Тьма улыбается мне

      — Приснилось мне, да?       С какой-то долей злорадства я смотрела на разинувшего рот Матвея. Он, кажется, был настолько удивлен, что даже не нашелся, как бы съязвить. Марк молча стоял со спокойным видом, но глаза его прямо-таки кричали, что он еле держится, чтобы не начать неистово креститься.       Церковь, в существование которой они упорно не верили, все-таки появилась в заброшенной деревне. Я просто не могла не указать на покосившийся ржавый крест, возвышавшийся над крышами. Сейчас мы стояли непосредственно у ступеней храма, вглядываясь в тьму дверного проема.       Вечно следовавшие за нами птицы расселись на потемневших куполах, безмолвно наблюдая. Какой-то хилый и явно потрепанный жизнью (или сородичами) ворон сел на самую макушку креста, и я готова была поспорить, что он смотрел прямо мне в душу.       — Мы заходим или как? — спросил Матвей. Шило в заднице не давало ему покоя. Еще немного, и он побежит внутрь сломя голову, забыв обо всем, что я рассказывала об этой церкви и ее обитателе.       — Темное место, — пробормотал Марк, схватив так и рвущегося обниматься с нежитью мелкого за локоть. — Не святое.       На мгновение Марк превратился в мрачную тетку из шоу про экстрасенсов, обвешанную оберегами, которая картинно водит руками и выразительно городит какую-то чушь про духов, играя на публику. Удивительно, как ему подходит эта роль.       А мой брат, кажется, забыл, что буквально день (Или сколько? Два дня? Черт, я не помню) назад так разумно переживал за свою жизнь. Видимо, это была разовая акция.       — Я бы лучше убедилась, есть там этот священник или нет, — сказала я. Все-таки мне хотелось затащить их внутрь, чтобы они окончательно убедились, что с ума сходим мы все, а не только я.       В абсолютной тишине, нарушаемой далеким шелестом листьев под порывами далеко не летнего ветра, мы поднялись по ветхим ступеням. Марк, хоть и уверенный, что эта церковь — далеко не дом божий, трижды перекрестился. Интересно, вспомнил ли он хоть на секунду, как в прошлый раз стоял здесь, на ступенях?       Подойдя к двери, мы остановились. Я прислушалась — молитв изнутри вроде не слышно. Но это еще ничего не значило. Марк сдержанно стоял позади меня, все еще держа Матвея за локоть.       — Э-эй! — крикнул брат в давящую пустоту храма. Его голос разнесся по всему залу. Когда эхо утихло, ответом была тишина.       Я влепила ему затрещину. Сколько можно уже?       — Тебя жизнь вообще ничему не научила, да? — спросила я, хладнокровно глядя, как глаза Матвея превращаются в два синющих озера из слез. — И лицо свое строить не надо, мне твои выходки уже надоели.       Марк сжал губы, стараясь не смотреть на моего брата. Вместо этого он пристально вглядывался в что-то за моим плечом.       — Какая же ты мразина, а, — словно выплюнул Матвей, шумно втянув в себя свои сопли и отвернувшись.       — Сам виноват.       Глядя на это жалкое зрелище, кто угодно тут же раскаялся бы и начал извиняться. Еще бы — от этих щенячьих глаз сердце кровью обливается. На меня актерская игра этого подхалима никогда не действует.       — Выясняйте отношения где-нибудь дома, пожалуйста, — прошептал Марк. — Сейчас не время… И не место.       Видно, он все-таки с уважением относился к церкви, будь она хоть сто раз заброшена и проклята.       Так как на вопли Матвея и тем более на звуки нашей семейной ссоры никто не вышел, мы негласно решили, что священника здесь все же нет, поэтому зашли чуть более уверенно. Теперь у меня было чуть больше времени на разглядывание окружения.       Подсвечники из уже потемневшего металла были пусты и до ужаса бесполезны, равно как и небольшая церковная лавка, укрывшаяся в тени слева от входа.       Со всех стен суровыми и осуждающими глазами глядели почти черные и потрескавшиеся от времени лики святых. Когда-то эти иконы могли быть вполне красивыми, но сейчас они выглядели так, что хотелось от них отвернуться. Проблема-то в том, что, как и в любом более приличном храме, иконы здесь висели везде. Отвести глаза было некуда.       Если поднять голову, можно было заметить нарисованных архангелов с мечами, презрительно глядящих на тебя сверху вниз. В середине храма стояло деревянное распятие.       Марк отчасти был прав — в этом месте чувствовалась скорее тревога, чем единение со всевышним. И не только я, убежденная атеистка, была такого мнения. Марк, как мог, жался ближе к выходу.       Проходя вдоль стен, увешанных иконами, я уцепилась взглядом за странное пустое пространство. На досках было небольшое светлое прямоугольное пятно. Словно раньше здесь что-то висело, а потом его сняли…       Мерзкое чувство: будто я уже была на этом месте, но все было не так. Как обрывочное воспоминание о давнем сне, которое тут же развеивается, стоит только уцепиться за него. В груди засаднило.       Ненавижу это ублюдское дежавю.       В нависшей тишине было слышно, как вороны топчутся по крыше. Какой же здесь все-таки неприятный воздух — спертый, очень пыльный, пахнет прогнившим деревом, окислившимся металлом и каким-то сладковатым до тошноты дымом.       А в моей голове все еще четко стояло ощущение, будто что-то важное случилось, но мой мозг очень не хотел мне это показывать. Я достала из кармана леденец от боли в горле, сосредоточенно перекатывая его во рту.       — Есть идеи, почему церковь пропадает и возвращается, когда захочет? — спросила я скорее для себя, чтобы убить это молчание.       «Можно было бы спросить у бабки, конечно, — подумалось мне. — Она же ведьма, должна знать… Хотя сомневаюсь, что ей стоит рассказывать о заброшенной деревне в принципе».       — Бесы шалят, — в лучших традициях своей тети ответил Марк, почти не задумавшись. Тут же неприязненно нахмурился. Было непонятно, действительно ли он верит во все это.       Мой брат по-прежнему дулся. На его виске расцвело красное пятно, оставшееся после удара. Надеюсь, пройдет до того, как мы вернемся…       — В любом случае, вряд ли церковь делает это по своему желанию, — попытался добавить своим словам рациональности Марк. — Это зависит от чего-то… Или кого-то.       По рукам и ногам пробежался отвратительный холодок, вызвавший мурашки. Кто может распоряжаться такими вещами, как бесследное исчезновение или появление из воздуха целых зданий? Целой деревни?       Может, сама-то заброшенная деревня вместе с церковью есть и была здесь всегда, но это место (или кто-то, кому оно подвластно) само решает, кому и что видеть? Понятия не имею, почему именно наша компания стала любимчиками аномальной зоны, но это однозначно так — если бы кто-то, кроме нас, увидел такое, об этом точно узнали все деревенские.       Либо остальные, кому было это известно, уже не смогут рассказать.

***

      Матвей выбежал быстрее нас, ясно давая понять, что общаться с нами не настроен. Мы с Марком в гробовом молчании поплелись следом, не собираясь сокращать расстояние.              Выходя из церкви, я поняла, что всего за какие-то полчаса или даже меньше на совершенно чистое небо набежали темные тучи. Все этот проклятый бешеный северный ветер, дувший все это время без перерывов.       Облака давили нас к земле. Душно. Воздух слишком теплый, пахнет сухой травой и надвигающейся грозой. Вороны кружили низко к земле, почувствовав смену погоды задолго до нас. Ветер стих, словно его задачей было только пригнать сюда эти тучи. На щеку упала первая капля дождя. Вдали гулко раскатывался гром, и спустя пару секунд на горизонте небо прошила яркая молния.       Одна за другой холодные тяжелые капли падали на мою голову, плечи и руки. Небо разорвалось от грозы, и хлынул ливень.       Пока мы не отошли далеко от церкви, я крикнула брату, чтобы возвращался обратно.       — Может, попробуем пока переждать здесь? Когда хоть немного утихнет, пойдем обратно.       Марк поспешно взлетел обратно по ступеням и встал под навес. За ним последовал мой брат.       — Если дождь будет идти долго, а мы будем сидеть здесь, меня хватятся, — сказал Марк.       — А если мы попремся по ливню, ты промокнешь насквозь, и у твоей тети будут вопросы, какого черта ты как из реки вылез, если должен был сидеть у нас на кухне и хлебать чай, — парировала я. — Проще говоря, тебе так и так влетит.       — И то верно, — вяло улыбнулся Марк, опустив голову. Было видно, что на деле этот факт вовсе его не смешил.       Заходить в саму церковь ни у кого из нас почему-то не было желания, так что мы расселись на пороге, глядя на стену ливня, отделявшую нас от деревни. Вороны уже попрятались куда-то, но я все еще ощущала их присутствие где-то неподалеку. Может быть, сидят в заброшенных домах.       Лило уже натурально как из ведра, и теперь мы точно не решились бы выйти из своего убежища. Как дождь так разогнался за считанные секунды?       — А если она пошла меня проверять сразу, как пошел ливень? — подумал вслух Марк, нервно перебирая успевшие намокнуть распущенные волосы.       — Ты сейчас отсюда никак на ситуацию не повлияешь, — пробормотала я, лишь бы он перестал ныть. У тети его, конечно, мозги набекрень, но я не могу и не хочу представлять, что она с ним делала, что он так ее боится.       Матвей продолжал угрюмо молчать. Надо же. Давно он так сильно не обижался. Но надолго его все равно не хватит.       — Как быстро мы привыкли к этому месту, — заметил Марк. Пытался разбавить тишину, как мог. — По-хорошему, это все еще какая-то неведомая чертовщина, но мы сюда бегаем, как к себе домой. Хотя это, может, опасно для жизни.       — Мы еще не знаем, — вклинился-таки брат. Звучал он по-прежнему хмуро, но хотя бы заговорил. На том спасибо.       …Мы долго сидели, пытаясь развлечь себя бессмысленными разговорами. Но большую часть времени мы просто молчали. Наша компания все еще была довольно разрозненной и не слишком располагала к дружеским беседам.       Постепенно ливень успокаивался, перейдя на легкую морось. В этот момент мы все-таки решили возвращаться.       Запах после дождя оказался на редкость приятным. Его было невозможно охарактеризовать точно, но он определенно был свежим, землистым и пах мокрым сеном и древесиной. Не знаю, чему или кому, но я очень благодарна за возвращение мне обоняния.       Теперь я даже немного одержима новыми запахами.       Мокрая земля хлюпала под ногами. Обувь стала ощутимо тяжелее от веса налипшей грязи. Дойдя до ручья, мы поняли, что его уровень слегка поднялся, и идти нам придется не просто по мокрым камням, а почти по щиколотку в воде.       Весь оставшийся путь мы преодолели без приключений. Вороны в последнее время держались на приличном расстоянии и даже не каркали. «Помнят о прошлой ночи».

***

      — Ты где шатался, погань?       Бабушка загнала нас с Матвеем в дом, чтобы мы не услышали лишнего, но на деле мы сидели на полу под открытым настежь окном и все равно подслушивали. Брат нервно кусал губы. Тиновна очень тепло встречала племянника.       — Алечка, ты перегибаешь, — бабушка пыталась смягчить ситуацию. — Он уже взрослый, может хоть иногда гулять.       — Он бродил черт знает где! — почти срывалась на крик Тиновна. — Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться? Не дай Бог я узнаю, что ты ходил в лес — ты у меня из дома не выйдешь вообще!       Марк сохранял гробовое молчание. Мы с Матвеем не могли знать, как он реагировал на слова тетки, но мне достаточно было вспомнить, что из заброшенной деревни он шел, как на казнь. А стоило ему увидеть Тиновну вместе с бабушкой, стоявшую на крыльце нашего дома, его лицо исказил такой страх, что смотреть было больно.       — Нина! Вы не имеете права вмешиваться в мои семейные отношения!       — Я и не вмешиваюсь, — спокойно ответила бабушка. — Но грех не заметить, что племянника своего ты совсем затюкала. Вся деревня уж знает и парня жалеет. Одумайся, Аля.       — Откуда им знать? Ты, что ли, сор из избы выносишь? — Судя по звуку, Тиновна влепила племянника смачную оплеуху. Он стерпел, не издав ни звука.       — Да ты и сама не скрываешь, — подметила бабушка.       — Он мне как сын. — Сколько же драматизма и фальши. — Я всего лишь хочу, чтобы он был в безопасности, а ему самому плевать, что я переживаю! Сволочь бездушная он, и жалеть его нечего! Я желаю ему только добра!       Уверена, Марк бы точно с этим утверждением не согласился.       — И знаешь что, Петровна? — как же быстро она перескочила на «ты». — Это ведь твои внуки затащили его невесть куда? Может, ты еще и сговорилась с ними?       — Ты перегибаешь палку, — с нажимом произнесла бабушка. — Тебе напомнить, сколько порч я сняла с твоего племянника? Почти задаром, по-дружески. Вот так ты меня благодаришь, да, Аль?       Тиновна наконец затихла. Вспомнила, видимо, с кем разговаривает.       — Что ж, извини. — Ни капли раскаяния в этом не было. — Но с внуками твоими Марк якшаться больше не будет! Да и вообще… — Долгая пауза. Наверное, в этот момент Тиновна посмотрела на племянника, прикидывая, как бы еще сильнее испортить ему жизнь. — Будет у нас все по-старому. Будет сидеть дома, раз не знает, как надо себя вести.       — Пожалуйста, — почти умоляющим тоном сказал вдруг Марк. Его голос дрожал. Он явно должен был сказать еще что-то, но на большее его не хватило. Он затих. Брат посмотрел на меня с каким-то ужасом.       — Ты меня не уважаешь, так что я твое нытье выслушивать не собираюсь. Пошли.       Мы с Матвеем осторожно выглянули из-за кружевной тюли. Тиновна грубо схватила племянника за локоть и тащила в сторону их дома. Марк постоянно оборачивался на наш дом и, наверное, даже увидел нас. А может, надеялся, что бабушка сделает хоть что-то. Но она лишь вздохнула, понимая, что ничего не изменит, и побрела по скрипучим ступенькам к входной двери.       Мы разбрелись по кухне, словно и не сидели недавно под окном. Я делала вид, что непонятно зачем перебираю пакетики с чаем, Матвей заинтересованно разглядывал полки холодильника. Более подозрительных занятий и не придумаешь.       — Марк на домашнем аресте, — сказала бабушка с порога. — Алевтина не хочет, чтобы вы с ним водились.       Матвей не смог больше сдерживаться и, глядя в пол, быстрым шагом побрел в свою комнату.       — Жаль его, — только и смогла сказать я. При этом не стала уточнять, кого именно. Честно говоря, я и сама не знала.       — Иди утешь брата, — посоветовала бабушка.       — Ему лучше побыть одному.       Она вздохнула и взяла оставленное на стуле вязание из разноцветной пряжи. Мы посидели еще немного в полной тишине. В какой-то момент бабушка-таки не выдержала.       — Тебе, — она ткнула в меня спицей, — лучше о нем заботиться.       Бабушка сказала это настолько осуждающим тоном, что мне осталось только уйти в коридор, чтобы не мозолить ей глаза. Видимо, ситуация повлияла и на нее, так что вид у бабушки был такой, будто она готова начать швыряться этими чертовыми спицами. Но вязание ее успокаивает, как она говорит, хотя я и не могу представить, как этот адский процесс может приносить удовольствие.       Я подошла к двери комнаты Матвея, прислушиваясь к происходящему внутри. Там было абсолютно тихо. Я постучала, не надеясь, что мне ответят. Не слишком-то и хотелось.       — Кто? — глухо спросили по ту сторону двери.       — Я. Утешать тебя буду.       Звучало, как угроза.       — Свали, — процедил брат. Я облегченно вздохнула. Конечно, он не хочет, чтобы я стояла у него над душой в тот момент, когда ему так плохо… — Я передумал. Можешь зайти.       «Да он издевается, — думала я, закрывая за собой дверь. — Какая от меня польза? Он отлично знает, что я не умею успокаивать людей…»       Матвей лежал на кровати, укрывшись с головой одеялом. Я не придумала ничего лучше, чем встать у двери, опершись о стену.       В комнате брата царил беспорядок. На комоде стояли несколько тарелок с недоеденной едой и пустых чашек, в которых готова была завестись плесень. К тому, что на полу у него была абсолютная свалка, я уже успела привыкнуть. Чемодан он даже не удосужился толком разобрать, просто вывалив содержимое на кресло.       — Я понимаю, что тебе тяжело, — начала я, словно читала слова с бумажки. Честно говоря, психолог из меня был бы никакущий. — Мне тоже.       — Да нихера тебе не тяжело! — вскрикнул вдруг брат, сдергивая с себя одеяло. Я увидела, что все его лицо красное и опухшее. В глазах разливались уже не озера, а целые моря. Оказалось, что все это время он держал на руках Окурка, которого использовал, видимо, в качестве антистресса. — Тебе вообще плевать на него, я же вижу!       — С чего ты взял? — стиснув зубы, спросила я.       Вот так и помогай людям.       — Будто сама не понимаешь! Ты над ним издеваешься постоянно! И надо мной тоже! Ты хоть иногда можешь нормально общаться с людьми?       — Я нормально…       — Ты вообще хоть что-то чувствуешь? — перебил меня он.       Эти слова вызвали у меня какое-то отвращение. Не могу сказать «как ножом по слуху» или «сердце от них оборвалось», но что-то глубоко внутри меня отозвалось ненавистью.       С какой стати этот мелкий выродок пытается лезть мне в голову? Что он понимает в том, что я чувствую?       — Да, — тихо ответила я.       — Правда? — С каким-то неприятным смешком Матвей впился взглядом прямо мне в глаза. Мне захотелось посмотреть в сторону, но я не стала. В глубине его зрачков было что-то, чего я не видела никогда.       Он перестал быть тем моим братом, которого я привыкла видеть.       — А почему тогда ты поступила так со своей лучшей подругой? — Не его голос. Я даже не уверена, звучал ли он из уст Матвея или был лишь в моей голове. — Когда задирала брата, было ли тебе хоть раз совестно? Зачем ты говорила Марку все эти слова, зная, как ему плохо от них? А когда ты стояла с ножом над кроватью родителей, что ты чувствовала?       Слова нескончаемым потоком гнили лились изо рта Матвея, каждый звук словно протыкал меня насквозь.       Мои ноги подкосились. Снова в глазах заскакала разноцветная вакханалия и агонические крики людей разрывали голову на части.       «Откуда он знает? — только и думала я, судорожно бегая глазами по всей комнате. — Откуда он знает, откуда, откуда…»       Мой брат никак не мог знать о том случае с подругой. Может, он и видел, как я стояла в спальне родителей, но почему молчал? Не в его характере держать такие вещи в секрете.       — Чувствовала ли ты хоть что-то после того, как кровь впервые потекла по твоим рукам?       А об этом он не должен был и догадываться. Мои родители даже не подозревали, не говоря уж о маленьком брате, которому глубоко плевать на личную жизнь сестры… Видимо, не так уж ему и все равно. Слишком много этот бесеныш обо мне знает.       Голова чуть ли не трескалась от боли. Мои мысли были где-то далеко от моего страдающего тела.       — Что ты… такое… тв… — я закашлялась.       В глазах рябило, картина мира заваливалась набок. С каждым приступом кашля из моего горла вырывались сгустки чего-то сладковатого, металлического на вкус. Кровь. Здесь и думать нечего. Такое ни с чем не спутаешь.       Я упала на колени, глядя на растекающуюся на полу алую лужу.       — Тварь! — сумела-таки выплюнуть я, вновь закашлявшись.       «Бесчеловечно, — думала я. — Он просто сумасшедший. Это он причинял мне всю эту боль? Мой брат? Этот проклятый маленький гаденыш? Больная мразь».       Ты ничем не лучше.       Я закрыла глаза и провалилась в темноту. Я успела почувствовать запах металла и тупую, глухую боль от удара головой. Взволнованный голос брата, прежнего, такого, каким он был всегда, раздавался словно из-под воды:       — Яр! Яра! Что с тобой?