Тьма улыбается мне

      Я еще не до конца проснулась. Ощущения, которые пробивались сквозь пленку сна, были на удивление приятными, обволакивающими и родными. Я давно так не спала. Плотный колючий плед и тяжелое одеяло, несмотря на лето, были очень кстати: стоило мне высунуть пятку из этого безопасного и уютного гнезда, как ее почти сразу лизнул холод. Значит, еще раннее утро.       Перевернувшись на другой бок, я зацепилась заспанным взглядом за силуэт, сидевший в моем кресле и с интересом листавший какую-то книгу из моей коллекции. Никого постороннего я увидеть не ожидала, поэтому вздрогнула и проснулась окончательно. «Только не снова, — с раздражением подумала я. — Если это опять мои галлюцинации, я не хочу на них смотреть. Я хочу спать».       — Я уже задолбался ждать, когда ты проснешься, — заявил Матвей, с громким хлопком закрыв книгу и положив ее на комод. — Я тебе даже завидую. Ты дрыхла весь вчерашний вечер и всю ночь. А меня бабушка заставляла за тобой следить, чтобы у тебя во сне ничего не случилось. И я теперь не выспался…       На этих словах брат разинул рот, что аж немного хрустнула челюсть, и зевнул так, будто не спал все эти пять дней вовсе.       Медленно, по кусочкам, ко мне вернулись воспоминания о том, что произошло между нами вчера. Я, успевшая даже немного проникнуться теплыми сестринскими чувствами к Матвею за его попытки в заботу, резко села на кровати и, как могла, отодвинулась от него подальше.       — Ты так уверен, что я все забыла, да? — спросила я, надеясь, что при свете утреннего солнца, когда бабушка еще шаркает тапочками по кухонному паркету, не случится никаких глюков. Хотя большинство из них происходили, несмотря на светлое время суток и наличие людей поблизости. Так что это уже не успокаивало.       — Что ты там уже опять вспомнила, а, — устало вздохнул Матвей. — Рассказывай, что тебе снова привиделось. Я, конечно, как всегда — главный враг народа?       Говорил он довольно убедительно, но в последнее время я теряла остатки доверия к окружающим быстрее, чем вес. Однако прежде, чем я начала бы нести свою «паранормальную чушь», в мою голову успела закрасться разумная мысль. «Если он и правда не помнит, то лучше ему всего этого не слышать. Мне не нужны лишние проблемы».              — Может, лучше расскажешь, что ты видел сам? С того момента, как… — чтобы уж точно не облажаться, — …как я зашла к тебе в комнату с утешениями.       — И ты опять потом будешь на меня орать, что я вру?       — Постараюсь не орать, — я выдавила из себя вялую улыбочку, чтобы он не додумался, что мне сложно будет поверить хоть единому его слову.       — Ну, значит, так. — Непонятно откуда Матвей вытащил Окурка и начал его поглаживать. — Ты зашла в мою комнату. Я только начал успокаиваться, и тут твоя физиономия… Я говорил, что ты не умеешь нормально общаться с людьми и тем более — утешать?       Я проглотила высказывание насчет «физиономии». Было не до этого. В горле застрял ком, потому что мгновенно всплыло воспоминание о том голосе. Довольно сильно похожем на голос из сонного паралича, кстати. Но я вовремя вспомнила, что не только он говорил обо мне неприятные вещи. Матвей тоже любил повторять про мои сложности с коммуникацией. У меня их, кстати, не было — просто я не притворялась, что мне интересно общаться с людьми, которые меня бесят.       — Допустим, говорил, — сухость моего горла резанула как по ушам, так и по связкам. Я встала с кровати, все еще обмотанная в несколько слоев одеял, достала из ящика комода леденцы и кинула один в рот. Матвей требовательно протянул ладонь, и я без капли щедрости отдала ему одну штуку. У меня этой дряни много, а ради удовольствия я ее никогда не употребляю. Так что порадовать ребенка мне было несложно.       — Я, признаю, немного вспылил. — Было очевидно, что эту фразу его попросила сказать бабушка. — В какой-то момент, по-моему, когда я как раз сказал, что общаться не умеешь — ты начала пялить в одну точку, куда-то мимо меня. Я тогда замолчал, а у тебя лицо стало такое обалдевшее, как будто ты черта увидела. Окурок начал орать и вырываться, а я его держал и смотрел, что с тобой будет. Спустя минуты две ты еле стояла, и мне на секунду показалось, что у тебя глаза…       Матвей замешкался, думая, говорить мне или нет.       — В общем, странная вещь, не уверен, правда это или нет, — сразу начал оправдываться брат. — Мне показалось, что у тебя глаза стали нечеловеческие. Ну знаешь, не сумасшедшие, а прям натурально звериные. Или птичьи. Я не разглядел, потому что, сама понимаешь, выглядело не очень, я отвернулся на всякий случай. Я сейчас подумал, может, ты их просто закатила, а мне что-то показалось… Не суть. Ты начала хвататься за голову, уши зажимать, я подумал: все, припадок, собрался бабушку звать, но ты же мне дверь загородила. А подходить к тебе я не очень хотел — мало ли, что ты мне сделаешь. Я просто сидел и смотрел. Потом ты говоришь что-то про тварь, падаешь на колени, кашляешь, у тебя начинает кровь хлестать то ли изо рта, то ли из носа, я не очень понял. Потом ты грохнулась в обморок, и я побежал к бабушке и все рассказал. Она тебя умыла, напоила чем-то, положила спать и мне сказала, если уж мне заняться теперь нечем, и я только и буду делать, что в телефоне сидеть, и мне без разницы, где, то лучше я буду у тебя в комнате, чтобы с тобой ничего не случилось.       Послушать его — вроде все логично. И почти так же, как в моем «видении» (теперь не уверена, насколько оно было реально), за исключением того, что в его версии отсутствовал тот голос. И так получается, что Матвей — белый и пушистый. Еще и за мной спящей следил, какая прелесть.       — Допустим, верю, — пробормотала я, заматываясь в плед, как в кокон. Меня почему-то знобило.       — А ты что видела? — не стал тянуть с напрашивающимся вопросом брат.       Я боялась, что он это спросит, но это было и так очевидно.       — Не хочу говорить в подробностях, — медленно, растягивая слова, я надеялась, что ко мне успеет вовремя прийти спасительная мысль о нормальном объяснении. Этого не случилось. Пришлось говорить расплывчато. — Ничего особенного не видела. Я слышала, что у тебя голос изменился. И он говорил… Неприятные вещи.       Пожалуйста, не спрашивай, какие.       — А че именно говорил? — Когда-нибудь я не удержусь и задушу эту тупицу голыми руками.       — Я же сказала: без подробностей.       Матвей надулся.       — У тебя галлюцинации. Это плохо. Тебя лечить надо.       Я не очень поняла, обвинял ли он меня в сумасшествии или переживал. Однако сказано было на редкость серьезно.       — Только меня? — я хотела разразиться тирадой, но поняла, что одного этого короткого вопроса вполне достаточно.       — Не знаю.       Кажется, Матвея последние события конкретно вогнали в тоску, потому что без его убогих шуточек он выглядел крайне непривычно. Таким подавленным он давно не был.       Я заметила, что его телефон одиноко лежал на моем комоде экраном вниз. Матвей снова заинтересовался книгой. Что именно он там так увлеченно читает?       — Рано тебе такое. — Я вскочила и отобрала у него книгу, вспоминая, до каких сцен брат уже мог успеть добраться.       — Тебе тоже восемнадцати нет, — парировал брат.       — Но я к ним хотя бы ближе, — пробормотала я, заталкивая это литературное произведение поглубже в ящик комода и для надежности закрывая остальными книгами. Поняв, что они не лучше, я обреченно закрыла комод. — Чего тебе в игры не играется?       — Скучно, — заныл Матвей. Я пожалела, что спросила. — Игры без интернета достали уже. Думаешь, я бы вытаскивал вас гулять, если бы мне было, чем заняться? А когда Алевтина Валентиновна… Свинья тупая… — У брата на глаза начали наворачиваться слезы, которые он даже не попытался скрыть. — Когда она этот финт выкинула, мне вообще делать нечего стало. Ты же со мной гулять не пойдешь?       — Не пойду, — честно сказала я.       — И я о том же. — Матвей засунул телефон в карман, взял вертящегося Окурка в одну руку, встал и пошел в двери.       — Попробуй себе из деревенских друзей найти, — посоветовала я. — Можешь с теми футболистами пообщаться.       Брат прямо просиял. Окурок-таки извернулся и вывалился из его ладони, радостно побежав на кухню.       — От тебя иногда бывает польза, спасибо!       Из дома он прямо-таки вылетел на радостях. Я проводила его взглядом. Как давно мы вот так разговаривали, почти не пытаясь убить друг друга? Не могу вспомнить. Наверное, еще до начала всех этих переездов.       «Надеюсь, эти футболисты его не слишком сильно отпинают, а то еще мне от бабушки прилетит».       Взяв с кровати самый легкий плед, я завернулась в него и пошлепала босыми ногами на кухню. Бабушки там не оказалось, так что, наверное, она уже ушла к подружкам. Теперь можно было прошерудить холодильник в поисках нормальной еды, а не ужасной бабушкиной стряпни. Этого там не оказалось, поэтому пришлось выбирать меньшее из зол. Открывая по очереди все кастрюли и контейнеры, я убедилась: проблема либо в бабке, либо во мне. Все из того, что там было, оказалось полнейшим мусором, и я не могла даже представить, как использую это в пищу. Поискав получше, нашла пакет с оставшимися котлетами — холодными и склеившимися. Я поморщилась, но в последний раз они были ничего.       Выложив это все на тарелку, я отправила ее в микроволновку, надеясь, что после подогрева котлеты станут такими же аппетитными, какими были вчера.       Тоскливо наблюдая за крутящейся едой под слабой желтой лампочкой, я краем уха уловила карканье. Поначалу мне было все равно, но когда оно продолжило нарастать и многократно увеличиваться, приближаясь, я начала нервничать. Бросала взгляды на распахнутое настежь окно, думая, стоит ли захлопнуть его прямо сейчас или сделать это чуть позже.       Оказывается, оставаться одной в этом доме было очень неуютно. Тишина меня напрягала, казалось, сейчас что-то произойдет, хотя не должно. Когда из-за холодильника выкатился Окурок, чихая от пыли, мне не стало спокойнее. Увидев меня, котенок косолапо побежал в коридор, разбрасывая по полу комки пыли. Я поморщилась.       Когда я отвлеклась на Окурка, на кухню, хлопая крыльями и неистово вопя, влетел ворон. И влетело бы больше, если бы я вовремя не закрыла окно.       Птица металась под потолком, потеряв направление, а потом нашлась и сразу же нацелила свой клюв на меня. Я схватила крышку и кухонный нож, готовясь защищаться. Плед соскользнул с моих плеч на пол. Теперь, вблизи, ворон оказался огромным. Его крылья были чуть ли не как мои руки длиной. Хищный черный клюв тоже был внушительных размеров.       Птица перешла в нападение. Пролетев мимо меня, она недовольно защелкала клювом, смела крылом с полки бабушкины ведьмины штучки и повторила атаку, громко завопив. Вороны, видимо, сидевшие на крыше, поддержали собрата ответным карканьем. Крышка от кастрюли достойно приняла удар клювом, отделавшись вмятиной, и ворон отлетел обратно под потолок, злобно сверкая на меня маленькими глазками.       Микроволновка запищала, уведомляя меня о том, что котлеты готовы. Этот ее визг был совершенно не к месту. Я открыла ее, чтобы не отвлекала лишний раз. Заодно понадеялась, что ворон переключится на котлеты, но ему, кажется, не понравилась лично я.       «Они хотят тебя убить, — вспомнились вдруг мне слова монстра. Ну конечно. — Убей его сама, пока он не добрался до тебя».       Когда ворон налетел на меня в следующий раз, я выставила перед собой нож. Птица напоролась на него и громко заорала, оцарапав мою руку когтями, но было уже поздно. Нож проткнул ворона насквозь и он взмахнул крыльями в последний раз, упал на стол, распластав крылья на всю его длину. В этот момент меня прошила дикая боль, будто меня тоже проткнули ножом. Ворон еще бился, но его итог был уже понятен. Из его брюха и клюва хлестала кровь, заливая цветастую клеенку. Грязные черные перья слиплись. Стеклянные мертвые глаза птицы смотрели прямо на меня. Она дернулась в последний раз и затихла. Моя боль теперь тоже успокоилась, так же резко, как и появилась.       Все еще сжимая нож, я подошла и неуверенно потыкала птицу кончиком. Он не двигался. Мне было неспокойно. По крыше все еще топтались вороны, каркая время от времени.       Голод уже чуть ли не резал мой желудок, но когда весь стол занял труп ворона, а по свисающему краю клеенки уже течет жирная капля крови, готовая упасть в образовавшуюся на полу лужу, было как-то не до котлет.       В голове начали нарастать крики. «Только не снова, — подумала я, расширившимися от ужаса глазами пялясь то на окровавленный нож в руке, то на ворона. — Вот сейчас совсем не время».       От греха подальше я бросила нож в другой конец кухни, чтобы не травмироваться в ходе очередного припадка. Когда в глазах замельтешила та же безумно цветная картинка, я зажмурилась и осела на пол, уронив голову на колени. Я просто пережду. Само пройдет рано или поздно.       «Нет-нет, такого мне не надо, — я услышала чужой голос в своей голове. — Встань и выпотроши его, я для этого пришел».       Я почти по-настоящему ощутила, как вокруг запястья сжались чьи-то холодные пальцы, а вторая рука легла мне на плечо и мягко потянула на себя. Я встала, покачиваясь и глядя на ворона. Он был слишком разноцветный для обычно черной птицы. Мне в руку лег нож, непонятно откуда взявшийся, ведь я его, вроде, отбросила… Хотя может, он был все это время в моей руке, а я просто хотела думать, что кинула его в угол.       На ватных ногах я подошла к столу, чувствуя почему-то не свои эмоции, а чужое предвкушение, будто оно было моим собственным. Хотя мне не хотелось, чтобы я потрошила ворона — этого хотел тот, кто управлял сейчас моим телом и говорил вместо мыслей. А моя голова… Она была пуста. Моих мыслей там не было вовсе. Мой разум заняли целиком и выбросили все, что там оставалось моего. Мне могло бы стать страшно, но и страха там уже не было. Мне позволено было лишь смотреть своими глазами, наблюдать за тем, что делаю не я. И никак не реагировать.       Моя рука уверенно полоснула по животу ворона, обнажив цветные кишки. Вторая держала тушку за лапы. Рука с ножом застыла в воздухе, словно не зная, что лучше бы сделать. В итоге она отложила нож, перевернула ворона и начала доставать органы из его раскроенного живота. Все это добро посыпалось на и без того окровавленный стол. Кровь полилась вниз по клеенке ручьями. На ощупь органы были еще теплыми, скользкими и твердыми. Горку разноцветных внутренностей отодвинули к краю стола и положили ворона обратно на спину.       В пустом животе ничего интересного не осталось. Рука с ножом отрезала у ворона крылья, которые слишком мешали, потому что занимали собой весь стол. Они упали на пол, в лужу крови, скопившуюся под столом.       Ножом моя рука отрезала ворону ноги, пока я слушала не слишком приятный хруст, с которым они отделялись от основной тушки. Когда кухонный нож наконец справился с этой задачей, руки схватили ножку и начали ногтями выковыривать оттуда мясо. Его там было не слишком много, оно было склизким и все еще теплым, окровавленным. Ножом и руками, небрежно, мне удалось отделить немного вороньего мяса от кости. Зачем-то мои пальцы начали отправлять это в рот, а моя челюсть покорно жевать. Мне стоило бы почувствовать отвращение, рвотные позывы и животный ужас от такого, выплюнуть эту гадость, но мне все еще было все равно, поэтому я просто наблюдала за тем, как мое тело кормят без моего согласия, и слушала, как вместо меня снаружи возмущаются вороны, надрывая глотки карканьем.       Сырое воронье мясо было сущей мерзостью, слизистое, мягкое, а основной вкус давала кровь, до горечи заполняя рот своей металлической сладостью. Толком не прожевав, я глотала, в горле вставал болезненный ком, но мои пальцы запихивали мясо глубже, чтобы мой организм не решил вытолкнуть его назад. Таким образом, без своего желания, я съела обе ноги ворона, начав уже чувствовать, что меня подташнивает, но я, на удивление, еще хотела есть.       Мои руки продолжали бессознательно отрывать от ворона куски мяса и класть в рот, в то время как я равнодушно глядела на происходящее, не в силах прокомментировать. Живот скручивало от голода, но с каждым съеденным куском это ощущение утихало. Чем-то, оставшимся от мозга, я понимала, что воронье мясо может быть вредным, тем более сырое, но сделать хоть что-то было вне моих сил. Я даже не пыталась сопротивляться, вытеснить того, кто занял мою голову, вернуть свое сознание на место. В тот момент даже не было того, что породило бы эту мысль о сопротивлении.       Когда в моем животе стало тяжело от сытости, а во рту остался лишь привкус мяса, мои руки сгребли тушу в кучу, собрали разбросанные запчасти ворона, запихали его внутренности обратно в живот и понесли куда-то. Выйдя на крыльцо и оглядевшись, я потопала на задний двор и затолкала остатки ворона под груду дров. Вороны, следящие за этим с крыши, почему-то не посмели напасть и даже каркнуть. Потом я вернулась, грязной половой тряпкой вытерла кровь с паркета, отмыла до блеска клеенку и нож. Я подняла брошенный плед с пола, расставила упавшие бабушкины штуки обратно на полку. Постепенно мое сознание начало возвращаться. Посмотрев на себя, всю в алых каплях и потеках, я пошла в ванную, бросила всю одежду и плед в стиральную машину и отмывала свое тело почти до скрипа, чтобы точно убедиться, что даже запаха крови на мне не останется.       Переодевшись, я открыла окно на кухне, но на всякий случай подперла его с обеих сторон банками с компотом, чтобы не залетела никакая очередная птица. Второй раз этой возни я не вынесу.       Сразу после этого я пошла в свою комнату и легла спать, потому что меня все это слишком утомило.

***

      Я проснулась в своей комнате, почти сразу понимая, что что-то не так. А именно — я не одна.       Вновь уткнувшись носом в обои, я слушала, как за спиной раздаются чужие шаги, приближаясь. Но сейчас было совсем не так, как в прошлый раз — мое тело было мне подвластно, хотя дыхание и сбивалось от страха, а сердце колотилось, с каждым шагом незнакомца ускоряя свой ритм.       — Вкусно было? — насмешливым тоном спросило существо. Я сразу узнала его по голосу.       Я продержала долгую паузу, прежде чем поняла, что оно действительно ждет ответа. Это ведь не сонный паралич, я могу говорить. Непонятно, как так вышло, но меня это почему-то не сильно смущало.       — А тебе? — спросила я довольно спокойно для своего состояния. Хамить монстру — рискованная затея, но сейчас мне было все равно, убьет оно меня или нет. Зато я была почти уверена, что именно оно заставило меня убить ворона. Это оно забрало у меня мое тело.       — Мне безразличен вкус. Довольно мило, что ты спросила, смело держишься.       После этих слов я поняла, что страх свой ему больше не покажу. Оно может меня убить, но, видимо, ему нужно совершенно не это. Либо оно слишком затянуло игру с добычей, в чем я сомневаюсь.       Своими словами существо как будто подтвердило, что произошедшее на кухне случилось по его вине. Почему-то мне в голову пришло, что на кухне осталась тарелка с котлетами, нетронутая. Забавно, что меня вообще это волнует, когда за моей спиной стоит эта неведомая чертовщина.       А ведь я могу и обернуться. Сейчас оно мне это позволяет, но я этого не сделаю. Что-то мне подсказывает — не стоит. По крайней мере пока что.       — Что тебе от меня нужно? — задала я еще один вопрос. На самом деле, у меня было много о чем спросить, но не буду же я интервью устраивать. Только самое важное, пока оно не злое.       — Много чего, — ограничился обтекаемой формулировкой монстр. — Но могу тебя порадовать, в мои ближайшие планы твоя смерть не входит. Так что можешь так не нервничать каждый раз, когда я прихожу.       Попробуй тут не нервничать.       На самом деле, понятнее мне не стало. Что ему нужно, если не моя смерть? Что во мне ценного? Конечно, оно сказало «в ближайшие», что могло значить, что оно попросту убьет меня чуть позже, но что до этого? Зачем монстр вообще разговаривает со мной?       — Зря мозг напрягаешь, все равно не додумаешься, — сказал монстр. — И называй меня в своих мыслях не «оно», не «монстр», не «существо» и уж точно не «тварь», меня это раздражает.       А как тогда?       — Имен у меня и правда много, — подумав, выдало не «оно». — Можешь звать меня Калиго, это имя мне симпатизирует больше. И я все же предпочитаю, когда меня называют в мужском роде.       До чего я дожила. Даже какая-то инфернальная сущность поясняет мне за свои местоимения.       — Я слышу твои мысли, так что аккуратнее.       Следовало бы хоть немного побояться за свою жизнь. Было бы глупо умереть, разозлив своими шуточками непонятное существо. Хоть Калиго и не планировал меня убивать (пока что), он все-таки может нанести мне вред, это я уже на себе проверила. Да и вряд ли он с добрейшими намерениями, хоть и пытается зачем-то со мной мирно общаться. Можно ведь придумать много чего, что не лучше смерти.       Но в том состоянии, в котором я была, мои эмоции все еще были приглушены, поэтому даже факт того, что я съела ворона, меня почти не смущал. То, что я так спокойно веду мысленную беседу с монстром — тем более. Это было похоже на то, как ощущаешь себя во сне: можешь убить человека, можешь сделать любую дичь, которую не позволил бы себе в жизни, и при этом не чувствовать никаких особенных эмоций по этому поводу. Перед тобой просто лежит факт совершенного, и как его воспринимать, ты решишь уже после пробуждения.       — А ты быстро соображаешь. — Довольно внезапно получить комплимент от монстра. — Для смертной. Я пока могу видеться с тобой только через сны и иллюзии. Но, надеюсь, скоро встретимся лично. И ты мне в этом поможешь.       С какой стати я должна помогать? Черт знает, что произойдет во время этой личной встречи. Но что ж, одно меня радует — все это определенно сон. Хочу верить, что мой помутившийся рассудок просто создал Калиго, и все, что он сейчас говорит, это просто плод моего же мозга. Разговор с подсознанием. Как мой вымысел умудрился в прошлый раз оставить на моей голове царапины — другой вопрос.       — Ты поможешь мне хотя бы по той причине, что иначе ты умрешь, — сухо ответил Калиго. — Хотя ты раньше с ума сойдешь в таком состоянии. Тебе разве нравятся кошмары, голод и припадки? Нравится постоянно смотреть на небо в страхе? Это продолжится и станет только хуже. Так что в твоих же интересах мне помочь.       Видимо, все эти проблемы у меня из-за него. Что ж, интересно.       — Когда-нибудь я тебе все расскажу… И покажу, если хочешь. Но сейчас я не в состоянии. Я теряю слишком много энергии даже на эти короткие разговоры. Скажи спасибо тому ворону, без него этой встречи не было бы вовсе.       Выходит так, что какой-то монстр из глубин леса (или из заброшенной деревни, что вероятнее) по непонятной причине положил на меня глаз и ему что-то от меня нужно. И зачем-то хочет со мной встретиться якобы ради моего же блага. Если этого не произойдет, я умру — страшно предположить, как именно. Непонятно, зависит ли это от Калиго: он использует это, как угрозу, или это просто факт, на который он пока никак не влияет? Как он вообще связан с моим плохим состоянием? А с воронами?       За моей спиной раздались странные звуки, больше похожие на рваное карканье. Мне потребовалось время, чтобы понять, что это Калиго так смеется.