется так, как есть сейчас. — Знаешь, я думал об этом, если быть честным. Иногда мы боимся исцеления больше, чем страдания. Потому что без боли надо учить себя жить заново. — Будто это так просто, — Он окинул друга печальным взглядом. —Пока, Сынджун.  Ыйгём поднял с пола рюкзак и вышел за дверь. Спускаться по лестнице было тяжело, ноги еще дрожали. Слова Сынджуна не давали расслабиться, будто лезвие ножа, замершее над открытой раной - не ударив, но уже причинив боль. «Без боли — надо учить себя жить заново». Первая мысль пришла, как удар под дых: Это ложь. Он не боится исцеления. Он просто... не верит в него. Как можно забыть? Как можно отпустить? Как осмелиться начать всё сначала, когда за спиной урна, где лежит кусочек тебя самого? Какое право он имеет на покой, когда брат теперь - лишь пепел в холодной урне, тихий след того, кем он был. Только пыль, которую можно развеять одним вздохом. Кто дал Сынджуну право говорить об этом, будто это просто - перестать? Ведь боль это единственное, что связывает их сейчас. Единственное, что напоминает: он был. Он жил. Он любил. И он виноват. Но вторая мысль ударила ещё больнее. А если он прав? Представить себя без этой давящей тяжести в груди, без ежедневного ритуала самонаказания - всё равно что представить себя в пустоте. Без опоры. Без границ. Без имени. Кто он тогда? Чем заполнит эту пропасть, если не болью? Он всегда знал ответ: боль - это справедливость. Боль - это память. Боль - это цена.  Третья мысль пришла как предательство: Если он исцелится... это будет значить, что достаточно наказан. Что можно отпустить. Что можно простить. Что долг погашен, больше не нужно платить. А это невыносимо. Простить - значит признать, что прошлое закончено. Что вина не вечна. Что он достоин дышать, когда другой этого не может. Что он имеет право быть живым. Он подумал о том, как пальцы Сынджуна смыкаются на его горле и мир наконец обретает четкие границы. Удушье - единственное, что пробивается сквозь толстый слой апатии, накрывающей его уже который год. Он знает, что это ненормально. Но. Чувство контроля. Странный парадокс — чтобы ощутить власть над собой, он должен отдать ее кому-то другому. Сынджун становится тем, кто решает, сколько воздуха ему нужно, когда можно дышать, а когда терпеть. И в этом есть ужасная свобода. Наказание. Где-то в глубине души Ыйгём уверен - он заслуживает этого.  Страдание очищает. Это не молитва, не философия. Это знание, въевшееся в кости. Каждый шрам, каждый синяк, каждый момент нехватки воздуха - плата. Возможность сказать: Вот, я страдаю. Разве этого недостаточно? Но никогда не достаточно.   Доказательство. Когда нехватка воздуха заставляет сердце бешено колотиться, когда в глазах темнеет, а тело борется за жизнь - он наконец чувствует. Он знает, что жив, что существует. Ыйгём медленно опустил ресницы, снова погружаясь в воспоминание, как пальцы, твёрдые, уверенные, почти жестокие, обхватывали его шею. Сынджун не задавал вопросов. Он не спрашивал: За что? Зачем? Не требовал оправданий, не просил объяснений. Он просто принимал. Принимал его гнев - горячий, рвущийся наружу, как бурлящий поток. Принимал его ненависть - направленную и в мир, и в самого себя. Принимал даже эти отчаянные, почти безумные попытки уйти, исчезнуть, раствориться в воздухе, будто жизнь для него была невыносимо тяжела.   Для Ыйгёма было легче, странно, но именно так, - чувствовать чужие руки на своём горле. Руки, полные силы, уверенности, решимости. Лучше это, чем собственные ладони - дрожащие, слабые, преданные, неспособные наказать. Лучше чужая ярость - пусть даже разрушающая, страшная, чем эта бесконечная, тихая пустота внутри. Та, что подтачивала изнутри, высасывала свет, глотала надежду и оставляла лишь эхо одиночества. Пустота, которая не кричала, не билась в истерике, а терпеливо ждала, свернувшись где-то в груди, холодная и терпеливая, как зима.