nous restons

      Он не спал уже сутки, может больше.              В квартире стояла липкая духота, хоть окна и были разбиты, а из пролома в стене тянуло сквозняком. Всё пахло гнилью и гарью, пыль в воздухе цеплялась к ресницам и губам. Хотелось постоянно сморкаться и вытирать глаза, но он просто сидел, не шевелясь, будто в кармане времени, застрявший между былым и тем, что так и не наступило.              Сейчас его окружали только глухая тишина и странный запах: вонь отсыревшего дерева, старой одежды, давно остывшей крови. На стенах ещё угадывались тени плакатов, сорванных с яростью, на полу валялись обломки мебели, окурки, тряпки, перевёрнутая кружка с засохшим кофе.              Когда-то здесь стоял смех, шум, люди курили у окна и чертили на стенах планы новой страны, Свободной Октавии.              Кто-то раньше был здесь. Кто-то верил.              Теперь он остался один и не верил больше никому.              Всё застыло, разложилось на простые составляющие — ненависть, боль, унижение, потерю. В этом месте не было ничего живого. Даже он уже не мог себя чувствовать вполне живым.              Скэриэл Лоу, тот самый, который говорил всем «не бойся», сейчас боялся сам. Он сидел, прижавшись к стене, подобрав под себя ноги и уронив тяжелую голову на грудь, больше похожий на сломанный манекен, чем на человека. Рёбра его тугой клеткой обнял жилет с обвесом: провода, утяжелённые капсулы, не изящный, но работоспособный механизм, собранный своими руками — ничьего больше участия, ни одного свидетеля. Всё своё, и подчинено одной цели.              Глупо, но мысль ему подала старая компьютерная игра. Десять тысяч жизней назад он проходил её с Готи, и они знатно поругались, обсуждая поступок персонажа — взорвать церковь, чтобы разрушить застой, привлечь всеобщее внимание к проблеме угнетения магов. Маги в игре были так схожи на полукровок, что когда Готи — Готье — сказал, что держать их взаперти и лишать души при неповиновении — правильный выбор, Скэриэл не сдержался, треснул его подушкой и потребовал перепройти игру снова, если у Готи — Готье — не хватает эмпатии понять, как он заблуждается.              Эмпатии у Готье — Киллиана — хватило ровно на то, чтобы выбросить Скэриэла из своей жизни, сделать его не то, что просто частью прошлого, но врагом. Не помогли ни несколько лет обработки, ни дружба, ни черта не помогло, когда стало понятно, что Скэриэл был для него просто маленьким приключением, пока сам Киллиан — Готи — чуть не стал для Скэриэла всем.              Скэриэл провернул в пальцах пульт на длинном проводе. Маленький, чёрный, с кнопкой, гладкой и круглой. Его палец машинально погладил её, будто тестировал возможность. Всё просчитано. Он знал, где соберутся эти грёбаные чистокровки, эта гниль Октавии, чтобы поглумиться над их несбывшейся свободой — отпраздновать итог референдума без выбора с одним вопросом: «Поддерживаете ли Вы восстановление монархической формы правления?» — плевок в сторону большей части населения, к голосованию не допущенной, но судя по заголовкам в европейских СМИ, всех более чем удовлетворил такой исход, лишь пара стран выступила с критикой. Все просто уже хотели завершения гражданской войны под боком, и Скэриэл их определенно осуждал.              Он знал, когда. Примерно предполагал сколько человек окажется на площади, что там будет куча камер, и где ему лучше встать, чтобы волна пошла правильно. Он даже мысленно отмерил количество до выстроенных к празднику декораций, за которыми можно укрыться, если придётся ждать.              Он знал: всё это не изменит мир. Взрыв не возродит сопротивление — всех, кто был готов взять в руки оружие, вычистили или запугали. Он был достаточно реалистом. чтобы понимать: возможно это станет просто концом всего, гулом, который уляжется через неделю. И всё же — он не мог уйти просто так, не мог раствориться в этом молчании. Хотел оставить после себя хотя бы дыру, черное пятно на страницах учебников истории, чтобы хотя бы часть погибших низших и полукровок были отомщены.              Пальцы его онемели. Он чувствовал холод металла сквозь кожу, и больше всего на свете теперь ему малодушно хотелось — кроме справедливости, конечно — вернуться туда, в эту далекую, словно прошлую жизнь, и, пожалуй… посидеть ночью с Эдвардом на кухне, послушать его ворчливые истории и почувствовать руку в волосах, лохматящую их совершенно дурацким образом, словно бы они на минутку притворялись, что были семьей.              Сколько он так сидел, Скэриэл не знал. Время стало вязким, как гудрон, оно не шло, а шевелилось у него под кожей. Он пробовал моргать чаще, чтобы избавиться от пыли, но веки будто прилипали к глазам. Иногда накатывало желание выть — не в голос, а в себя. Пустота подступала, разрасталась внутри грудной клетки, и он представлял, как его тело разлетится на куски, как в медленных кадрах старых хроник, где не видно лиц, только силуэты и огонь.              А потом — звук.              Он сначала подумал, что это сработала одна из самодельных ловушек, но нет. Это были шаги, тихие, уверенные. Он вскинул голову, будто вспомнив, что может двигаться, и замер.              В дверях стоял Джером.              Не призрак, не образ. Настоящий Джером. Чужой в этом мире, слишком живой для этих стен. Он смотрел прямо, без какого-то явного выражения на лице. Волосы чуть мокрые, будто он на пути сюда попал под дождь, пальто старое, явно с чужого плеча, лицо — бледнее обычного. Не испуганное, не торжествующее. Просто — живое, единственная жизнь, которая появилась в этих стенах спустя долгое время.              — Уходи, — сказал Скэриэл. Голос вышел низкий, тихий. — Я серьёзно. Проваливай, Джером.              Но Джером не двигался. Он не ответил, не вспыхнул в ответ, не задал ни единого вопроса, но сделал шаг, медленно, будто ступал не по полу, а по льду. Скэриэл встал — слишком резко, мышцы свело, его чуть качнуло в сторону, но он не подал виду. Пульт в руке, за неимением прочего, он выставил перед собой, как оружие.              — Ты что, блять, не понял? Я сказал — УБИРАЙСЯ! Проваливай нахуй к своему императору, или кому ты там теперь лижешь жопу! — Скэриэл словно выдохся от такой длинной фразы, во рту поселился привкус песка и пепла.              — Нет, — тихо ответил Джером. — Я пришел к тебе.              Скэриэл почувствовал, как в груди начинает нарастать паника — неяркая, но опасная, как яд. Он знал, что сейчас произойдёт. Он знал, как выглядит его лицо в такие моменты — видел его в зеркале, когда ночью пытался уговорить себя ещё продержаться, а после ударил сам себя больно по лицу, приказал себе сделать последний шаг, потому что у истории должна была быть хоть какая-то точка.              Джером подошёл ближе и, прежде чем Скэриэл успел отступить, обнял его одной рукой, второй накрывая его вытянутый кулак, сдвигая бережно палец с кнопки, словно разрешая ему не делать этого.              Просто, без объяснений обнял — поверх жилета, поверх всех проводов, поверх всей этой чёртовой конструкции из металла и злобы, и руки его были крепкие, как раньше. И в этом движении не было ни жалости, ни снисхождения, только присутствие и бесконечное, мягкое, такое джеромовское тепло, которым он его впервые объял в приюте, взволнованно спеша научить Скэриэла обниматься.              Скэриэл не шевельнулся. Он пытался дышать, но грудная клетка не слушалась. Он слышал, как кровь ударяет в виски. У него тряслись пальцы, и он впервые за долгое время не знал, что ему теперь делать.              — Я не уйду, — сказал Джером. — Не сейчас.              И всё. Ни «почему». Ни «как». Ни «что дальше». Ни «как ты смеешь думать о таком». Только это: «не уйду».              Скэриэл чувствовал, как ломается изнутри — медленно, хрустко, с трещинами и болью, которую нельзя описать.              — Почему ты пришёл?.. — голос его сорвался.              — Потому что ты мне нужен.              Ответ такой простой, что в нём не осталось места для цинизма. Он не верил, но так хотел поверить. Он должен был оттолкнуть, но так хотел, чтобы Джером никогда в жизни не отпускал его больше. Он должен был… Но руки его сами прижались в ответ. Он вцепился в Джерома свободной рукой, как тонущий, как будто весь его смысл жизни был сейчас между их плечами.              Скэриэла трясло. Джером стоял, не отпуская, и тогда Скэриэл сжал пульт, но не потянулся снова к кнопке. Он уже не мог сделать этого. Внутри всё затихло. Он хотел просто… быть рядом и чувствовать себя живым.              Он не знал, что Джером тоже дрожит, что у того тоже есть предел. Что, может, в эту минуту он выбирает что-то своё.       — Прости, — Скэриэл не понял, за что Джером извиняется, лишь мотнул головой, но Джером закончил, — Прости, Скэр. Так будет лучше.              И вдруг — на его руке — движение. Щелчок.              Мир вздрогнул.              Свет. Вспышка. Взрыв был мгновенным, почти беззвучным в первые секунды, как будто кто-то выдернул из мира звук. Волна пошла по перекрытиям, остатки оконного стекла взлетели в воздух, выбитые ею. Стены растрескались, пол ушёл вниз. Сначала была тишина, потом — удар. И всё.              От здания остались руины, вокруг — огонь, дым, пыль. Тела было не различить, только обугленные фрагменты, частично слившиеся воедино.              Потом — пустота.       𓅪              Он просыпается резко, как будто кто-то вцепился в его плечо и дёрнул вверх с такой силой, что сердце едва не остановилось от страха. Грудь вздымается нервно и быстро, горло пересохло, губы потрескались — он глотает воздух как воду, но легче не становится.              Он не кричит, нет, просто выдёргивает себя из сна — весь в поту, с мокрым затылком, футболка липнет к спине, простыня сбилась в ком, тело отзывается ломотой, будто его били.              Он садится, трогает горящее лицо ледяными пальцами и замирает.              В комнате темно, только телефон мигает уведомлениями еле заметно, повернутый экраном вниз. Скэриэл не сразу понимает, где он. В первые секунды кажется, что он всё ещё там — в этой гнилой пустой квартире, в жилете с бомбой, с чужим дыханием на шее и рукой Джерома на спине.              Но нет. Здесь стены другие. Запах другой. Нет гари. Нет крови. Только порошковая свежесть от казенного постельного белья. За стеной — кто-то всхрапывает, кто-то хлопает дверью этажом выше. Ночь живая, не мёртвая. И он — живой.              Он медленно откидывается назад, ложится снова, но это не помогает. Тело не хочет покоя, оно всё ещё думает, что идёт к точке взрыва. Пальцы невольно сжимаются, как будто всё ещё держат пульт. Он сжимает кулак — суставы трещат. Ощущение, будто бомба всё ещё где-то рядом, под кожей, где-то внутри горит опасностью.              Он отворачивается лицом к стене, закрывает глаза. Бесполезно. Перед глазами — вспышка. Шум. Джером. Его лицо в последний момент. Даже не лицо — блеск глаз.              Скэриэл садится снова, скидывает с себя футболку. Под ней — липкий пот и тяжесть в груди. Он встаёт — голые ноги касаются холодного пола — и, захватив телефон, идёт к столу, в темноте задевает коленом угол — укус боли, но он даже не морщится. Он щелкает кнопкой настольной лампы, садится за стол и смотрит на экран — 3:42. Ноль пропущенных. Только море мусорных уведомлений и собственное отражение — бледное лицо, под глазами тени.              Он открывает контакты дрожащими пальцами, пролистывает вниз. Имя само смотрит на него — Джером. Без лишних букв. Без смайликов. Просто — «Джером». Он не думает, нажимает на вызов.              Гудок.              Второй.              Третий.              — …Скэр? — голос сонный, чуть с задержкой, но это он. Настоящий. Живой. — Ты чего… ночь же…              Скэриэл молчит, дышит в трубку. Не знает, зачем звонит, просто звонит, потому что не может не.              — Скэр?..              Он хочет что-то сказать, но язык не ворочается. Слова вроде бы есть, но не складываются так легко, как он привык. Он пытается прочистить горло, но только выдыхает.              — Просто… — хрипло бормочет он. — Поговори со мной.              Пауза. В ней — дыхание, слышно как Джером садится, наверное, ищет, куда положить телефон. Что-то шелестит, вероятно, одеяло. Мысли о Джероме, представление его, сонного и раздраженного, заземляют.              — Что-то случилось? — теперь голос Джерома другой. Уже яснее, он почти проснулся. В нём явно слышно переключение — с «что тебе надо» на «ты в порядке?». Скэриэл знает этот тон. Он слышит его нечасто, но когда слышит — всегда греется о него.              — Я просто… — пауза. Он сглатывает. — Хочу немного… немного послушать твой голос.              — Ты… в порядке? — в голосе Джерома уже слышна не просто привычная тревога — неприкрытое волнение и недоумение.              Скэриэл чувствует, как стыд поднимается от горла к лицу. Горячо. Он не привык к этому. Это не в его стиле — просить, быть слабым, но последние события, еще и этот сон… Разве не имеет он право хотя бы один раз получить хоть что-то для себя, а утром притвориться, что ничего не было?              — Нет, — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть он не сбросит этот звонок. Пусть не скажет, что это «неудивительно» или ещё какую-то гадость. Пусть не оставляет его наедине с этой картиной — его глаза напротив, а после — смерть и пустота.              Джером молчит. Скэриэл почти готов сбросить звонок сам, пробормотав напоследок быстрое «всё, забей», когда в трубке тихо раздается:              — Скэр, ты ещё здесь?              Он прикрывает глаза. Да. Он здесь. Всё ещё здесь. Всё не исчезает назло всем. Назло Совету, назло профессорам и патрициям, назло сраному Готи, который решил вдруг, что дружба с полукровкой — это для него слишком, назло Джерому, заклеймившему его бесчувственным и бессердечным.              — Ага, — шёпотом выдыхает он.              — Подожди… — шелест в трубке — Джером идет куда-то словно. Что-то ищет. — Хочешь… я тебе почитаю? Тут твой этот… Дюма, во. Я нашел его под ванной и высушил, кажется там была закладка…              Скэриэл не отвечает сразу. Он чувствует, как внутри что-то отпускает. Не до конца, но уже не держит за горло так крепко.              — Хочу, — говорит он тихо.              И Джером начинает читать. Не слишком старательно, то и дело ошибаясь в ударениях. Голос его немного сипит, изредка сбивается, ищет ритм, но это лучше, чем тишина. Лучше, чем все лекарства мира. Строки, озвученные им, растекаются по разуму, изгоняют тревожность и боль. Скэриэл ложится обратно в постель, поворачивается на бок, прижимает телефон к уху и закрывает глаза.              Он не ловит каждое слово, не следит за сюжетом, не выстраивает картинку в голове, просто слушает голос.              Где-то на середине главы он почти засыпает. Голос Джерома растворяется в дыхании, и Скэриэл не помнит, в какой момент сон снова забирает его. Только то, что утром он просыпается, стряхивает остатки сна, уже другого, дурацкого и теплого, в котором они с Джеромом и Эдвардом, ряженые, как мушкетеры, сражались за правду и свободу, и это было… приятно.              На телефоне — по прежнему ноль пропущенных, но сообщения, за которые можно было отдать многое.                     04:51 от: [Джером]       уснул?              04:52 от: [Джером]       отдыхай. у нас все збс под контролем              04:52 от: [Джером]       набери утром, если захочешь              04:54 от: [Джером]       когда сможешь приехать? напиши плз а то твой контактный зоопарк меня задрал       каз тупица       04:55 от: [Джером]       крч приезжай расскажу                     Скэриэл улыбается в экран глупо. Может, он слишком рано списал Джерома со счетов? Он отправляет ему дурацкое селфи, корчит рожицу в экран и обещает, что скоро они увидятся.              Джером не отвечает — наверняка досыпает после ночных чтений или занимается своей джеромовской чепухой, но это не важно. Он ответил тогда, когда это было важнее всего, и Скэриэл сохранит этот осколок воспоминания рядом с другими такими же: Джером, смешно ругающийся, потому что Скэриэл залепил ему снежком в лицо; Эдвард, держащий его лицо в ладонях после неудачной драки и смеющийся «бить-то ты научился, а уворачиваться планируешь?»; их маленькое домашнее Рождество, которое Эдвард и Джером устроили с запозданием — для Скэриэла, который Рождество помнил лишь по приюту и тумакам, которыми его награждали старшие, чтобы отнять ту жалкую горсть дешёвых конфет, которая перепадала младшим воспитанникам…              Прочие воспоминания Скэриэл бережно отделил, похоронил внутри себя, оставляя только эти, только с теми, кто был — и теперь — готов принять его таким, какой он есть.              И если Октавии суждено сгореть, он сделает всё, чтобы пламя не коснулось тех, кто помогал его разжечь.