Тьма улыбается мне

      Мы уходили все дальше от деревни. Глядя на небо, я заметила, что вороны не остались кружить над домами, а последовали за нами. То ли оберегая, то ли ища удобного случая напасть. Черт знает этих птиц.       Дорогу до поляны я не помнила — была там от силы пару раз. Что там делать? Мальчики раньше играли там в футбол, а меня это никогда особо не интересовало. В лесу были более интересные места, но они были куда дальше от деревни. К тому же, я не уверена, что все из них действительно существовали, потому что почти обо всем я узнала от местных мальчиков, а они могли и приврать.       Я помнила рассказы о лесном заброшенном кладбище, где закапывали преступников и еретиков. Был еще мертвый белый дуб, в который когда-то ударила молния. В нем было большое дупло и, согласно страшилкам, оттуда каждую полночь вылезал покойник. Многочисленные лесные бочаги, где дети любили ловить лягушек, — я видела несколько таких. В бочагах, конечно, тоже были мертвецы. Если послушать местных, этот лес — кладезь всякой бесовщины, и там чуть ли не под каждым пнем был чей-то труп. Откуда взять столько неупокоенных в маленькой деревушке? Если верить рассказам, то можно подумать, что в лесу умирало больше, чем жило в деревне.       Во всех таких местах есть свои байки, у провинциальных жителей богатая фантазия. Можно было бы оставить свои страхи насчет леса в детстве, но я лично поучаствовала в потенциальной страшилке, так что лезть в чащу мне не слишком хотелось.       Пройдя пустырь, где детьми мы когда-то жгли костры (что-то мне подсказывает, что после смерти Игоря эти мероприятия больше не повторялись), мы зашли в лес. Меня не покидало чувство тревоги. Из-за макушек деревьев, почти целиком заслоняющих небо, я не могла точно сказать, где вороны.       В лесу было довольно прохладно. Сначала это было даже приятно — после почти тридцатиградусной жары-то. А потом мои ноги покрылись мурашками. Та бабуля в чем-то была права: следовало надеть штаны. Теперь еще и клещей соберу, наверное…       Матвей все о чем-то трещал с Марком, а я и не вслушивалась. Как будто я шла в полном одиночестве. Уши концентрировались на пении птиц, стрекотании каких-то насекомых в траве и карканье. Далеко. Можно немного расслабиться.       — Яр! — Мгновенно среагировала на свое имя. Как хорошо, что у нас есть такой удобный рефлекс. — Расскажешь, как выглядел труп? Ты мне никогда не говорила.       Какой же тупой мелкий…       — Было темно, я не разглядывала. — Я пнула какой-то несчастный камень. — Вовремя ты его припомнил, придурок.       Очень хотелось вместо этого отвесить Матвею подзатыльник и не отвечать ничего. Ему точно нельзя становиться следователем, потому что у всех свидетелей после его допросов останется бо́льшая травма, чем от увиденного преступления.       Марк неловко молчал, держа руки в карманах. Решил не вмешиваться на этот раз, на том ему спасибо.       Дорога пошла вниз, и я начала различать шум воды. Я пнула камень в финальный раз, и он упал в воду со смачным плеском. Мы пришли к ручью.       Не знаю, как большинство людей представляют ручей, но у меня всегда возникает в памяти именно этот. Широкий и шумный. Он тек между больших мшистых камней, пропитанных влагой. Однажды я поскользнулась и упала в этот ручей. Я тогда была маленькой и чуть не утонула, потому что, как ни пыталась, не могла достать ногами дна.       Сейчас он не выглядел таким могучим, каким я его видела в детстве. Хотя, думаю, глубина там примерно мне по грудь или даже по шею.       Наверное, это все-таки было ближе к маленькой речке, чем к ручью.       Мы прошли по поваленному трухлявому дереву — семь лет назад мы проходили по нему же, так что никакого доверия к этому импровизированному мосту у меня уже не было.       В этот раз померить глубину ручья мне не довелось, так что мы пошли дальше. По моим воспоминаниям, до поляны оставалось совсем немного.       — Здесь рядом мертвый дуб, потом еще к нему сходим… А там рядом бочаг, можем еще туда… — Матвей, кажется, распланировал весь ближайший день.       — У нас чуть больше часа, мы не успеем все посмотреть, — заметил Марк. Я хотела высказать то же самое, но менее мягко.       — Успеем! — Матвей посмотрел на свои умные часы — он их очень любил и везде таскал с собой. — Прошло меньше двадцати минут, еще куча времени.       — У нас на дорогу туда-обратно в общем уходит сорок минут. А ты еще хочешь весь лес оббежать.       Пока эти двое считали минуты и спорили, я заметила, что между деревьев проглядывают дома. Там… Деревня?       — Мне кажется, мы не туда пришли. — Я остановилась и ткнула пальцем в просвет. — Дома видите? На поляне их точно не было.       — Ну не могли же мы заблудиться, — не согласился Матвей. Ему лишь бы со мной поспорить. — Тебе что угодно привидится с твоим-то зрением.        — Но дома есть, — согласился Марк. — У меня со зрением все хорошо.       — Я вообще не помню, чтобы здесь так близко была какая-то деревня. — Я поправила очки, немного успокоившись. Это не могло быть галлюцинацией, я же не одна это вижу.       У меня слегка заложило уши, и сквозь шум леса начали пробиваться крики людей. Я напряглась.       Матвей и Марк ничего такого не слышали. Матвей точно бы что-то сказал, если у него была бы похожая проблема. Опять оно, значит. Теперь это на усталость уже не спишешь. Я хоть и не выспалась, но в сон меня не рубило, как в прошлый раз.       Еще и вороны начали каркать. Теперь ближе.       — Давайте уйдем?       — Давайте глянем?       Мы с Матвеем посмотрели друг на друга, а потом на Марка. Он не ожидал, что от его решения все будет зависеть, поэтому застыл в панике.       — Я не знаю, решайте сами.       Как удобно.       — Это очевидно не поляна, что нам вообще делать в чужой деревне?       — А ты что, даже посмотреть не хочешь? Это же круто!       — Чего крутого? Это просто населенный пункт, у нас такой же.       Но брат был настойчивым, а я все-таки решила, что, если просто глянуть и уйти, ничего не случится. Марку было все равно, а если и нет, то он это очень хорошо скрывал.       Мы вышли наконец из леса и пошли в сторону деревни. Тревога сворачивалась в животе холодной змеей. У меня заныли кончики пальцев, как если бы из них брали кровь для анализа. В домах были пустые темные окна без стекол. Дороги заросли травой. Все дома были деревянными, слишком старыми даже для деревни, покосившимися и обгоревшими.       — Не похоже, что здесь кто-то живет, — подтвердил мои опасения Марк. Почти шепотом.       — Эй! Есть кто-нибудь? — крикнул Матвей.       Мы с Марком как-то негласно решили говорить в разы тише, чем обычно. Только Матвей как был безбашенным балбесом, так и остался. Кто будет в таком месте орать? Жить ему надоело. Тут уж я себя держать в руках не стала, подскочила к брату и треснула ему по затылку.       — Ты придурошная?       — А ты чего орешь? Родители только меня воспитывали? — прошипела я. — Ведешь себя, как детсадовец.       — Это точно та поляна, — вдруг сказал Марк. Мы с Матвеем уставились на него и тут же передумали грызть друг другу глотки. — Вот там дерево, в которое била молния. — Чуть дальше над кронами деревьев и правда возвышались голые ветки мертвого дуба. — Только здесь нет осины. На поляне была осина, помните же?       В его голосе промелькнулао сомнение.       — Простите за идиотский вопрос, но откуда тут тогда целая заброшенная деревня? — я перестала игнорировать слона в комнате. — Ее здесь вроде как не было, если у меня все нормально с головой.       — Ну, это уже спорно, — брякнул Матвей, за что тут же огреб второй подзатыльник. Не до шуток сейчас.       — Теперь мы точно должны на это посмотреть. Не каждый день такое, — с неожиданным азартом предложил Марк. У него аж глаза загорелись.       Слишком долго он дома сидел. Совсем мозги набекрень.       Мы прошли в глубь деревни. Марк и Матвей крутили головами, а я все глядела на небо. Вороны зловеще кружили над нами и перебрасывались короткими сиплыми вскриками.       Ни одного дома, хоть отдаленно похожего на жилой, мы не увидели. Казалось бы, рай для бомжей, но и их здесь вроде как не было.       — Странно, так близко к деревне, а я до этого никогда не слышал об этом месте, — пробормотал Марк.       — Здесь так тихо, — заметила я внезапно даже для самой себя. Это просто крутилось у меня в голове и слетело-таки с языка.       Птицы пели где-то далеко, в лесу, а здесь их почти не было слышно. Стояла гробовая тишина, слышны были только наши шаги и разговоры. Вороны голосили где-то наверху. И крики — они все еще были, или уже утихли? Этого я не могла сказать точно, потому что они звучали совсем на периферии сознания и мне не удавалось за них уцепиться.       Я сунула руку в карман, проткнула ногтем блистерную упаковку, достала и бросила в рот леденец. Пальцы стали неприятно липкими.       Сделав пару фоток деревни, я подумала, что с экрана она выглядит еще более жутко. Хоть и при свете яркого солнца, она производила какое-то неприятное впечатление, от которого еще на какое-то время оставался осадок.       Мы заглянули в несколько домов. Марк и Матвей — из любопытства, а я просто не хотела оставаться одна снаружи. Вороны не давали мне покоя, и мне казалось, что стоит мне остаться одной, как они на меня кинутся.       Внутри не было ни единого следа человека. Никакого вандализма, никакого мусора.       В домах все стояло на своих местах, что еще более удивительно — если бы хоть кто-то до нас здесь был, он бы точно нашел, что украсть. Казалось, будто люди просто бросили все и ушли куда-то в лес. И предварительно подожгли свои жилища. Вся деревня явно пострадала от пожара. Некоторые дома даже сгорели полностью, остался лишь каркас, а некоторые просто немного обгорели. Чем дальше мы продвигались, тем больше было сгоревших домов.       Мы почти все время молчали. От этого было еще неуютнее. Иногда мы пытались шутить, чтоб развеять эту атмосферу, но получалось крайне неловко. Шутки улетали в пустоту, мы нервно смеялись и снова надолго замолкали.       — А вы заметили, что ни в одном доме не было паутины? — вдруг сказала я, когда мы зашли в очередную заброшку.       — И что? — спросил Матвей, тут же начав внимательно оглядывать углы. До меня ему бы это и в голову не пришло.       — Просто факт.       — Странно это, — констатировал Марк. Капитан очевидность.       В глубине деревни стояла церковь. Небольшая, всего с одним маленьким куполом и сделанная из темных досок. Тоже заброшенная, но почему-то меньше всего пострадавшая от пожара.       Мы, не говоря ни слова, решили зайти в нее. Марк, игнорируя, что здание заброшено, перекрестился три раза — на подходе, на ступенях и в дверях. Я с Матвеем обошлись без этих формальностей. Уже на ступенях я почувствовала, что не хочу заходить. Крики на грани слуха усилились. Теперь, когда кроме них и карканья ворон не было ничего, они сводили меня с ума.       В церкви все было, как в других: кругом иконы, на стенах и потолке нарисованы святые и архангелы, посередине — иконостас и закрытые врата, ведущие в алтарь. Только какое-то все было... Древнее, наверное.       Почти сразу мы расслышали чье-то бормотание в дальнем конце церкви. Похоже на молитву, хотя в слова я не вслушивалась. Меня как током прошибло, Марк застыл, а Матвей с его вечным шилом в жопе побежал проверять.       Мы неуверенно пошли за ним. У меня ноги не гнулись. Было ощущение, будто из меня моментально выкачали всю кровь, но это было не так — она пульсировала в моих ушах в такт частому биению сердца.       Марк взял меня за плечо, а я даже не стряхнула его руку. Не до этого было. Я только слегка вздрогнула от его прикосновения. Наверное, ему и самому было страшно.       — Слышишь молитву? — почти неразборчиво спросил Марк. Я кивнула. Ему пришлось наклониться к моему уху, чтобы я поняла все, что он говорил дальше. — Я ее первый раз слышу. Наверное, такой вообще нет. Я с тетей много на богослужения в соседнюю деревню ездил, и сборник молитв сто раз видел — нет там такого. Да ты в слова-то вслушайся!       Но последовать его совету у меня не получилось. В том конце церкви прекратилось бормотание. От этого у меня откуда-то появились силы, и я рванула туда. Марку пришлось бежать за мной.       Я уже ожидала увидеть бездыханное тело мелкого, а рядом какого-нибудь кровожадного упыря, но обошлось без этого. Матвей стоял рядом со священником в черной рясе и о чем-то болтал на довольно позитивных интонациях.       Священнику было на вид лет шестьдесят, но по нему вообще было сложно понять точный возраст. Выглядел, как абсолютно классический поп — седые волосы, завязанные в хвостик, белая борода, морщины на лице, старческие руки с торчащими венами и достаточно неагрессивная мимика. Непохоже, чтобы он собирался сейчас убивать моего брата. Единственное, что выбивалось из образа, — грязные повязки на запястьях и шее. Вряд ли священник увлекается селфхармом, но кто ж его знает.       — Здрасьте, — сказала я. Прозвучало как-то не очень. Не знаю, как принято здороваться со священниками. Меня по храмам не особо водили, только по крупным православным праздникам.       — И вам здравия, отроки, — проговорил поп. Они разве все так странно разговаривают? — Якоже вы сюда пришли?       Я не очень поняла, что он только что сказал. Можно он переключит раскладку после своих молитв на нормальный язык?       — Ну мы… Ходили тут, а здесь церковь. Ну… Грех не зайти, как говорится. — Да лучше бы я молчала. Мою попытку в юмор встретили никак. Примерно так же на мои шутки в школе реагировали.       — Да. Мы, наверное, пойдем. — Марк взял моего брата чуть ли не в охапку и повел к выходу. — Не будем вам мешать. Хорошего дня.       Я пошла за ними.       — Ну идите, идите ж, — улыбнулся священник и продолжил молитву.       Мне-таки предоставился шанс узнать, что ж там ужасного такого разобрал Марк. Я остановилась, чтобы немного погреть уши, как выражалась моя бабушка, когда я подслушивала взрослые разговоры.       Церковнославянского языка (или на каком там языке молитвы читают?) я не знала и ни слова не поняла. Хотя от языка богослужения там было немного. Лучше будет сказать даже так: там вообще не было ни единого понятного слова. Единственное наиболее подходящее сравнение — это было, как будто этот русский священник внезапно начал молиться на латыни, еще и задом наперед. Какой-то он некомпетентный.       Поглядев на икону, на которую он молился, я поняла, что она не дорисованная. И поняла, почему Марк так быстро спохватился и вышел. Это явно не было похоже на святого. Я слышала про адописные иконы — это когда первым слоем рисуют какого-нибудь демона или даже Сатану, а вторым слоем рисуют святого. Вот как раз эта была чем-то подобным.       Нижняя половина была, в целом, похожа на классического святого, насколько можно было понять по ногам. А на верхней было существо. С моего места было не разглядеть — я все-таки «ушла» и подходить ближе, чтобы выдать свое присутствие, не хотела. Что-то белое. Волосы — как седая копна, а лицо пугающе бумажного цвета, странно вытянутое, и даже будто не лицо — точно не человеческое.       Я понимала, что мальчики уже ушли и, наверное, странно, что я так надолго задержалась здесь — на меня непохоже, за мной праведной веры не наблюдалось никогда. Но что-то заставило меня остаться. Эта икона. Она была какой-то ужасной тайной, а я что, просто возьму и уйду? Могла бы у Марка спросить, конечно, но представить с его слов — не то же самое, что лично увидеть.       Я, по возможности бесшумно, подошла ближе и поправила очки. Священник еще не заметил, значит, все нормально. Страх, такой сильный вначале, ушел почти совсем. Кричащие голоса все еще не давали мне покоя, но они уже приелись. Мной овладело холодное и беспощадное любопытство. Так что я позволила себе совершить типичную ошибку героев ужастиков. Кажется, что это очень глупо, но пока сам не опробуешь на себе, не поймешь, как человека иногда тянет к тому, от чего следовало бы убегать.       Я стояла в двух шагах от священника — сама не заметила, как подобралась так близко. На миг я засомневалась, но потом подумала: «Посмотрю икону и тихо уйду. Могу даже убежать, что он мне сделает? Я точно бегаю быстрее, чем этот немощный дед».       На иконе был человек, очень криво скрещенный с вороном. Будто природа поиздевалась, плюнула, решив не поправлять этот бракованный экземпляр, и оставила как было. У человека были длинные, белые волосы. Клюв тоже белый, когти на руках, сложенных в молитвенном жесте, тоже. А глаза красные. На человеческом, хоть и с клювом, лице налитые кровью вороньи глаза смотрелись так неестественно. Взгляд этого существа был пристальным и пронизывающим, от этого даже пошли мурашки. За спиной у несвятого были белые крылья, придававшие ему слишком неуместное сходство с ангелом.       На меня волной накатила тошнота. Не от страха, а просто так, без очевидной причины. Крики, без постепенного нарастания, мгновенно ударили в уши так громко, что ко мне в голову пришла странная мысль: «Могу ли я оглохнуть от слуховых галлюцинаций? У меня разорвутся барабанные перепонки?» Я даже провела руками по ушам, чтобы проверить, не идет ли кровь. Настолько спокойный был жест, что меня даже передернуло.       Снова пришел тот сумасшедший зрительный эффект, когда цвета стали слишком яркими, неестественными и неподходящими. В глазах зарябило, по щекам потекли слезы. Или кровь.       Я чувствовала себя ужасно, но на этот раз, несмотря на боль и адски громкие крики, мое сознание было совершенно холодным. Только оно принимало совершенно неверные решения, хоть и с поразительной уверенностью. Я подошла ближе, не контролируя, насколько громкими получались мои шаги. Священник не обернулся, но, кажется, мелко задрожал.       Из иконы, как мне показалось, потянулся какой-то сгусток. Он выглядел неосязаемо и зыбко. Стоило мне приглядеться, он исчезал, но вскоре появлялся снова, как только я отводила глаза. На фоне этой цветной вакханалии он выглядел оазисом спокойствия — непроницаемо черным. Моим глазам было чуть легче, когда я смотрела на него, хоть и вскользь.       Сгусток потянулся ко мне, а я просто стояла. Мне было очевидно, что происходит полная дичь, но голос разума что-то упорно затыкало, и я полностью забылась. Я шагнула навстречу, и он как бы втянулся в меня, в мои глаза, уши, нос, рот… Я почувствовала себя на удивление хорошо. Как наконец выспаться после нескольких бессонных ночей. Как выпить воды, долгое время страдая от жажды. Как для наркомана накидаться до одури спустя много дней ломки. Долгожданно и больно.       Крики резко прекратились, а я то ли привыкла к режущим глаза цветам, то ли ко мне вернулась привычная расцветка — даже не обратила внимания, просто ощутила приятную разницу — глаза расслабились. Священник упал передо мной на колени и склонился в земном поклоне. В честь чего? Не знаю, меня не волновало. Я будто была в раю, как обычно говорят. Но мне было очевидно, что это что-то в сотни раз лучше рая.       Что-то на грани невероятного упоения и разрывающей на куски боли.       …А потом я рухнула на пол без сознания, больно ударившись виском. Последнее, что я слышала, — громкое карканье воронов снаружи.