Тьма улыбается мне

      — Будет больно.       Я не успела вдуматься в эти слова. Храм после сказанного наполнился воронами и их воплями, отражающимися от стен и становящимися совсем уж оглушительными. Они носились, как сумасшедшие, явно чего-то ожидая.       Мой взгляд панически метался по церкви в поисках чего-то, что подошло бы в качестве оружия. В ушах нарастали людские крики, а окружающая картина становилась тошнотворно-яркой. С подобного не начиналось ничего хорошего.       Моя кожа будто загорелась. Я закрыла глаза, начавшие слезиться, но под веками все равно скакали цветные блики. Мне оставалось надеяться, что это не продлится долго. Но сжигающая боль становилась только сильнее. Из моего горла вырвался бесконтрольный надрывный вопль, и я упала на покрытый пылью холодный пол. Я чувствовала, как мои кости дробятся на тысячи частей, как мое тело горит изнутри, как разрываются органы. Из меня вырывалось что-то чужеродное, заставляя каждую пору кровоточить. От криков у меня срывался голос, но я даже не слышала себя.       С меня словно медленно снимали кожу. У меня будто отрывали конечности. Нет, будто меня саму разрывало надвое. Из меня выдирали душу и саму жизнь.       Когда это закончилось, внутри меня ощущалась явственная потеря чего-то. Я казалась себе опустевшей оболочкой. Открыв глаза, я поняла, что кровь есть только на моих руках — отвратительное напоминание. Но моей крови не пролилось ни капли. Я судорожно ощупала себя. Все органы и кости вроде были целы, хотя все тело ломило. Из меня вырвался вздох облегчения.       Мое зрение заметно ухудшилось, с непривычки я даже начала протирать глаза. И уши словно заложило. Хотя, наверное, все просто стало как раньше. Как было до того, как я появилась в этом проклятом месте.       Я приподнялась на локте и растерянно огляделась. Весь пол церкви был усыпан воронами, раскинувшими крылья и слабо дергающимися.       Мой взгляд наткнулся на фигуру, сидящую на полу и уронившую голову на руки. Это существо казалось слишком неуместным в полумраке церкви, белым, почти светящимся пятном посреди темноты.       Прищурившись, я различила сложенные за спиной крылья, до боли напоминающие ангельские. Длинные белые волосы образовывали совершенно дикую спутанную копну. Тело было худощавым и белесым, покрытым темными язвами. Существо вздрагивало от боли.       В мою руку пару раз настойчиво ткнули чем-то твердым. Отведя взгляд от белого существа, я увидела говорящего ворона, сейчас особенно потрепанного и сжимающего в клюве нож. Тот самый, который я, видимо, обронила во дворе у Тиновны, когда Калиго наслал на меня видение.       — Убий беса, дондеже немощен он. Избави ны от мук, искупи прегрешение свое, — едва слышно раздался его голос у меня в голове.       Я снова посмотрела на белую фигуру. Медленно до меня начало доходить.       Но почему он так похож на ангела? Не так я себе его представляла.       — Не мешкай, — суетился ворон, скача вокруг меня.       Я приняла нож, почти не раздумывая, хотя следовало бы. Несмотря на то, что мое тело было слабо и что я была готова рассыпаться на тысячи кусков от боли, во мне все еще пылала ненависть к тому, кто заставил меня страдать. К тому, из-за кого я никогда не смогу себя простить.       Хромая и покачиваясь, я поднялась на ноги и настолько тихо, насколько было возможно, начала подбираться к Калиго. Он не шелохнулся даже тогда, когда я оказалась прямо у него за спиной. Прижав нож к его горлу, я невольно заметила, что его кожа теплая.       Почти как у живого человека.       В ту же секунду мое запястье пронзила боль. Не фантомная, как много раз до этого, а самая настоящая. Тонкие и жутко длинные пальцы Калиго сжали мою руку почти до хруста костей. Дернувшись от страха и резкой боли, я больше не смела шевелиться. Вгоняя черные когти мне под кожу, Калиго медленно проговорил:       — Какая глупость.       И правда, наивно было полагать, что он не услышал бы мои мысли или просто смиренно ждал бы, пока я воткну в него нож. На что я надеялась?       Из моих онемевших пальцев выпал нож, который он незамедлительно бросил в другой конец церкви. Лезвие вошло в одну из икон.       Резко выдернув когти из моего запястья, Калиго поднялся, вытянувшись во весь рост. Он был выше меня, кажется, в два раза.       Зажимая кровоточащую рану, я в ужасе смотрела на его ноги, не осмеливаясь поднимать взгляд. Длинное подобие белых вороньих лап с черными хищными когтями.       Калиго наклонился почти до уровня моего лица. С неприятным хрустом он по-птичьи склонил голову набок. Кажущийся неживым взгляд красных, круглых вороньих глаз сверлил меня безо всяких эмоций. Белая кожа вокруг этих глаз была покрыта кровавыми, болезненными на вид язвами.       Почти человеческое лицо уродливо переходило в костяной вороний клюв. Можно ли это вообще назвать лицом? Оно выглядело так неправильно, неестественно, не по-человечески…       И все же, глядя на него, на эту ошибку природы, я не могла отделаться от таких неуместных ассоциаций с ангелом.       — Не нравится? — почти разочарованно спросил Калиго. Будто он ожидал чего-то другого.       Его голос звучал не в моей голове и оттого был еще меньше похож на привычную речь. Каждое слово напоминало отрывистое хриплое карканье, перемежающееся с щелканьем клюва.       Калиго с досадой отстранился.       На пару мгновений его лицо изменилось. Оно не стало человеческим. Оно стало действительно, по-настоящему ангельским, нежным и утонченным, напоминающим своей белизной и идеальностью черт античную скульптуру. Но это обманчиво прекрасное лицо все еще искажали демонические птичьи глаза с безжизненным взглядом.       — Когда-то я, может, и был таким.       Он вернул прежнюю форму. Смотреть на него стало невозможно.       Калиго отошел от меня. Его движения были слишком быстрыми, рваными, такими неправильными для существа, выглядящего почти как человек. Он расправил крылья, поднимая облако пыли. Вороны, рассевшиеся на полу, смотрели на него в благоговейном ужасе. Калиго взмыл под потолок. Я не думала, что нечто таких огромных размеров может перемещаться с такой молниеносной скоростью.       Там, под куполом, раздался его режущий слух смех.       Он приземлился на деревянную балку, вцепившись в нее когтями на лапах. Я безрадостно усмехнулась, подумав, что он напоминает горгулью.       — Что же вы не нападете на меня, мои дорогие? — с пугающим весельем в голосе обратился он к воронам. — Когда моя душа была в теле беззащитного ребенка, вы пытались убить меня куда охотнее.       Вороны негодующе завопили.       — Почему же вы не хотите напасть на меня лично? — Калиго снова рассмеялся. Он точно понимал, что вороны не приблизятся к нему. Они смертельно боялись его. — Разве вы не скучали по мне все эти семь лет?       Вороны возмущенно галдели, а я в ступоре размышляла над его словами. «Моя душа была в теле беззащитного ребенка»... «Вы не скучали по мне все эти семь лет?»       В моей голове неумолимо складывалась страшная картина. Верить мне в это не хотелось.       Все это время он был ближе, чем мне думалось. Он был буквально в моей голове. Он копался в моих мыслях и воспоминаниях, видел моими глазами, слышал моими ушами, убивал моими руками... Семь лет? Я даже не подозревала, что эта тварь была со мной так долго. Это ведь почти половина моей жизни…       Я истерически усмехнулась, подумав, что действительно была одержима демоном, как бы абсурдно это ни звучало. Еще и была уверена, что это неправда.       Какая же часть моей личности не была мной? Как много изменилось во мне, когда душа Калиго покинула меня? Я пыталась прислушаться к себе, но ответом была жуткая тишина. Я и понятия не имела, сколько решений, возможно, приняла даже не я.       Я подошла к иконе, куда был воткнут нож, и с силой выдернула его. Не было никакого желания продолжать все это. После того, что случилось этой ночью, после того, что я увидела и узнала только что…       Возможно, я окончательно сошла с ума. Мой больной разум сгнил изнутри.       Без страха или других чувств я воткнула нож себе в горло. Дышать стало невозможно, а на одежду хлынул теплый алый поток. Было больно, но значения я этому не придала никакого. Я вытащила лезвие и вогнала его в себя еще раз. Еще. И еще. Я с остервенением кромсала свое горло, пока от потери крови мои руки не ослабли и нож не выпал из них. Мое тело глухо ударилось об пол.       — Не думай, что можешь так легко умереть, душа моя.       Затуманенным взглядом я уловила белую фигуру Калиго, склонившуюся надо мной. С каким-то почти равнодушным разочарованием пришло осознание, что боль утихла и кровь больше не вытекает из моего истерзанного горла. Потрогав шею, я поняла, что она липкая от крови, но совершенно целая. Раны затянулись почти мгновенно.       — Пока ты часть меня, ты не умрешь, если я того не захочу. — Калиго сел рядом со мной. — Не трать на это время и мои силы.       — Я тебя ненавижу, — сухо сказала я.       — Я знаю.       Эмоций во мне уже не осталось. Возможно, они ушли вместе с душой Калиго. Возможно, после этого от меня осталась только оболочка в виде человека. Пустое тело с быстро угасающими остатками самосознания.       Живой труп, не более.

***

      Калиго куда-то улетел. Наверное, если бы ко мне спустя долгое время внезапно вернулись крылья, я бы сделала так же. Но у меня их никогда не было.       Я была рада, что он наконец оставил меня в покое. Холодная пустота в моей голове была отвратительна, но в то же время приятна. Куда лучше, чем слова Калиго, которые он выдавал за мои мысли. Сейчас я даже не думала толком, а просто отстраненно созерцала. Смотреть было особо не на что. Облезлый расписной потолок церкви — не слишком занимательное зрелище.       Было понятно, что теперь все кончено.       Большинство воронов вылетело наружу, больше не обращая на меня внимания. Убивать меня уже не было смысла, так что я просто перестала быть им интересна.       Говорящий ворон сидел рядом на балке и смотрел на меня, лежащую на пыльном полу с окровавленной одеждой и руками. Я равнодушно глядела на него, уже без удивления отмечая, как странно смотрятся на вороне человеческие глаза.       — Аз некогда то же самое претерпел, — произнес ворон, не раскрывая клюва. У него был привычный человеческий голос. Приятно было слышать после голоса Калиго. — Привыкнеши.       Как можно привыкнуть к такому?       — Могу ти поведати, что было, аще желаешь.       — Давай, — ответила я. Мне было плевать, что он там расскажет, но нужно было чем-то забить голову.

***

Василия в деревне не любил никто. Он был юродивый сирота, по-детски наивный и не умеющий делать ничего полезного. Открыто свою злобу к нему проявляли редко. Лишь иногда, сидя у ступеней церкви и ожидая редкого подаяния, Василий получал от какого-нибудь мужика пинок. За его спиной о нем говорили много, но он об этом и не подозревал.       Только священник, замечая мальчика у порога храма, подходил и заговаривал с ним, кладя ему в шапку несколько монет. Отец Иоанн интересовался, как у Василия дела, рассказывал ему что-то то ли из Святого Писания, то ли из собственной жизни. Священник считал, что этот сирота куда ближе к Богу, чем любой из прихожан.       Как-то раз отец Иоанн узнал, что Василий тяготеет к рисованию. Увидев его умения, священник честно про себя отметил, что получается очень слабо. Но глаза мальчика так светились, что обижать его было бы непростительно. В его рисунках было что-то, что сложно передать обычными словами.       Отец Иоанн взялся растить сироту, как своего сына, обучая его всему, что знал сам. Детей у священника и его жены не было, так что Василий стал для него прямо-таки Божьим даром. Мальчик учился быстро, с огнем в глазах и преданностью своему делу. Отец Иоанн обучал его чтению и письму, счету и рисованию. Особенно усердно он старался научить Василия богословию и всему, что касалось работы священника. Мальчик часто присутствовал на службах в качестве помощника.       Деревенька была совсем маленькая, и в церкви недоставало икон. Отец Иоанн сам рисовал их, так как обучился этому еще с молодых лет. Но он чувствовал приближение старости и торопился передать свои умения, прежде чем отдаст душу Богу.       Когда Василий вырос, он уже мог сам писать иконы с благословения своего приемного отца. Видя, как юношу недолюбливают прихожане, отец Иоанн печалился, боясь, что после его смерти в деревне не останется священника. Однако иконописец из Василия был поистине чудесный. Прихожане между собой хвалили красоту икон, не зная, кто их написал.       Но вот у отца Иоанна отказали ноги. Вся деревня была убита горем и каждый день к нему наведывались люди, принося гостинцы или просто причитая над ним и заливаясь слезами. Жена священника утомлялась от постоянных разговоров с деревенскими, но всегда принимала их с улыбкой. У самой ее на душе была глубочайшая скорбь, однако она надеялась, что волей Божьей и ее стараниями муж поправится.       Отец Иоанн, боясь, что скоро придет его смерть, последней своей волей заявил, что священником будет его приемный сын, Василий. Он всему его обучил и готов был передать ему свой сан. Вся деревня вознегодовала, ведь мало того что так назначать священника было не принято, так еще и Василия не любил никто.       Первая вечерняя служба Василия не удалась с самого начала. Чувствуя на себе злые взгляды прихожан, он не мог связать и двух слов. Он понимал, что его не хотят видеть на месте умирающего и всеми любимого Иоанна. С горем пополам прочитав молитву, Василий удалился, со стыдом закрывая свое лицо.       Он не хотел идти домой к приемному отцу и рассказывать о своем позоре. Выбежав из церкви, юноша побежал в лес, сев под раскидистым дубом, и расплакался. Он сокрушался, что не может молиться и читать проповеди так же душевно, как это делал его приемный отец. Василий умолял, чтобы кто-нибудь даровал ему умение вызывать в глазах у прихожан такую же чистую любовь, как отец Иоанн.       В опускающихся сумерках Василий увидел истинное чудо. Рядом с ним появился белокрылый ангел с прекрасным, словно лунный свет, ликом. Он пообещал, что поможет молодому священнику. Ангел поразил Василия своей красотой и певучестью своих речей. Юноша упал перед ним на колени, слезно благодаря Божьего посланника.       Ангел попросил Василия поклясться, что он будет верен ему до конца. Эта просьба вовсе не показалась юноше странной, и он, не раздумывая, согласился. Божий посланник сказал, чтобы Василий не шел этой ночью домой и спал всю ночь под дубом. Он уверил юношу, что, пока тот будет спать, его душа наполнится Божьей благодатью. Василий, полный радости, последовал указанию и почти мгновенно провалился в сон.       Наутро рядом с юношей не оказалось никакого ангела, но зато он ощущал удивительную легкость и ясность ума. Вернувшись домой, он быстро успокоил разволновавшегося отца Иоанна, у которого чуть не прихватило сердце от волнения, когда он до глубокой ночи ждал, когда же пасынок вернется после службы. Василий, сам удивляясь своим речам, сказал, что служба прошла отлично и в подробностях все расписал. Отец Иоанн, успокоившись, забылся сном.       С тех пор Василий не узнавал сам себя. Когда он проходил по деревне, то держался так уверенно, что почти никто не решался бросить ему дурного слова, а если такое и случалось, то он спокойно и беззлобно отвечал так, что обидчики спешили удалиться.       На следующей службе Василий забылся совсем, даже не помня, что говорил и какие молитвы читал. Однако, опомнившись через несколько часов, он удивился, когда к ним домой вдвое чаще начали наведываться прихожане с гостинцами, расхваливая нового священника так, будто не они же недавно бросали в его сторону презрительные взгляды.       Отдаваясь своей работе, юноша чувствовал сладостное забытье. Он не помнил, как писал иконы, видя лишь готовый результат, даже лучше, чем у него получалось до этого. Он не мог вспомнить ни слова из того, что произносил на службах в церкви, но каждый раз и дома, и в деревне видел довольные лица прихожан и слышал от них лишь добрые слова. Отец Иоанн, слушая пасынка и гостей, что рассказывали о нем лишь хорошее, не мог нарадоваться.       Василий много раз взывал к ангелу, подарившему ему это счастье, но тот никак не желал отвечать. Юноша не мог неблагодарно принять этот дар, поэтому каждый вечер истово молился. Однако вскоре голос ангела раздался у него во сне, сказав, что никаких благодарностей ему не нужно. После этого, если Василий хотел помолиться на сон грядущий, что-то его останавливало.       Впервые юноша пожалел обо всем, когда внезапно очнулся во время богослужения и увидел кровавое тело прихожанина, лежащее у алтаря. Мужчина даже после смерти улыбался, будто добровольно пошел на это. Оглянувшись на приход, Василий понял, что никого из них не пугает мертвец. Даже наоборот, их глаза светились от счастья. После этого юноша снова забылся.       Еще несколько раз подобное повторилось. У алтаря обнаруживались новорожденные младенцы или домашний скот, а иногда юноша просто слышал, будто в отдалении, собственный голос, вещающий страшные вещи. Василий боялся, но не подавал виду, оглядываясь на прихожан и не зная, что они сделают, если он даст им знать, что в сознании. Он считал это либо наваждениями, либо дурными снами. Юноша никак не мог привыкнуть к этому, но ему не оставалось ничего, кроме как смириться, ведь рассказать кому-то о таком было страшнее смерти.       Но рано или поздно всему приходит конец. Однажды жена отца Иоанна вошла в комнату к Василию, когда тот с умиротворенной улыбкой писал икону. Увидев, что он рисует святого поверх какого-то бесовского отродья, женщина вырвала у пасынка икону и, не желая тревожить спящего мужа, выбежала из избы. Она мчалась по деревне, крича, что Василий продал душу Дьяволу.       Деревенские быстро ополчились против юноши, вытащили его из избы и потащили куда-то. Отец Иоанн, видя, как утаскивают его пасынка, горестно плакал, но не мог ни встать, ни как-либо еще помешать.       Василия заперли в коровнике, выкрикивая в его сторону проклятия. Он умолял простить его и говорил, что был не в себе, но вызвать жалость у бывших прихожан не вышло. Почувствовав удушающий запах дыма, юноша понял, что спасения у него нет, и принялся молиться за упокой своей грешной души.       Когда огонь начал проникать внутрь коровника, перед Василием снова явился ангел. Он больше не был прекрасен, превратившись в уродливое чудовище. Он не без злорадства сообщил юноше, что тот по своей глупости не получил помощь от ангела, а заключил договор с демоном. Бесовское отродье сказало, что он волен выбирать между смертью и вечной жизнью. Василий помнил, что рай — это вечная жизнь в царстве Божьем, поэтому без сомнений выбрал ее, не понимая, почему это поганое страшилище спрашивает у него такие глупые вещи.       Тогда его тело словно разорвалось на куски от боли. Юношу жгло то ли от жара огня, то ли от того, что бес овладевал его душой. Лишившись сознания от адских мук, Василий не видел, как его тело меняется, превращаясь в птичье. Сквозь щель в крыше горящего коровника вылетел белый ворон.       Паря над пожаром, ворон вновь превратился в лживое подобие ангела, взмахами крыльев раздувающего огонь. Искры летели в сторону соседних домов, пламя ползло по траве в деревню. Жители, собравшиеся рядом, в панике кричали и пытались потушить огонь, но это было тщетно. Когда всю деревню поглотил пожар, а люди начали сгорать заживо, их души обращались черными воронами. В небе над пылающей деревней кружили скорбящие люди в телах птиц, желающие оплакать свои мертвые тела, лежащие внизу, но способные только кричать по-вороньи.       Ангел медленно пролетал над сгорающими домами, и под ним огонь начинал затухать. Он увидел рыжую девушку с ребенком на руках, убегающую от него. Подлетев к ним, он пожелал превратить и их в воронов, но пока они не умирали, он был не властен над их телами. Ангел старался внушить девушке желание броситься в огонь, однако она не поддавалась ему. Он был удивлен ее силе духа, способной сопротивляться демонической воле.       Ангел, приняв свою истинную форму, захотел убить девушку и ее чадо лично, но в ее душе было такое несгибаемое желание выжить и защитить ребенка, что она начала с ним бороться. Ткнув горящей палкой в левый глаз твари, девушка вырвалась и убежала в лес, крепко сжимая в объятиях рыдающего младенца.       Отпустив их, ангел взял из рук уже мертвой жены священника икону, которая погубила всю деревню, и понес в церковь, нетронутую огнем. С горькой улыбкой он повесил это издевательство над Богом на стену, долго глядя на то, что сам же и изобразил.

***

      — И что теперь? — спросила я, даже не пытаясь переварить эту историю.       — Мы вси мертвы, и наши души — часть души бесовской, — ответил ворон. — Мы вечно пребываем здесь, хотя избы сии и церковь сия давно под землею схоронены, а тела наши истлели. Ныне и ты с нами.