Там у меня было будущее

—

— Блин, моя машина станет очень радиоктивной. Её придется продавать, когда мы вернемся.

— Если, Гошанчик.

— Что «если»?

— Если вернёмся.

—

Чернобыль. Припять. Восемьдесят шесть.

      Слышать каждое из этих слов было откровенно тошно, но каждый раз пробирало до дрожи в руках. Всё это было триггером. Он был триггером. И он ненавидел себя. Смотреть в зеркало и видеть того, кто всё начал, видеть того, кто всё разрушил, сделал хуже, убил.       — Меняя прошлое, мы меняем будущее, Паша. Око за око, равное возмездие, расплата. Нужно ведь чем-то жертвовать, не так ли?       Нет, не так! Голос в голове не затыкался, и кулак с яростным рыком летел в зеркало, разбивая его на мелкие осколки. Шрамов на костяшках пальцев становилось больше, но руки уже не испытывали боли, а слёз в глазах почти не осталось.       Он ложился в холодную постель и несколько часов смотрел в темноту, даже не пытаясь найти сон, пока голоса постепенно возвращались.       Закрывая уши руками и напевая себе под нос мелодию, запавшую в сознание ещё в прошлом, он пытался заснуть, абстрагироваться, в то время как силуэты кружились вокруг него, тыча пальцами и насмешливо что-то бормоча. Затем они так же, как и появились, исчезали, оставляя в комнате холод и запах сырости. И он с трудом погружался в сон.       Просыпаться посреди ночи в холодном поту, вскрикивая имена, которые не откликались, срывая голос в диком зове и пугая соседей — в какой-то момент стало привычным.       Видеть те самые лица в лицах других — стало обыденным.       Придумывать и убеждать себя, что всё хорошо — стало смыслом.

***

      В те редкие моменты слабости, когда он предавался уже чуждым ему удовольствиям, он испытывал ощущение пустоты, но одновременно — жизни. А ночью ревел в подушку, срывая голос на мольбы о прощении, пока она шептала ему на ухо, называя его чудовищем. «Как же ты можешь жить, Паша, когда нас нет?» Затем она всегда утирала его горячие слёзы своими мёртвыми губами и исчезала. Её не было.       Душа его, которая когда-то была живой, оказывается, тоже — мертва. Мнимое чувство наполненности сменялось осознанием пустоты. Больно.       День сурка, запертого в кипящем адском котле без надежды на прощение. Являлся ли он виновным в том, в чем постоянно укорял себя?       Он был уверен, что да. Он убил каждого из них собственными руками — руками, которые в ночном бреду казались изможденными от радиации и покрытыми кровью до локтей. Руками, которыми, как бы он ни пытался, не удавалось причинить себе вред. Он был проклят. Чёрт возьми, проклят — оказавшись в бесконечном круге вины, самоуничижения и страданий, из которого выбраться казалось невозможным. Этот круг был непрерывным — его собственной лентой Мёбиуса.

***

      Он помнит, как в тот роковой день его нашли посреди улицы, которая осталась до боли той же - за время его отсутствия здесь не изменилось ничего. Ничего, кроме того, что близкие его люди не вернулись. Они остались там, погребённые в прошлом, пока он был здесь. Жизнь оборвалась, а диагноз уже был поставлен — птср.       Так глупо. Как врачи поставили диагноз, когда он молчал, словно немой? Всё ещё оставалось загадкой. Или, может быть, ответ лежал прямо на поверхности. Он вел себя подобающе. А то, что его разрывало на части от вины и безысходности, не принималось во внимание. Ну разве не видно, что он болен прошлым? Они не понимали. Никто не мог.

***

      Почему-то он продолжал жить, надеясь, что те детские истории о магии и воскрешении мертвых всегда были правдой, и скоро она откроется, как та проклятая машина времени, безжалостно уничтожевшая всё.       Но на самом деле это было лишь накопление — чёртов вес всего. Каждый крик, который он никак не мог заглушить, каждый кошмар, царапавший его внутренности и пожирающий мозг, — он ясно понимал, что они не уйдут. Они никогда не уйдут.       Он всегда ощущал, что стоит на грани чего-то — огромной, тёмной, бездонной пропасти, которая ждала, чтобы полностью его поглотить. Всё было до такой степени разрушенно, что в некоторые дни он ловил себя на том, что смотрит в дуло пистолета часами. А что, если...

***

      И он думал об этом месяцами, в какой-то далёкой части своего разума, которая кричала всё громче с каждым днём. С жаждой планировал, как он это сделает.       Он не был уверен, чего ему ожидать, когда он нажмёт на курок: будет ли больно? Успеет ли он издать хотя бы звук? Может, его постигнет какое-то откровение, свет в конце туннеля? А может, он даже наконец увидит их, но — будут ли они смотреть на него с осуждением?       Это был выход труса, но он не верил, что для него найдется место лучше, чем глубокая могила. А иначе жить он не мог.

***

      Однажды он прижал к голове холодный ствол пистолета, который перенёсся в новую реальность вместе с ним, словно зная свою цель. В этом не было никакой драмы, никакого изящества. Лишь дикая боль, неизбежное завершение чего-то, что началось задолго до того, как они сели в старую Волгу.

—

Пистолет выпал из его руки, глухой стук был поглощен наступившей тишиной.