Тьма улыбается мне

      — Вам обоим следует понимать, что я могу убить вас в любой момент, — слишком спокойно сказал Калиго. — Мне не хочется тратить на это силы, но это не значит, что моей добротой можно пользоваться вечно. После этих слов говорящий ворон глухо каркнул и упал в дорожную пыль, дергаясь и беззвучно открывая клюв. Остальная стая завопила, шумно хлопая крыльями. Вороны начали падать на дорогу и в траву, как спелые яблоки, дрожа в агонии.       — Они живы. Но если продолжат оказывать такое своеволие, то я могу перестать каждый раз их щадить. — Последние слова Калиго произнес с нажимом.       Меня в ту же секунду оглушили людские крики, словно ввинчивающиеся в уши, а по телу разошлась пульсирующая боль, сводящая судорогой все мышцы. Я упала в придорожную траву, желая закричать, но Калиго, видимо, не хотел, чтобы меня кто-то услышал, поэтому, как всегда, из моего горла не вылетело ни звука.       «Как я могла начать доверять ему? Почему я так быстро забываю, какую боль мне приносит его гнев?»       Я каталась по мокрой и холодной от росы траве, пытаясь унять расходящийся по телу нестерпимый жар, но он будто шел изнутри меня. Мое тело убивало само себя, доводя кровь до кипения.       Это не длилось долго и прекратилось всего через пару минут, но после этого многие часы пыток человеческими методами показались бы мне чем-то незначительным.       — Теперь, душа моя, иди и сделай то, что мне пообещала, — настолько приторно-нежно, насколько это возможно с его голосом, сказал Калиго. Этот тон после того, что он только что сделал, казался особенно мерзким.       Я встала и подобрала выпавший из рук нож. Идея последовать его приказу была унизительна и вызывала во мне ярость, но я помнила, что произошло секундами ранее, и готова была сделать что угодно, чтобы это не повторилось.       — Будет лучше, если ты убьешь и Марка тоже. — Мне следовало сразу понять, что для него любая человеческая жизнь незначительна. И моя жизнь — не исключение. Я проклинала себя за минутную слабость, которой оказалось достаточно, чтобы согласиться на убийство. — Я не планировал тратить столько сил.       «Я не стану, — ответила я мысленно. Легкое покалывание в мышцах все еще напоминало мне о недавней экзекуции, но согласиться на такое я все-таки не могла. — Добровольно я не смогу поднять на него руку. Он почти неживой, он не сможет сопротивляться, даже если будет в сознании. И он мне ничего не сделал, в конце концов. Это отвратительно».       — Твоя правда, — на удивление легко согласился Калиго. — Я им все равно особо не наемся.       От таких его рассуждений было тошно, но проявлять свою вновь вспыхнувшую ненависть я не решалась.       Весь путь до дома Тиновны Калиго, спасибо ему на этом, молчал, никак не напоминая о своем незримом присутствии. Не то чтобы меня это успокаивало, потому что я все равно была вынуждена контролировать даже поток своего сознания, но это было лучше, чем его вечно насмешливый и режущий слух голос, звучащий изнутри головы. Даже уши не заткнуть.       Когда показалась крыша нужного мне дома, понимание того, что скоро произойдет, пришло ко мне настолько явственно, что я готова была бежать оттуда в ту же секунду. И я сделала бы это, если бы у меня было достаточно смелости. Страх боли был сильнее совести. «Была ли у меня вообще эта совесть?»       Хоть кто-нибудь из них плакал бы на моих похоронах? Я не собиралась убивать себя, чтобы это проверить. Мне и так было известно, что моя смерть почти никак не изменит их жизнь.       А их смерть, возможно, изменит мою.       Я молча стояла рядом с кроватью родителей, все еще сжимая кухонный нож в руке, липкой от моей же крови. Свет уличного фонаря пробивался через щель в занавесках. Отец обнимал мою мать. Объятия были грубыми, более похожими на попытку удушения. Мать хмурилась во сне, комкая одеяло. Я отлично понимала, что эти объятия — далеко не жест любви или заботы.       «Если постараться, можно убить каждого одним ударом, — подумала я. А может, уже и не я. — Они ведь даже этого не заметят…»       Я стояла так, кажется, около получаса, слушая, как кровь, стекая с моих пальцев на лезвие ножа, капает на ламинат. Не знаю, колебалась ли я, боялась ли. Я даже не помню, было ли в те минуты в моей голове хоть что-то.       Но я точно помню, что не промелькнуло ни единой мысли, похожей на раскаяние или сожаление о том, что я собиралась сделать. Просто что-то заставило меня уйти в свою комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Через пару минут после этого отец встал и пошел на кухню. Если бы не мое предчувствие, то отец, просыпаясь, увидел бы собственную дочь с заплаканными глазами и окровавленным ножом в руке. Не знаю, что бы он тогда сделал.       Но, возможно, если бы я постояла там еще несколько минут, то точно бы решилась.       Сейчас я до сих пор иногда жалею, что не сделала этого, пока была возможность.       Я почти не сомневалась, что Калиго намеренно подкидывал мне эти воспоминания именно сейчас. Не знаю, какие эмоции он пытался вызвать.       Уже стоя у забора дома Тиновны, я медлила. Вглядывалась в темные окна и думала, заслуживает ли даже такая мразь, как она, смерти. После истерики легко согласиться на что угодно, но в чуть более спокойном состоянии, если так можно выразиться, я сомневалась. Даже не столько потому, что мне было ее жалко. Ни в коем случае.       Я думала, что будет, если Марк заметит меня и позовет кого-нибудь на помощь. Мне и его нужно будет убить? И выполнит ли вообще Калиго свою часть условия? Может ли он просто оставить меня в самый ответственный момент, как это уже случалось? И тогда смысла от сделки не будет никакого, я только сама вырою себе могилу, следствию не придется даже стараться, чтобы повесить на меня и остальных жертв.       — Можешь не сомневаться, я помогу тебе всеми силами. — Ничего другого он и не сказал бы. Но под этими словами мне все-таки виделся некий подвох. А чего еще ожидать от сделки с демоном? Я даже не подписала какой-то договор своей кровью, а просто поверила ему на слово. — Мне незачем предавать тебя и тем более убивать.       Но я могу решить ситуацию иначе. Как угодно, но не таким способом.       Я не хочу делать обвинение в убийстве, которое мне предъявят, справедливым.       — Ты спасешь Марку жизнь, если сделаешь это. Может, так ты передумаешь быстрее?       Тетя всю дорогу до дома тащила меня за волосы, вызывая сочувствующие взгляды прохожих, направленные на меня. Почему они смотрят? Если бы они не обращали на меня внимания, мне бы было куда лучше. Они ведь все равно даже не попытаются помочь. Я плакал от боли, и от этого становилось еще более стыдно.       Захлопнулась входная дверь.       — Вечно ты меня позоришь, — почти выплюнула тетя, ударив меня по лицу. От обычной пощечины боль скорее моральная, но ее пощечина способна сломать челюсть. Было дело, я знаю…       Боль разошлась по всей левой части черепа.       — Еще и разрыдался на людях. Что за нюню я вырастила? Выглядишь, как девка, и ведешь себя так же. Как-нибудь возьму да повыдергаю твои патлы…       И ведь самое страшное, что она не кричит, а говорит все это самым спокойным голосом из всех. С такого тона никогда не начиналось ничего хорошего.       — И вот куда ты выперся с этими… — Тетя даже не смогла подобрать подходящего слова. — Тебе мало того, что в лесу твои родители умерли? Ты за ними захотел? Или что это такое, я не пойму?       Я молчал, слушая, как гудит в ушах после удара.       — Где вы были, я спрашиваю?       — В лесу, — врать смысла не было, — на поляне.       — Где-где? — Она отлично все расслышала и поняла. — А еще дальше от деревни вы забраться не могли? Ты вообще их знаешь, чтобы с ними ходить черт знает куда? Мало ли что они могли с тобой сделать! А если и не они… Напал бы на тебя зверь, что они бы сделали? Да сбежали бы сразу же! Я тебе сколько раз говорила: без меня за пределы деревни — ни ногой! Да тебя и по деревне гулять отпускать уже нельзя. Смотрю, заврался. Свободу почувствовал. Тете мы наврем с три короба, а сами пойдем по ебеням шататься, да?       Я помотал головой, хотя знал, что ее это не успокоит. Просить прощения и утверждать, что это не повторится, бесполезно — от этого она злилась только сильнее. Мне оставалось только молча выслушивать и надеяться, что она скоро успокоится и не станет меня бить. Такое случалось, хоть и редко.       — И что у тебя с этой… рыжей? — Здесь я уже напрягся. — Думаешь, не вижу, как ты на нее смотришь?       Это было слишком личным. Я мог бы стерпеть все, но не это. Я знал, что, если позволить ей говорить дальше, она скажет слишком много отвратительных вещей о Яре, которых я слышать не хотел.       — Ничего. Не нравится она мне.       — А чего мы глаза отводим? В глаза мне смотри! — Я поднял взгляд. Лицо тети уже приобрело багровый оттенок. — Рано тебе еще о таком думать! Я тебе мало говорила, что это грех? Нет, только нос из дома высунул, и началось…       Я сжал губы. Тетя наговорила такого, что мне становилось мерзко от самого себя и от того, что она, наверное, права. Я не пытался с ней спорить. Хотелось заткнуть уши и не слышать всего этого потока отвратительных, гнилых слов человека, который никогда не знал даже, что такое любовь, понимая ее по-своему.       — Ты же знаешь, что это смертный грех?       Тетя взяла меня за ворот футболки и подтащила к красному углу, откуда на меня неизменно смотрела печальными глазами Мать Божья с пронзенным семью мечами сердцем. Схватив уже приготовленный мешочек соли, тетя высыпала его целиком на пол и резко поставила меня на колени. Крупные кристаллы соли впились в мою кожу мгновенно.       — Молись-молись, может, Бог тебя и простит, если ты ради него помучаешься немножко.       Она стояла надо мной и громогласно произносила слова молитвы, сжимая мое плечо и не давая встать. Соль въедалась в мои колени. С каждым земным поклоном боль становилась все сильнее. Тетя следила за тем, чтобы я четко проговаривал все слова молитвы, но держать ровный тон голоса было сложно. Я знал, что это будет длиться ближайший час, а мне уже становилось нестерпимо больно.       «А ведь я страдаю совершенно несправедливо, — думал я. — В Библии ничего не было о том, что людям запрещается любить, тем более любить тихо и никак не тревожить этим человека…»       Россыпь соли под моими ногами начинала розоветь. Я смотрел на нее в ужасе. Острые крупинки проникали в свежие раны. Колени защипало так, что у меня потемнело в глазах. Я сжимал пальцы на левой руке, царапая ладонь, и старался не издавать ни единого лишнего звука.       «Я ведь даже не думал о Яре ничего лишнего. Наверное, я даже не люблю ее, а просто ценю как друга… Откуда мне знать, что это?»       Я автоматически повторял за тетей слова молитвы, чувствуя, что в следующем земном поклоне просто упаду и не смогу подняться.       Хватит уже быть такой тряпкой, честное слово.       Я с трудом поднялся. Ноги подкашивались и невероятно болели, но я подошел к углу, где стоял топор. Тетя стояла на месте, почему-то бездействуя и удивленно глядя на меня. Она не проронила ни слова, когда я взял топор, ставший внезапно таким легким, каким он не был никогда.       Теперь уже я стоял над тетей, ощущая какую-то внезапно появившуюся власть над ситуацией. Она испуганно молчала. Мои губы, все еще дрожащие от боли, изогнулись в странной и самой искренней улыбке.       — Как же я тебя ненавижу, — сказал я, не переставая улыбаться, и взмахнул топором.       Лезвие с неприятным звуком впилось в плоть, почти целиком отхватив руку. Тетя слабо, будто бы сонно, вскрикнула и упала, поливая пол кровью. Я наносил удары снова и снова, потеряв им счет, и после каждого чувствовал невероятное удовлетворение. Это ощущалось так нереально, что я даже не был уверен, не происходит ли это в моей голове. Это казалось слишком реалистичной мечтой, возникшей у меня перед сном, которой я дал волю зайти дальше, чем обычно.       Кровь образовала багровую лужу, растекшуюся под тетей и пропитавшую ее одежду насквозь. На ее лице застыл немой крик. «Надеюсь, на том свете Бог оценит, что ты так помучилась».       Дальше все было совсем как в тумане, но чувствовал я себя лучше всех. Топор выпал из моих рук, громко ударившись о пол. Такого счастья и облегчения, как в тот момент, я в своей жизни не ощущал никогда.       Из этого состояния меня вырвала скрипнувшая дверь спальни.       В темном дверном проеме стоял Марк, выделяясь на его фоне своей почти призрачной белизной. Он смотрел на меня полными ужаса глазами. Увидев его, я наконец вспомнила, кем являюсь. Я — не он.       Я словно вынырнула из вод забытья, не понимая, где нахожусь и совершенно не ориентируясь в новом для себя пространстве. Мне понадобилось несколько секунд на то, чтобы мои глаза привыкли к окружающей темноте.       Немного заторможенно переведя взгляд от Марка на себя, я обнаружила, что вся моя одежда полностью покрыта чем-то черным, а в моей правой руке, по локоть мокрой и липкой, находится отвратительное и бесформенное что-то. Мягкое и склизкое на ощупь. Я скривилась. Потом мой взгляд упал на то, что было на кровати, на которой я находилась.       Черное месиво еще пульсирующих органов и разодранного в клочья тела, которое когда-то было человеком. Искаженное агонией лицо, нетронутое, но покрытое темными брызгами, очевидно, принадлежало Тиновне. Ее ночная рубашка была разорвана, словно когтями дикого зверя. Когда-то белые простыни и одеяло насквозь пропитались кровью.       Когда я осознала, что произошло, то мгновенно отбросила то, что было у меня в руке. Кусок мяса. На языке оставался вкус съеденного, а внутри ощущалась отвратительная тяжесть и сытость. Рвотные позывы мгновенно скрутили мое тело, но что-то упорно не давало всему этому выйти наружу.       Я издала мучительный, нечеловеческий вой и залилась слезами. Мне было нестерпимо больно, больше, чем на физическом уровне.       Дверь захлопнулась. Марк выбежал из спальни и, кажется, заперся в своей комнате.       Я, покачиваясь, встала, стараясь не смотреть на то, что лежало на кровати. Но прямо перед моими глазами было непосредственное напоминание обо всем произошедшем, издевательски лежащее посреди комнаты. Топор.       Упав на колени, я вцепилась липкими пальцами в свое лицо, все еще отказываясь принимать произошедшее.       Спустя пару секунд я поглядела в окно, на начинающее светлеть небо.       — А теперь беги так быстро, как только можешь.       Я вылетела из дома, перелезла забор и понеслась по дороге к пустырю. Спотыкаясь и подскальзываясь на мокрой траве, окрашивая росу в розовый, я бежала к лесу. Дыхание сбивалось и легкие готовы были лопнуть, но останавливаться было нельзя. На лесной тропе в мои ноги то и дело вонзалось что-то: то острые камни, то корни деревьев. Переходя ручей, я дважды поскользнулась и окунулась по колено.       Когда я бежала к заброшенной церкви, вороны вились вокруг меня, били крыльями по лицу, вопили дикими голосами, царапали когтями, пытаясь вцепиться в волосы. «Убийца, убийца, убийца» — мерещилось мне в их криках.       — Неужто и впрямь сотворила еси? — раздался в моей голове скорее сочувствующий, чем осуждающий голос ворона.       Я взбежала по ступеням в церковь и только внутри смогла перевести дух. Здесь меня не найдет никто. Забившись в какой-то угол, я снова заплакала, крича во все горло и впиваясь ногтями в лицо. Вороны надрывались снаружи.       — На этом все, — сказал Калиго. На моем плече вновь появилось ощущение от прикосновения.       Ему не удастся купить меня утешениями. Я ненавидела его всем сердцем и ненавидела себя за то, что поверила его добрым словам и обещаниям помощи. Перед глазами все еще стоял вид того, что даже нельзя назвать трупом. Все это было сделано моими руками. Разве человеческие руки способны на то, чтобы так изуродовать чужое тело?       Я вцепилась себе в шею, сдавливая изо всех оставшихся сил. Боль от удушья, постепенно нарастающая, приносила мне облегчение. Больше всего этого не будет. После моей смерти мне больше не придется вспоминать об этом ужасе.       — Нет, ты мне еще нужна живой, знаешь ли. — Мои руки обмякли и безвольно упали мне на колени. Какой же сильный контроль надо мной он имеет… Пока он не захочет, я не смогу даже убить себя. Он лишает меня последней надежды избавиться от этого груза. — Я мог бы стереть твои воспоминания об этом, но это уже не имеет смысла.       Пусть он хотя бы замолчит.       — Я не хотел, чтобы ты вообще видела это, но этот поганец вырвал тебя из видения.       Калиго это не оправдывало, как бы он ни пытался.       Если бы он был здесь, я бы немедленно убила его, чего бы мне это ни стоило. Если бы только этот урод не прятался от меня все время, не появлялся только в виде тени на обоях. Его поганые слова вечно звучат у меня в голове, но он никак не покажется мне. Он творит со мной непонятно что, убивает моими руками людей и думает, что его утешения заставят меня простить ему это.       Мне плевать, что он демон и, возможно, бессмертный.       — Покажись, тварь, — произнесла я охрипшим и тихим голосом. — Я убью тебя.       — Ты так хочешь увидеть меня прямо сейчас? — Мои пальцы сжались в кулак и напряглись до боли в костях. Я была готова прикончить его голыми руками. — Как скажешь.