Тьма улыбается мне

      Я проснулась с таким ощущением, будто проспала двое суток подряд. Подо мной был твердый и холодный пол, все тело ломило. Открыв глаза, я обнаружила себя в полутьме.       Мне потребовалось очень много времени, чтобы вспомнить последние события. Когда глаза немного привыкли к темноте, я поняла, что все еще нахожусь в той церкви, но уже одна. Ночью.       Оставалось надеяться, что священник никак со мной не взаимодействовал, пока я тут валялась. Потому что он не вызывал у меня никакого доверия.       Встав, я прохрустела всеми костями, какими могла, и этот звук разнесся по всей церкви, показавшись мне оглушительным.       «Матвей и Марк меня, получается, бросили? — подумала я. — Если так, то по возвращении я им головы откручу».       Ужасно хотелось есть и даже двигаться получалось с трудом. Я вспомнила, как же давно не ела. С утра, получается. А сейчас ночь… Конечно, я спала, и энергия не должна была расходоваться, но это не отменяло того, что сейчас я бы съела что угодно или даже кого угодно.       Я включила телефон. Свет ударил в глаза, я поморщилась и убавила яркость на минимум. Было почти три часа ночи. Странно, что никто меня даже не искал. Меня не было полдня, если не больше. Матвей и Марк разве не должны были позвать кого-то из деревни? Почему они вообще ушли без меня и даже не заинтересовались, по какой причине я так надолго осталась в церкви? Вот же сволочи.       Боясь обо что-то споткнуться в темноте, я пошла к выходу. Еще не очень хотелось столкнуться со священником, но судя по окружающей тишине, даже если он здесь есть, то либо спит, либо сидит неподвижно в каком-нибудь укромном углу. С такой акустикой я бы точно услышала, если бы кто-то шел в мою сторону.       Почему-то очень не хотелось включать фонарик на телефоне. Наверное, свет привлек бы ко мне лишнее внимание, а я этого как-то не хотела. Кто в таком странном месте вообще мог обратить на меня внимание? Тот священник точно, не знаю, где он сейчас, но этот странный тип вполне мог бы скрываться в одном из домов. Он вполне смахивал на маньяка или, как минимум, психически больного.       А даже если его здесь сейчас нет, поляна все-таки находится посреди леса. Дикие животные здесь водятся, хотя в данный момент они были чуть ли не последним, что меня волновало. Вот вороны — еще как.       Точно было чего опасаться. Отбиваться мне нечем, только бегать я и умею. Далеко ли я убегу в лесу, в темноте? Вряд ли. Одним мертвецом в местных байках будет больше.       Ночью деревня выглядела еще неприятнее. Окна домов превратились в бездонные черные провалы, и мне постоянно казалось, что оттуда на меня кто-то пялится. В свете луны вообще многое меняется чуть ли не в обратную сторону. А такое место просто не могло бы стать лучше, так что находиться здесь было почти физически невозможно. Деревня будто прогоняла меня.       Вороны каркали громче обычного и, кажется, ближе. Они вообще спят? В какое бы время и где бы я ни находилась, они всегда кружат в небе над моей головой.       Несмотря на гнетущую обстановку, я шла медленно, не оборачиваясь, стараясь вести себя максимально спокойно и никак не выдать свой страх. Уверяла себя, что мурашки у меня от холода. Будто если кто-то (кто это вообще может быть?) увидит, что я боюсь, то сразу же на меня кинется. Если я побегу, то услышу, что за мной гонятся. Если обернусь, то увижу, что за мной следует что-то, чего мне бы видеть не хотелось.       Уже покинув деревню, я почувствовала себя чуть менее напряженно. Страх никуда не делся. Невидимые теперь вороны продолжали орать, давя на меня одним своим присутствием.       В лесу было почти ничего не видно, так что все-таки пришлось включить фонарик. С освещением, пусть и скудным, мои глаза почти сразу отвыкли от темноты, и я почувствовала себя героем дешевой хоррор-игры. За небольшим освещенным пространством, в темноте, могло скрываться что угодно, а я, не посветив на него, даже не увижу. Я освещала только дорогу под ногами, стараясь не крутить головой, чтобы случайно не увидеть что-нибудь в кустах. Смотреть на небо вообще не было желания — по карканью и так все было предельно ясно. Птицы явно следовали за мной.       Как же все-таки парадоксально, что с освещением мне стало более жутко.       Дойдя до ручья, я вздрогнула.       Бревно было разломано пополам и перейти по нему было уже невозможно. А я знала, что эта трухлявая дрянь долго не протянет. Наверное, Марк и Матвей, когда уходили, все-таки сломали. Зато они точно искупались и освежились. Несмотря на обстоятельства, я злорадно усмехнулась, представив эту картину. Я все-таки была рада, что оно сломалось не подо мной. В моей ситуации это было бы худшим вариантом развития событий.       Я спустилась ближе к берегу. Кроссовки прилипли подошвами к грязи — теперь точно придется стирать. Двигаться стало сложновато.       Наверное, придется искать место, где можно будет перебраться по камням. Переть до моста, находящегося в нескольких километрах, я не собиралась. Плавать здесь, в этой черной и холодной воде — тем более. Да и течением меня наверняка снесет.       Побродив немного, я нашла-таки место, где дно было наиболее мелким и можно было перейти по камням. Было видно, что они покрыты плотным слоем ила. Не хотелось думать, что будет, если я здесь поскользнусь. Остановилась на мысли, что будет неприятно, если телефон утонет.       Сбоку от меня пронеслась крупная тень, щелкнув клювом. Я даже почувствовала, как крыло мазнуло по моему уху и меня обдало мощной волной воздуха. Ворон будто специально пролетел так близко, но мимо — хотел бы напасть, было бы хуже.       От неожиданности я заорала, замахала руками и провалилась в воду по колено. Кроссовки промокли насквозь, но я в целом перебралась целой и невредимой. Телефон был в порядке. Больше вороны на меня не покушались.       На то расстояние, которое днем мы прошли меньше, чем за двадцать минут, ночью я затратила целый час. Когда я вышла из леса, уже рассветало.       Увидев, что стало светлее, я почувствовала какое-то облегчение. Вытерев тяжелые от грязи и воды кроссовки о траву, я побежала в сторону деревни.       Я, как могла, тихо вошла в дом. Дверь, как всегда, была незапертой, пожалуй, это единственный раз, когда я этому порадовалась. Оставив кроссовки на крыльце, я в мокрых носках прошла по коридору, не наступив ни на одну скрипящую половицу, и наконец выдохнула, оказавшись на кухне.       Поставив чайник, я на какое-то мгновение даже подумала, что все как раньше. Что не было никакой заброшенной деревни, не было церкви, меня не бросили, и я не шла по ночному лесу. Я могла бы даже в это поверить, если бы не мокрые носки и несколько фоток на телефоне.       Проверив уведомления, я поняла, что связь в какой-то момент все же появилась. Хочется верить, что не в заброшенной деревне так хорошо ловило.       Покопавшись в холодильнике, я нашла четверть ветчины, которую порезала на ломтики и съела без хлеба или с чем ее там обычно едят. Раньше ее не любила, но сейчас было вообще все равно. Больше ничего нормального я на кухне не нашла, несмотря на полный холодильник. Щи с щавелем я бы даже на грани смерти есть не стала…       Ближайшие часы я провела, потягивая чаек и пытаясь написать стих в заметках, чтобы не думать о произошедшем. Как только бабушка уйдет, я всю душу из Матвея вытрясу…       У меня все заметки были в стихах. В основном — бездарных, но я писала их исключительно от скуки, безо всяких амбиций. Да я и не давала их никому читать, чтобы кто-то, кроме меня, оценил их качество. Потому что содержание в них было специфическое, и в моем окружении нет никого, кому бы я такое доверила.

***

      — И где вы были, пока я в обмороке валялась? — Я держала Матвея за ворот футболки, которая рисковала вот-вот порваться, потому что брат брыкался.       — Ты чего несешь? Не было такого, — отнекивался он.       — Что ты мне лечишь, думаешь, у меня память отшибло? Я в церкви вырубилась, а вы просто ушли! Я хоть головой и ударилась, но все помню!       — Головой ты в детстве ударилась. — Матвей пытался меня пнуть, но я тряхнула его так, что ткань футболки угрожающе затрещала, и он перестал. — Какая еще церковь?       — Вот только склерозного из себя не корчи! В заброшенной деревне была церковь, мы зашли, я в обморок упала, а вы свалили. Я там до ночи валялась, а потом по лесу шла! Меня медведь или волк мог сожрать, потому что вы меня там оставили. В честь чего, интересно?       — Да приснилось тебе все, — крикнул Матвей и все-таки вырвался. Сразу же отбежал на другой конец коридора и схватил вазу, видимо, угрожая ею в меня кинуть. Мне пришлось остаться на месте — мало ли, что ему в голову взбредет. — В деревне мы были, но церкви там не было! Мы просто походили там и домой вернулись, а ты меня сейчас чуть не задушила из-за того, чего не было! Ты весь день вчера по дому ходила и вроде не жаловалась.       На миг я даже усомнилась в своих словах: «А вдруг он прав?». Но я же не больная, у меня нет провалов в памяти или галлюцинаций, не считая слуховых, — и то от усталости. Да и оправдания у него дурацкие. Как комментировать его фразу, что я весь прошлый день была дома, я даже не придумала.       Я-то все четко помнила. Мы были в заброшенной деревне, потом нашли церковь, зашли в нее. Там был священник, он молился. Мы с ним поговорили, а потом решили уйти, но я задержалась и упала в обморок — от запаха ладана, наверное, у меня аллергия какая-то началась. Слышала, что такое бывает. Откуда у этого священника ладан, чтобы жечь его в заброшенной церкви? В любом случае, я бы со своим обонянием никак не поняла, был там ладан или нет, но в обморок-то я упала! А эти просто сбежали.       Ничего сверхъестественного я не помнила и причин, почему они ушли, не могла придумать. И ладно бы, если бы Матвей как-то аргументировал произошедшее, но он же просто держал меня за дуру и использовал глупейшее оправдание: «Тебе приснилось».       — Я потом еще Марка допрошу, если у вас хоть слово в оправдании не совпадет, я вам бойкот устраиваю и никуда с вами не хожу. Но вообще за такой мудацкий поступок можно было и что похуже придумать.       — Вот только Марка не трогай, — скривился Матвей. — Я-то тебя знаю, привык, что ты конченая, но ему лучше на мозг не капай, мало ли, что он там себе придумает.       — А ты меня не отговаривай. Если он мне скажет то же, что и ты, готова признать, что я с ума схожу.       Сильное заявление, но я была уверена, что Марк хоть в чем-то, но проколется. Я была абсолютно тверда в своей позиции, что эти двое просто оставили меня в распоряжении какого-то психа.

***

      Днем Марк все-таки пришел, и я начала его допрашивать. Не так жестко, как Матвея — мне, как сестре, все-таки позволено к нему лезть, а вот Марк мне никто.       Марк был, мягко говоря, в недоумении и тупил куда больше, чем мой брат. Спасибо хоть, он не кричал на меня, а просто сидел, нервно вцепившись в край стола, будто я его избивала, а он, бедняга, терпел. В конце концов, он примерно повторил все, что до этого сказал Матвей. Даже сказал, что видел меня после этого пару раз за вчерашний день. Я не была удовлетворена, потому что признавать себя больной на голову не особо приятно.       Я все-таки попыталась вытянуть из Марка хоть что-то, но он стоял на своем, и мне пришлось от него отстать.       Когда пришел Матвей, мне пришлось сквозь зубы признать, что я «возможно, была в искаженном состоянии сознания или увидела очень реалистичный сон». А потом я добавила:       — Ну вы же не будете отрицать, что эта заброшенная деревня — черт знает что. Я, конечно, скептик, но ее появление на пустой поляне вообще никак не оправдывается. И странно, что до нас об этом никто не знал.       — Возможно, у тебя именно из-за этого места галлюцинации, и поэтому ты на нас с Матвеем накричала, — предположил Марк.       — Или она просто больная, — вставил свои пять копеек Матвей. — И мы вместе с ней, — добавил он сразу же, как посмотрел на меня. — Не знаю, бывает ли, чтобы у всех были одинаковые галлюцинации.       — Не совсем одинаковые, если у нас версии расходятся, — покачал головой Марк.       — Может, втянем кого-то четвертого? Если у него будет то же самое, то мы абсолютно здоровы, и это просто паранормальщина. — Я потянулась в карман за телефоном. — У меня есть пара фоток, проверим сначала их, а потом, если что, поведем прямо на поляну.       Мы немного посидели в задумчивости, и я на пару секунд почувствовала себя героиней какого-то фильма про загадочные события в маленьком городке.       — Можно Егору показать, — протянул Марк. — Он мелкий, чуть младше Матвея, но по странным местам лазить любит. Если он на фото целую заброшенную деревню увидит, то точно пойдет с кем угодно, лишь бы туда попасть.        Мы вышли, чтобы найти этого малолетку-энтузиаста. Я сразу глянула вверх — вороны ровно кружили высоко в небе и вроде не пытались на нас кинуться. Вообще, они только один раз на меня нападали по-настоящему, но из-за этого, кажется, я теперь всегда буду с подозрением относиться к птицам, тем более к воронам.       Спустя полчаса поисков мы обнаружили-таки Егора. Не знаю, почему Марк был так уверен, что мальчик будет на улице в жаркий полдень, но он оказался прав.       Егор оказался щуплым и довольно высоким для своего возраста — на вид ему было лет десять. Пострижен по-армейски, одет в заношенные шорты и дырявую в нескольких местах майку-безрукавку. На ногах у него были шлепки-вьетнамки, которые с минуты на минуту могли порваться. Стопы у него были все грязные и в пыли. Лицо у пацана было явно не обременено интеллектом.       Мне было физически неприятно на него смотреть. По многим причинам. И что-то мне подсказывало, что от него еще и неимоверно несло, но спасибо моим полумертвым рецепторам, что я этого не чувствую.       Пацан сидел на корточках и тыкал палочкой свернувшегося в дорожной пыли черного котенка, который дергался и пищал от каждого прикосновения.       — Егор! Подойди сюда, — подозвал его Марк. Мальчик отвлекся, и котенок, почувствовав свободу, уполз в траву. Его тут же схватил Матвей, начав тискать и умиляться. Ни капли покоя бедному животному.       Егор, глянув на Марка, разулыбался, и я увидела, как мало у него зубов. Неудивительно, в его возрасте это нормально, но меня почему-то оттолкнуло еще больше. Я отвернулась и начала разглядывать лес. А Марк у нас, видимо, звезда детсада. Почему все дети его так обожают? Хотя как «все», пока что я знаю только своего брата и… это.       Егор подошел, а я немного отстранилась. Потом вспомнила, что фотки на моем телефоне, и мне пришлось вернуться, чтобы показать ему. «Только посмей дотронуться до моего экрана своими грязными пальцами, — напряженно подумала я. — Я тебе руки переломаю».       — Что на фотках видишь? — спросил Матвей, когда Егор непонимающе оглядел нашу компанию.       — Поляну, — промямлил тот. — Зачем ее показывать, я там сто раз был, там ничего интересного.       Мы с Марком тревожно переглянулись. Матвея в целом не волновало происходящее — он с глупейшей улыбкой до ушей гладил котенка. Я никогда не понимала такой любви к животным.       — А знаешь, что на этой поляне недавно появилось? — Мы не придумали заранее, что будем делать, если Егор не увидит на фото ничего интересного. Марк попытался выкрутиться. — Мы вчера ходили, ты не поверишь, что случилось.       — И че ж там?       — Пойдем, сам увидишь. Проще показать.       — Ну ладно, — пожал плечами Егор. — Но если обманете…       Мы, само собой, поверили его угрожающему виду и очень испугались.       Несложно его было уговорить. Будь мы бандой детоубийц, он бы был максимально легкой жертвой.       Мы все вместе пошли к заброшенной деревне. Матвей не оставил в покое котенка и потащил его на руках, прижимая к себе, будто это мешок с деньгами.       Ручей снова пришлось переходить по камням. Все-таки мне это не приснилось.       Переходили мы, правда, не там же, где я прошлой ночью, а чуть ближе к бревну. Матвей первым проскакал на тот берег, чудом не потеряв равновесие. Уверена, что у котенка в эти секунды пролетала перед глазами вся его недолгая жизнь. За ним допрыгал Егор.       — Это из-за вас бревно треснуло? — спросил он.       — Есть такое. Но оно такое старое, что это все равно бы скоро случилось, — ответил Марк, шедший передо мной с медлительностью и грацией аристократки, напялившей сто слоев юбок.       Он на секунду отвлекся и поскользнулся. Замахал руками, но равновесие не удержал и непроизвольно схватил меня за руку, пытаясь устоять. После этого он все-таки упал, еще и меня утянул за собой.       Матвея и Егора, уже стоящих на берегу, окатило брызгами. Я на пару секунд оказалась под водой, после чего вынырнула и выдохнула, порадовавшись, что не утопила очки. Потом поняла, что телефону повезло меньше. Задний карман шорт был пуст. Нырять снова и искать его было бы гиблой затеей.       Голова Марка показалась чуть позже. Я тут же его треснула, и он ушел обратно под воду.       Мальчики на берегу умирали от смеха. Легко смеяться, когда телефон в порядке и не стоишь по плечи в холодной воде.       Выйдя из воды, мы оба отряхнулись, как собаки. С обоих вода бежала рекой, а в кроссовках хлюпало.       — Я телефон из-за тебя утопила, — предъявила я, выжимая свитер. Бесполезное дело, он все еще был мокрым насквозь и тяжелым.       — Прости, — Марк от этого аж испугался, будто я на него сейчас в суд побегу подавать. — Я не хотел.       — Еще б ты хотел.       На телефон мне быстро стало все равно. Единственное, что в нем было ценного, — это заметки со стихами, которые я и так помнила наизусть. Многочасовую коллекцию музыки тоже было жалко, но не настолько, чтобы продолжать жаловаться вслух.       Дальнейший путь мы смеялись над произошедшим и шутили. В основном над Марком. Он еще пару раз извинился за телефон, я картинно обижалась, а потом мне пришлось еще и убеждать его, что не велика потеря — слишком он убивался.       Мы наконец пришли на поляну. Вся наша компания — я поняла это по тому, что они никак не прокомментировали изменения, — видела то же, что и я. Все ту же заброшенную деревню, которая была вчера. Котенок внезапно подал признаки жизни и начал вырываться из рук Матвея, дико вопя кошачьим матом.       — И зачем вы меня привели? — спросил Егор. Почему-то дрожащим голосом. — Здесь нет ничего.       — Ты не видишь разве? — удивился Матвей. Мог бы промолчать и не выставлять нас сумасшедшими окончательно. — Тут же… Дома. Заброшенные.       — Вы все крышей поехали, что ли? — вскрикнул Егор, да так истерично, что я вздрогнула. — Тут пусто! Нет ничего! Вы меня зачем заманили сюда? Психи чертовы!       Пацан развернулся и рванул по тропе в лес. Мы молча проводили его взглядами, даже не пытаясь его вернуть или объясниться.       — Надеюсь, он не растреплет об этом всей деревне, — пробормотала я.       — Не переживай, репутация у него не очень, никто его слушать не будет, — успокоил меня Марк.       Мы еще немного постояли на границе леса и заброшенной деревни.       — Получается, мы все-таки сумасшедшие, да? — спокойно предположила я. Поразительно, насколько на меня это не произвело впечатления.       Наверное, я и до этого уже успела с этим смириться.       — Не знаю. Я все-таки думаю, что не в нас проблема, — проговорил Марк. Он звучал не так уж уверенно. — Может, здесь воздух какой-то галлюциногенный, или... Ну... Бесы шалят?       — Знаете…. Может, забьем на это? — вдруг предложил Матвей, успокаивая истерящего котенка всеми силами. — Просто не будем сюда ходить и все? Это же очевидно какая-то жуть, тянущая на сюжет ужастика. Оно нам надо?              Предложение было настолько адекватным, что я даже удивилась. Мимолетно переместив взгляд на Марка, я поняла, что его брови уже готовы уползти на затылок.       И удивительно, что мне это показалось… Смешным? Я даже не рассмотрела слова брата всерьез. Как можно просто взять и сделать вид, что в каком-то километре от деревни находится такое? Что, просто забыть? Всю жизнь потом об этом думать, а сейчас даже не попытаться что-то узнать об этом? В моей душе никогда не было исследователя или ученого, но, оказывается, там был любитель мистики.       Я не сказала ничего, потому что, как бы мне ни хотелось высказаться в духе главного героя ужастика, я понимала, что все-таки иду против инстинкта самосохранения. Но посмотрела на Марка. Он тоже молчал. Поглядев друг на друга около пары секунд, я поняла, что мнение у нас, кажется, схожее. Я даже удивилась, потому что кому-кому, как не ему, верующему, которого с детства обвешивали амулетами против нечисти, соглашаться с моим братом. Хотя, вспоминая его эмоции, когда мы в первый раз пришли сюда, можно было понять, что не такой уж он боязливый. Неуверенный — определенно…       — Можешь не ходить, если не хочешь, мы насильно не тащим, — высказал Марк. Я едва успела отвести от него взгляд, как тут же повернула голову обратно, так резко, что шея заболела. Наверное, у меня были глаза по пять рублей. Никакой метаморфозы не произошло, он был таким же, как и пару секунд назад. Но то, что он сказал, было еще более внезапным, чем слова Матвея.       Хотелось напомнить, что изначально именно мой брат тащил сюда Марка, а я вообще так, под руку подвернулась. И сейчас именно тот, кто нас привел, хочет больше не посещать это место, а мы резко переобулись. Никогда не замечала в себе такого. Тиновна бы сказала, что нас черти попутали.       — Я бы не смог потом всю жизнь ломать над этим голову, даже не попытавшись что-то узнать. — Да он буквально скопировал текст из моих мыслей и вставил в диалог.       Насчет своих недавних внутренних высказываний про его неуверенность я передумала. Могу взять все слова назад. Марк озвучил то, что даже я постеснялась сказать.       Матвей выглядел на редкость серьезным, кажется, я никогда его таким не видела.       — Ладно, — неуверенно протянул он. — Мне, конечно, тоже интересно, что с этой поляной, но если из-за вас, — брат ткнул пальцем в нашу с Марком сторону, — я сдохну, то буду являться к вам во снах, так и знайте.       — А я-то тут причем, я ни слова не сказала, — вяло попыталась оправдаться я. Хотя зачем, если мы уже, в целом, все решили.       «Это так глупо, это опасно, мы точно найдем кучу неприятностей… — думала я. — А впрочем, мы же тупые подростки, нам можно принимать соответствующие решения, верно?»       — Вы друг на друга так смотрите, что вам и слов не надо, — фыркнул Матвей. Меня это почему-то задело, но я проглотила все, что хотела бы ему высказать.