Vezof iā Rūklys

Маковое молоко в кубке едва имеет вкус от того, насколько разбавлено, но оно, по крайней мере, не туманит разум так, как могло бы. Не то чтобы это, впрочем, облегчает боль… и всё же, она помогает мыслить трезво. По мнению мамы ему следует отдыхать и восстанавливаться в своих покоях, по мнению Деймона – отогреться пряным вином, попутно объясняя всё, что произошло, и присутствовать в разговоре так, как должно мужу, несущему ответственность за свои решения и поступки. Люк, конечно же, согласен с Деймоном, но ему немного стыдно за те скребущиеся где-то в глубине души трусость и слабость, поскуливающие досадой от желания послушаться маму, залезть в тёплую мягкую постель и забыться сном под полноценной дозой макового молока. Среди немного сливающихся от собственной усталости и пульсации раны голосов прорезается ёмкое: — Будь он на твоём месте – притащил бы в Красный Замок разве что твой глаз. Люк поджимает губы, понимая, что Деймон прав. Эймонд буквально говорил то же самое, о том, как хочет «сделать матери подарок», от чего Люцериса передёргивает, но, тем не менее, вслух он решается высказать иное: — Но на моём месте я. И кем бы я был, если бы оставил его на верную смерть? Родоубийцей? Осквернителем собственной крови? — Героем, предотвратившим более масштабное поле брани. Если бы на твоём месте был Джейс-… — Но на моём месте был я! — Люк сжимает кулаки, чувствуя, как вымученное состояние обостряет раздражение. Он крайне редко решался пререкаться с Деймоном, повышать же тон и дерзить – вовсе никогда. — Не Эймонд, не Джейс и… — с губ чуть не срывается «не ты», но Люцерис вовремя сдерживается. Несмотря на то, что сейчас в покоях королевы только члены их семьи, это уже граничит с прямым огрызанием. Мать перебивает его сама, не дав досказать. — Достаточно. Её фигуру освещает огонь из разожжённого очага, и кажется, будто королева сама вся соткана из языков пламени. Но лицо у неё лишено пыла ярости или горячечной жажды крови. Люк находит это хорошим знаком. — Жизнь принца Эймонда сейчас находится в руках Семерых, по словам мейстера Герардиса, — продолжает она. — Но он, в любом случае, уже здесь. Люк, что с Вхагар? Где она сейчас? Деймону, вероятно, тоже интересен ответ на этот вопрос – он даже слегка выходит из полумрака тени у стены, опираясь на спинку кресла, в котором сидит Рейнис. На нём лишь рубашка с расслабленной шнуровкой и бриджи – подстать халату матери поверх ночной сорочки. Позднее появление сына явно содрало их с постели, как и бабушку с сестрой. — Вряд ли даже молния способна убить эту старую громадную суку. Люк отстранённо кивает и морщится от простреливающей ожог и рану боли. Даже невольно касается её сквозь повязку, которую наложил мейстер. — Верно, она… ей обожгло спину, Вхагар ревела от этого, но она жива. — Ты в порядке? — внезапно спрашивает Бейла – вид у неё обеспокоенный, и Люк понимает, что это от его прикосновения к собственной ране. Потому спешно отнимает руку. — Да. Да, всё нормально. Взгляд матери отражает тревогу Бейлы, усиленную во сто крат. — Вхагар летела за вами? — продолжает тем временем Деймон. — Нет… либо она была далеко и я не видел. — Мы с Караксесом прочешем округу, он почует каргу сразу. — Это может подождать до утра, Деймон. — Её наездник без сознания, — подаёт голос Рейнис, всё время почему-то пристально разглядывающая Люка. У него всегда от такого внимания бабушки мурашки по коже, вот и сейчас… — Вхагар наверняка неподалёку, но раз не прилетела прямо сюда сразу же, то и не прилетит, покуда он не очнётся. — Если очнётся, — Деймон едко усмехается, но глаза его остры и темны. Впрочем, это не мешает ему наслаждаться привычным ленивым мрачным весельем. — Посмотрим, не окочурится ли одноглазый выблядок Алисенты к рассвету. Или же… — отчим подливает себе в кубок из графина, — …пока я сам ему в этом не подсоблю. Что-то внутри Люка холодеет, несмотря на горящую рану, и он тоже тянется к своему кубку, чтобы ощутить тепло подогретого пряного вина. И чтобы заткнуть самого себя прежде, чем с губ слетит то, о чём он потом будет жалеть. В конце концов, теперь решать не ему – мама в любом случае не даст Деймону действовать слишком жестоко, если это не необходимо и не принесёт им выгоду. Если же принесёт… Люк заставляет себя проглотить вино, внезапно вставшее в горле комом. — Мы не прольём родной крови, — голос матери твёрд, уверен. — Первыми делать этого уж точно не станем. Бейла подхватывает: — Эймонд – ценный заложник. Главная козырная карта Зелёных, если… — Если он умрёт, Вхагар лишится всадника, — перебивает внучку Рейнис, глядя теперь на Деймона. — Она не станет лезть в войну и битвы сама. У Зелёных нет никого достаточно взрослого, кто мог бы попытаться заклеймить её, у нас же… Рейна. Она намекает на Рейну. В прошлый раз, когда дело касалось Вхагар, Рейны и Эймонда, Люк вырезал дяде глаз. Бейла выглядит неуверенно – кажется, ей по душе перспектива того, что у сестры наконец-то появится дракон, но она всё чаще поддерживает мнение своей королевы. Деймон же немного удивляет, медленно отрицательно качая головой. — Рейна пыталась заклеймить Среброкрылую и Морского Тумана – они не приняли её. Я думал о Вермиторе, но он и тем более Вхагар – слишком темпераментны и сложны. Они не взлетят, если не почувствуют силу в седле… и сожгут того, кто покажется им слабым, — он хмыкает. — Я не считаю свою дочь слабой, но она ещё юна и неопытна для клеймения драконов, которые видели больше войн и битв, чем я сам. О том, что Эймонд заклеймил Вхагар, будучи ребёнком ещё младше Рейны сейчас, никто тактично не упоминает. Да и случай это иной – отец Эймонда, точно так же, как и Деймон, отец Рейны, никогда бы не позволил сыну сделать нечто подобное, не стал бы так рисковать. И Деймон, вероятно, не хочет тоже. Как бы соблазнительна ни была идея, он не поставит на кон жизнь родной дочери. Огонь в очаге потрескивает, нарушая повисшую на несколько долгих секунд тишину в покоях. Глаза слипаются, рана тянет, ноет и пульсирует болью каждый раз, стоит Люку как-то неудачно повести головой. Он упрямо проталкивает в горло остатки уже едва тёплого вина. — А что же думаешь ты? — Деймон чуть выгибает бровь, встречаясь с Люцерисом взглядом. — Раз сам притащил его, как мокрую шавку, то будь добр внести и свою лепту. Рейнира тоже смотрит на сына выжидающе, ничего не говорит насчёт явно слегка саркастичного тона мужа. В воспитательные процессы Деймона она влезает крайне редко – лишь тогда, когда жёсткость в них переливается за допустимый ею край. Язык будто прилипает к нёбу, и Люку приходится сглотнуть, прежде чем он медленно выдыхает: — Если бы к нам в руки попал любой другой пленник из Зелёных… в первую очередь, мы бы его допросили, — вспоминаются также и дипломатические наставления того, кого здесь сейчас так не хватает – Джейса. — Информация… лишней не бывает. Сейчас у нас есть только тело и жизнь Эймонда, но если… если представится возможность, мы могли бы воспользоваться и его сознанием. — Предлагаешь применить пытки, если он очнётся? — усмехается Деймон. От этого Люк сглатывает вновь. — Я… — Этот остромордый змеёныш скорее сам откусит себе язык, чем посодействует нам – что под пытками, что, тем более, добровольно. Но я не прочь поточить о него пару клинков… Это… Люцерису тоже прекрасно известно. — Деймон. Голос матери одёргивает отчима, но тот лишь хмыкает и приникает губами к своему кубку. В его тёмных глазах мелькает ленивая досада, но спорить Деймон не спешит. А королева, тем временем, продолжает: — Баратеоны, вероятно, будут держать нейтралитет и колебаться, пока принц Эймонд у нас. Завтра я созову совет и напишу письмо Джейсу, справлюсь о том, как проходят переговоры с лордом Старком. Нам нужен Север, это крепкий союзник… — она тихо устало выдыхает, касаясь кончиками пальцев пустого места своего перстня на безымянном и слегка потирая его в задумчивом жесте, будто желая покрутить тот, снятый перед сном вместе с другими украшениями. — Всё остальное мы обсудим завтра, но я настаиваю, что никто не в праве самовольно решать дальнейшую судьбу нашего, как Бейла правильно подметила, весьма ценного заложника. На этом в разговоре ставится точка – пока что. Люка она более чем устраивает – он всё ещё колеблется, всё ещё боится, всё ещё проявляет слабину и нерешительность, которые Деймон вместе с Джейсом так упорно пытаются в нём искоренить. Однажды Люк обязательно станет крепче – как духом, так и телом, – и его большое доброе сердце закалится, сыскав в этой доброте силу, а не слабость, но сейчас… Сейчас он лишь хочет забыться глубоким сном. Мама задерживает его в предпокоях, когда Рейнис с Бейлой выходят в коридор, а Деймон удаляется в их с королевой опочивальню. — Позовите мейстера Герардиса, если состояние нашего гостя стабильно, — приказывает она страже, вместе с тем жёстче добавляя: — И убедитесь, что его охраняют минимум двое, — затем, когда один из гвардейцев послушно удаляется, а другой прикрывает дверь и остаётся за ней, Рейнира смягчается – королева вновь становится в первую очередь матерью. — Люк… милый мой мальчик, — её ладонь нежно касается здоровой щеки. Люцерис охотно плавно льнёт к ней, уставший и слишком вымотанный, чтобы взбрыкиваться в попытке доказать свою зрелость и независимость. — Мейстер Герардис должен осмотреть тебя снова. Тщательнее. — В этом нет нужды, ма-… Ваша Милость. — Это Эймонд ранил тебя? Он пытался вырезать твой глаз? — Нет! — Люк ёжится и чуть отстраняется. — Нет, он был уже без сознания. Это… просто случайность, я ведь говорил. Мать поджимает губы и тихо выдыхает. Её ласковые прикосновения почти убаюкивают – пожалуй, если бы ранее, до пряного вина, в его кубке было менее разбавленное маковое молоко, Люка бы начало клонить в сон. — Тебе стоит отдохнуть. Ложись спать, когда мейстер закончит с тобой, и ни о чём не думай, дорогой. Не то чтобы Люк собирается спорить с мамой, со своей королевой же – тем более.

***

Эймонд не приходит в себя ни следующим утром, ни почти неделю спустя – его лихорадит, тело бьют судороги, а сердцебиение то учащается, то замедляется до критической отметки. Мейстер Герардис, тем не менее, спокоен и бодр, когда утверждает, что состояние принца не является угрозой его жизни, и что рано или поздно тот должен очнуться. Прогноз, конечно, весьма утешительный, но это «рано или поздно» не особо помогает избавиться от навязчивой тревоги. Люку снятся кошмары каждую ночь – в основном о том, как Эймонд, вернувшись в сознание, сбегает от стражи, попутно выхватив у одного из гвардейцев меч и перекромсав их всех, а затем добирается до покоев самого Люцериса и убивает. Либо вырезает глаз. Либо вырезает глаз и убивает – выборка ночных сумасшествий не то чтобы широка. Люк стабильно просыпается в холодном поту минимум единожды за ночь, а рана под повязкой в эти моменты пульсирует так, словно кто-то нарочно давит на неё острым лезвием, желая вонзить его в череп. Однако, когда Эймонд в действительности выныривает из плена бессознательности и подаёт более явные признаки жизни, он совершенно не выглядит так, как в его, Люка, собственных кошмарах. — Воды, — первое и единственное, что слабо сипит тот на девятый вечер пребывания на Драконьем Камне. Мейстер тут же подносит к сухим бледным губам Эймонда чашу с водой, а Люк стоит как вкопанный, боясь даже выдохнуть лишний раз. За всё время он заглядывал в покои, что мать выделила его раненному дяде, от силы раза три, включая этот. Люк просто… искал мейстера, собственно, и один из гвардейцев сказал ему, что тот сейчас у «гостя». Глаз Эймонда, подёрнутый мутной пеленой, фокусируется на нём, и Люку хочется съёжиться. Хочется втянуть голову в плечи, отвернуться. Он этого не делает – наоборот выдерживает зрительный контакт, нервно стиснув челюсти. Однако, дядя ничего не говорит. Возможно, даже не осознаёт и не признаёт Люка, быть может, воспринимает его видением. Но, пару раз моргнув, малость меняется в лице и шепчет короткое хриплое: — Ты… Сердце Люка подскакивает куда-то к горлу, но Эймонд не говорит ничего более, лишь шипит от, вероятно, нахлынувшей резкой боли. Он жмурится, морщится и вскидывает руку, будто хочет схватиться за голову, и щека его тоже дёргается судорогой, но тело слишком слабо даже для того, чтобы полноценно двигать конечностями. Мейстер приходит на помощь, а позже, когда Эймонд, напоенный маковым молоком, вновь забывается сном, уводит Люцериса в его покои. Пока осматривает швы и снимает через один, принимается объяснять, хотя сам Люк ничего не спрашивал, вообще-то. Должно быть, выражение лица у него слишком уж говорящее… — Для полного восстановления принца понадобится время. Подобные случаи зачастую оставляют след на всю жизнь, как и тот, который лишил его глаза. Люк сдерживает рвущиеся наружу звуки от неприятных ощущений в области своей раны. Герардис сказал, что шрам останется глубокий, но это его, честно говоря, совершенно не волнует. Мелькает шальная мысль – Эймонд бы точно выбесился, если бы Люк лишился глаза от случайного ранения, а не от его рук. Сам же он бы чувствовал мрачное удовлетворение от такого расклада, но, то ли к сожалению, то ли к счастью, шрам лишь рассекает бровь и стекает к виску алым росчерком, обещающим затянуться более белёсым. С ухом же дела обстоят иначе – ожог малость изуродовал ушную раковину, но она, спрятанная под вихрастыми кудрями, не то чтобы бросается в глаза на первый взгляд. Люк в принципе равнодушно относится к следам и шрамам. Вероятно, инцидент с глазом Эймонда в детсве заставил его что-то переосмыслить. — Это… дёрганье его тела, судороги – это навсегда? Мейстер Герардис неоднозначно хмыкает. — Сложно сказать. У принца пока нарушена координация, но он ещё молод и довольно крепок. Единственное, что я могу гарантировать точно на данный момент – то, что следы на его теле не сойдут. — Следы? — Да, шрамы от удара молнии. Выглядят они примерно так же, как и сама молния – витиеватая вязь на его спине. Ещё внизу живота, где была бляшка ремня на его поясе, и на бёдрах и боку – где находились меч и два кинжала. Металл… притянул жар молнии. Но могу заверить вас, мой принц… — мейстер плавно вытаскивает нить с помощью острого пинцета, пока говорит, — …что на драконью особенность принца Эймонда это никак не повлияет. Щёки Люцериса вспыхивают жаром, и он резко дёргается, чуть ли не насаживаясь глазом на клятый пинцет. Было бы даже нелепее – от этого Эймонд точно бы взъярился по полной… — П-почему вы говорите мне это?! — Прошу простить, Ваше Высочество… я лишь исхожу из соображений блага для всех нас, — негромко проговаривает мейстер. — Мне подумалось, что вам следует знать о таком, учитывая, что именно вы доставили принца Эймонда сюда, и что он является вам-.. — Хватит, — голос даёт петуха, когда Люк резко перебивает собеседника. — Это не… вы заблуждаетесь. Прошло почти десять лет, король Визерис почил, а наши семьи на грани войны, поэтому всё… совсем не так. Совсем не так. Мейстер Герардис смотрит на Люка крайне проницательно. В голосе его совсем не слышно вины или испуга от совершённой ошибки, когда он отвечает: — Приношу свои извинения, мой принц. Я, должно быть, забылся. Он откладывает пинцет, блеснувший в огне свечи, в кожаный чехол с другими инструментами и берёт склянку с мазью. Вскоре та уже приятно холодит рану Люка, вместе с тем остужая и то, что вспыхнуло внутри него. Теперь Люк чувствует лёгкий стыд от того, что так оборвал мейстера, которого знал с самого рождения и глубоко уважал. Герардис занимает место в мамином совете и является её верным подданным, потому в его извинениях о «забывчивости» толку нет. Возможно, дело просто в том, что Люцерис сам отрицает очевидное – то, о чём ему за последние дни не единожды напоминает и Деймон, то ехидной подколкой, то строгим намёком на выгоду использования Эймонда в их руках. А мейстер Герардис, вестимо, реагирует на деликатный вопрос природы валирийской драконьей магии, текущей в крови дяди, столь спокойно, из-за Джейса, буквально роды которого сам же принимал у их с Люком матери. Это хорошо, ведь другой мейстер стал бы, вероятно, задавать вопросы, когда осматривал бы всего бессознательного Эймонда и обнаружил бы, что… Боги, почему Люк вообще думает об этом? Когда мейстер заканчивает и собирается уходить, что-то внутри побуждает таки сказать: — Всё, что вы докладываете о принце Эймонде моей матери… я бы хотел знать то же самое. Мама и Деймон, конечно, принимают все окончательные решения, и попрепятствовать им как-либо Люк вряд ли сможет, да и не то чтобы имеет какое-то желание, однако… знание – это оружие, не менее острое и эффективное, чем сталь. Знание может сжечь дотла, подобно драконьему пламени, и в то же время стать бронёй, что крепче драконьей чешуи. От чего-то мать может решить его оградить, словно малого ребёнка, но Люк не нуждается в её чрезмерной опеке. В конце концов, он уже почти муж, а не мальчик, как и поговаривал Деймон. И, ко всему прочему… чувствует некую ответственность за Эймонда. Герардис прав – Люк ведь сам вырвал дядю из цепких когтей смерти и притащил сюда его полудохлую тушку… Мейстер неспешно кивает и вскоре удаляется, оставляя Люцериса наедине с мыслями, роящимися в голове, словно осы в тесном улее. Ему следует проведать Арракса. Быть может, если любимому дракону уже лучше после ожога, то они могли бы полетать над Драконьим Камнем, чтобы хорошенько проветриться, или присоединиться к Бейле на Лунной Плясунье, Деймону на Караксесе или Рейнис на Мелеис. С тех пор, как Вхагар была обнаружена на маленьком острове неподалёку, заняв его чуть ли не весь своим громадным телом, Деймон призвал всех драконьих всадников поочерёдно следить за старой драконицей. Люк ещё не видел её, позволяя Арраксу восстановиться и отдохнуть, а драконьим смотрителям – заняться залечиванием ран, которые его дракон получил от огня Вхагар. Но, конечно, тревожить Арракса сейчас, ближе к ночи, кажется ему не особо хорошей идеей, потому Люк решает отложить это на утро. Ночь проходит удивительно спокойно – впервые Эймонд во сне не пытается его убить, но всё равно приходит. Лишь смотрит немигающе, а затем протягивает Люку непонятно откуда взявшееся драконье яйцо – белое с синими узорами в виде удара молнии. Просыпаясь не среди ночи с колотящимся сердцем, а ближе к рассвету, Люцерис чувствует прилив энергии. Он выспавшийся, бодр и полон сил для нового дня, потому, когда убеждается в том, что Арракс в порядке для полёта, седлает его и летит поглядеть на Вхагар. Исполинская махина возвышается над морем среди густого тумана, и Люк испытывает некоторое чувство дежавю – он снова на Арраксе, снова рядом с Вхагар, и ему снова тяжеловато дышать из-за повышенной влажности. Рассветная дымка оседает на волосах, делая кудри ещё более волнистыми, остаётся на бровях и ресницах мелкой росой. Люцерис вглядывается вниз – они держатся на приличном расстоянии от Вхагар, а та лишь слегка ведёт головой да тихо, низко рокочет. В этом звуке узнаётся ворчание, и Люк невольно усмехается уголком губ. — Не горюй, старушка… очнулась твоя одноглазая Висенья, — шепчет он, не сводя с драконицы взгляда. А по возвращении в замок, даже не завтракая, уверенным шагом направляется в сторону покоев, за дверьми которых находится его главный ночной кошмар. Главный страх Люцериса, и страх этот он собирается перебороть, столкнувшись с ним не из необходимости, а из собственного решения как раз «столкнуться». Стража сообщает, что мейстер только что ушёл, и это немного напрягает, но Люк не отступает и всё равно велит отпереть дверь. Если мейстер уже посетил Эймонда и тот в сознании, совсем скоро сюда явится и королева вместе со своим королём-консортом, ибо такие дела не проходят мимо них. Люк врывается в покои вьющимся, чуть взмокшим от утренней влаги ураганом и натыкается на острый, уже вполне осознанный лилово-васильковый взгляд. Эймонд пыхтит, ноздри его гневно раздуваются, но поза не спешит меняться – вероятно, дядя всё ещё слаб и экономит силы. Для нападения? Побега? Просто потому, что не хочет показывать этой своей слабости в целом?.. — Где Вхагар? — это первое, что Эймонд спрашивает, что вообще говорит, и Люк немного удивлён. Впрочем, дальнейшее чужое шипение не удивляет совершенно: — Ваш блядский мейстер молчит обо всём, кроме моего состояния. Где моя драконица, бастард? Люк испытывает внезапное усталое раздражение, потому поджимает губы в ответ. — Хочешь, чтобы я ответил тебе, при этом оскорбляя меня? — Это не оскорбление, а констатация факта. — Тогда вот тебе ещё одна констатация факта, дядя, — он делает шаг ближе, смелея, потому что лежащий в постели бледный как поганка Эймонд выглядит слишком обескровленным и болезненным, чтобы атаковать его чем-либо, кроме едких ядовитых слов. — Совсем скоро сюда придут моя мать-королева с её королём-консортом, Деймоном, и вопросы будут задавать они, а не ты. Казалось бы, передать большие гнев и раздражение выражением лица невозможно, но у Эймонда как-то получается. — Мелкий выблядок… — Продолжай в том же духе, уверен, Деймон будет только рад мило с тобой побеседовать. Дядя рычит, малость вскидываясь, но тут же дёргается, прикрывает глаз и сдавленно выдыхает, опускаясь на подушку. Люк неосознанно подаётся чуть ближе. Пальцы, ещё затянутые в кожаные перчатки драконьего всадника, впиваются в высокое резное изножье кровати. — Я выколю тебе оба глаза. — Конечно же. Я бы сказал, что посмотрю на это, но у меня ведь, получается, не будет глаз, так что… — Люцерис. Люк затыкается, замирая на секунду, и чувствует, как волоски на загривке становятся дыбом, а вдоль позвоночника бегут мурашки. Впервые его полное имя произносят со столь концентрируемой желчью. Лицо у Эймонда при этом такое, будто он с каждым движением языка режется им о кусок заточенного драконьего стекла. — Да? — Где Вхагар? Что с ней? Наверняка последнее, что Эймонд помнит – то, как он рассекал грозовые тучи на своей старой драконице. Учитывая, что мейстер рассказал ему об ударе молнией, не сложно сделать вывод, что дядя, являясь далеко не самым глупым членом их многогранной семьи, сложил два плюс два и вывел для себя вопрос первостепенной важности. Люк тоже, несомненно, поинтересовался бы сразу об Арраксе в подобной ситуации – в этом он Эймонда понимает. Потому, вероятно, отвечает, хоть и дозировано: — Она цела. Неподалёку. У неё только ожог на спине, но у Арракса тоже, так что… — Меня не интересует твой щенок в теле ящерицы. Люк вспыхивает, хмурясь. — Арракс – такой же дракон, как и твоя кровожадная карга! — За это, племянник, я отрежу тебе язык. С глазами будет целый набор. — Дай угадаю – предоставишь его матери в подарок? Где-то я это уже слышал, — в голосе Люка в ответ на чужое шипение прослеживается та же язвительность. Некоторые общие черты, пожалуй, таки выдают в них обоих родственников. Эймонд сжимает челюсти так сильно, что ещё немного и, кажется, раскрошит себе зубы. Люк почти уверен, что слышит их скрежет. — Ублюдок… Тем не менее, несмотря на горящий ненавистью глаз, плечи дяди слегка опускаются. Похоже, положение дел Вхагар его волновало куда больше, чем собственная участь пленника. Люк тоже поджимает губы и не знает, что сказать, однако, Эймонд, продолжая буравить его тяжёлым взглядом, сам снова подаёт голос: — Пришёл позубоскальничать? Или ждёшь, что я буду благодарить тебя за твою же тупоголовость? Ну естественно. Так Люцерис и думал – он как всегда будет крайним. — По-твоему, мне следовало позволить тебе умереть? — «Позволить»? — лающий короткий смех Эймонд практически выплёвывает – веселья или забавы в том не сыскать, лишь презрение. — Думаешь, что имеешь надо мной какую-то власть? Что можешь мне что-то позволять, бастард? Ты всего лишь нагулянный щенок своей суки-матери, которая-… Рык рвётся из груди Люка, но вместе с ним за дверьми опочивальни слышится, как распахиваются другие двери – наружние, ведущие из коридора в предпокои. Вместо того, чтобы вновь пререкаться, Люцерис использует эти пару мгновений прежде, чем сюда явятся его мать и отчим, иным образом: — Хватит. Я просто не желаю тебе смерти, и войны тоже – её вообще никто не желает. Ты хочешь защитить свою семью, я – свою. Нет ничего плохого в том, чтобы попытаться сохранить мир. Эймонда это, похоже, раздражает ещё сильнее, но Люку плевать на раздражение дяди – он сказал то, что должен был, заложил главную мысль, которая может хотя бы как-то отпечататься в сознании этого помешанного упрямца. Потому что дальше ему предстоит разговор уже на других тонах – возможно, более формальных, без резких вольных оскорблений, но с явно куда сильнее ощутимым колючим холодом. Не то чтобы Люк может назвать их с Эймондом общение тёплым – скорее, опасно-обжигающим. Всё же, они оба зелены и молоды. Оба горячие на голову юнцы – это, почему-то, звучит в собственных мыслях глубоким и чуть скрипучим голосом лорда Отто Хайтауэра. Когда Люк разворачивается к отворяющимся дверям, он отстранённо чувствует испепеляющий взгляд Эймонда где-то в области загривка. И понимает, что грудь сковало от недостатка воздуха, потому что, лишь видя мать, таки глубоко вдыхает и выдыхает. Судя по тому, как вальяжно Деймон, вошедший следом, поглаживает рукоять Тёмной Сестры у себя на поясе, у него тоже есть, что сказать Эймонду. Люк более чем охотно послушает.