Vezof iā Rūklys

По обыкновению треск огня в очаге всегда дарил спокойствие, даже некое умиротворение, но сейчас он раздражает. Впрочем, раздражает любой звук – каждый отпечатывается с изнанки черепа, будто по воспалённому мозгу пробегают насекомые с колючими лапками. Те самые, что так любы-дороги Хелейне. Голоса, принадлежащие последним людям, которых хотелось бы слышать сейчас, впиваются под скальп настоящими скорпионьими жалами. Такая тварь в коллекции Хелейны тоже имеется – уже мёртвая, правда. Дед когда-то раздобыл её во время нейтрально-дружественного визита их делегации в Дорн, и был потом жутко доволен тем, что подарок, привезённый из песков за Красными Горами, пришёлся внучке по душе. Даже более, пожалуй, нежели браслет из карнеола с традиционным плетением. Эймонду он тогда подарил интересную книгу о дорнийских ядах, а Эйгону – сборник сказаний и дорогой ликёр на основе каких-то тамошних экзотических цветов. Сказания дорнийцев брат, конечно же, едва ли пролистал, зато более «горячительному» гостинцу улыбался от уха до уха. А что же дед отправил Дейрону в Старомест?.. Мысли расплываются, и в какой-то момент Эймонд чувствует, как от напряжения и головной боли слезится единственный глаз. Состояние паршивое – ему даже плевать, если сестрица-узурпаторша и её муженёк с щенком от другого кобеля воспримут это как слёзы или слабость. Или и то, и другое. — …Эймонд, — настойчивый голос Рейниры звучит словно сквозь марево тумана. Она, похоже, зовёт его не в первый раз, как и Порочный Принц. — С тобой говорит королева. Язык чувствуется тяжелее, но Эймонд упрямо выталкивает из себя: — Я слышу лишь старшую дочь моего отца. Королева сейчас, вероятно, читает своим детям перед сном, — он хочет добавить «в Королевской Гавани», хочет иронично спросить «или вы имеете в виду Вдовствующую королеву? Она, предположительно, там же», но виски простреливает такой резкой болью, что удаётся лишь взрыкнуть. Какой-то частью сознания Эймонд отмечает, что звучит схоже с Вхагар. Когда же она так ревела в последний раз?.. Не вспомнить. Погружаясь в горячечную густую дымку, последнее, что он запоминает – скачущее тявканье ломающегося голоса бастарда: — Нужно позвать мейстера… С этим Эймонд не согласен. Им всем просто следует пойти вон – вот, что было бы замечательно, и никакой мейстер бы не понадобился.

***

Весь день он то приходит в себя на короткие, весьма смазанные мгновения, во время которых, зачастую, признаёт уже знакомое лицо мейстера, либо пребывает в забытьи. Бред путается со снами, сны – с воспоминаниями. Те связаны со всеми: Вхагар, мать, дед, братья, сестра, сир Кристон, отец, племянники – что законорождённые мальцы, что нагулянные ублюдки. Дядя. Рейнира. Почему-то самым ярким возникает воспоминание именно с ней. Будучи весьма угрюмым мальчишкой даже в детстве, Эймонд любил отыскивать всякие укромные места, где его никто не может найти – ни хмельной брат с его тупыми шутками и подколками, ни доставучие племянники, ни даже мать, на любую высказанную вслух досаду сующая ему в руки талмуд «Семиконечной Звезды» и призывающая к «терпеливости». Одним из его любимых уголков являлось местечко на ступеньках, вырубленных в скале у южной стены замка, откуда можно было спуститься прямо к Черноводной. Эймонд часто сбегал по каменной лестнице вниз, сидя либо на самых нижних ступеньках, либо перебираясь по камням прям к воде. В этот раз он, сидя на последней ступеньке и недовольно шмыгая носом, совершенно не ожидает компании, но Рейнира появляется внезапно. Тем самым застаёт врасплох. — Тоже облюбовал эту лестницу? Эймонд лишь сильнее хмурится, стараясь спрятать припухшие щёки. Сегодня они все вместе ходили к маленькому Арраксу, чтобы покормить его со смотрителями. Когда Люк детским невнятным бульканьем предложил Эймонду коснуться своей мелкой ящерки, Эйгон поднял его на смех, подначивая отобрать дракона у племянника. Не то чтобы Эймонд действительно собирался вообще трогать чужого дракона – слишком горд и строптив для этого… но очередной тычок от брата в самое болезненное место был неприятен. А другая легкомысленно брошенная фраза Эйгона, качающего в руке кубок с вином, намертво въелась в голову. Обидная до дрожи. «Третий ещё не родился, а они уже присматривают ему яйцо». Эймонд ничего не отвечает Рейнире, только отворачивает голову и поднимается, чтобы уйти. Сестра ему не нравится – она слишком хитрая и слишком нежная со своей мелюзгой. Что-то внутри Эймонда скручивает, когда он видит, как ласково она поглаживает Джейса и Люка, как спокойно улыбается им и тепло треплет по кудрявым макушкам. Его тошнит от лицезрения этих телячьих нежностей. Почему-то… они совершенно отличаются от тех ласк, которыми их с братьями и сестрой одаривает матушка. Впрочем, у Рейниры всё вот так вот – слишком открыто, слишком… напоказ. Эймонду кажется, что многое, что себе в поведении позволяет его старшая единокровная сестра, выглядит откровенно и… неподобающе. — Уже убегаешь? Он останавливается, немного хмурясь. Рейнира, глубоко беременная, опускается на ступеньку весьма неуклюже, придерживая свой большой живот. Эймонд морщится от отвращения, когда видит, как она наглаживает тот сквозь ткань. Чересчур… сладко. Матушка наверняка никогда не выглядела так, нося Эйгона, Хелейну, его и Дейрона. Не было на её лице подобной легкомысленной умиротворённой улыбки – будто весь мир у её ног. Даже в таком положении, с двумя уже рождёнными бастардами и третьим на подходе. — Я пришёл побыть один, — бурчит он, понимая, что не ответить ничего будет совсем уж невежливо. Матушка не воспитывала его невежей! Рейнира чуть усмехается. — Нашёл моё тайное место, значит. Я тоже иногда прихожу сюда, когда хочу побыть одна. — Это… это моё место. — Да? — она поглядывает на него. — Но ведь я отыскала его раньше. Эймонд даже толком поспорить не может, потому, не подумав, слегка эмоционально ляпает: — Просто потому, что ты старше! Это нечестно. Видимо, его детское поведение забавляет сестру, потому что она издаёт смешок, вгоняя Эймонда в краску. — А что ты видел в этой жизни честного? Теперь кажется, что если сейчас убежать, то это будет будто бы поражением в диалоге. Эймонду не нравится проигрывать – даже в таких дурацких мелочах. Потому он мечется, колеблется, думая, стоит ли что-то отвечать, но сестра сама хмыкает, продолжая: — Можем побыть одними вдвоём. Присядь, — и кивает на ступеньку так, будто её слова неоспоримы. Эймонду из вредности хочется сделать всё наперекор, но он заставляет себя опуститься, памятуя о вечном наставлении матери быть терпеливее. — Это глупо, — тем не менее тихо мрачно фыркает. — И… не имеет никакого смысла. На это Рейнира ведёт плечом. — Многое в нашем мире не имеет смысла. Например, твои слёзы, — её взгляд цепкий, пытливый, любопытный. Несмотря на различие в цвете глаз, у Люка такой же, особенно когда Эймонд читает ему что-то интересное, если малявка достанет его своим канюченьем. — Проливаешь их понапрасну. Ему хочется поспорить, хочется отрицать, но внутри вновь клокочет злоба, смешанная с обидой. Злобы и обиды в Эймонде очень, очень много… — Ты ничего не понимаешь, — тихо рычит он. — У тебя есть… — и осекается, не позволяя сорваться с языка «всё». Это прозвучит завистью, но Эймонд совсем не завидует сестре. Она… она напыщенная избалованная и самовлюблённая. Падка на похоть – так говорит матушка. Эймонд не совсем ещё понимает, что это означает, но точно знает, что от похоти рождаются бастарды. — У меня есть дракон, — Рейнира спокойно кивает. — Как у твоих братьев и сестры. Как у всех остальных носителей валирийской крови в нашей семье – есть или были. К горлу вновь подкатывает ком. Эймонду хочется одновременно расплакаться и пнуть сестру по её дурацкому круглому животу, чтобы оттуда никогда не родился ещё один дурацкий бастард, который будет насмехаться над ним вместе с остальными и Эйгоном. Это грешно, но как же хочется… Рейнира же, тем временем, продолжает, вовсе не обращая внимание на его внутренние терзания: — Возможно, однажды он будет и у тебя. А, быть может, нет, — она поворачивает голову к нему, склоняется чуть ближе, глядя в глаза. — В твоих венах течёт древняя валирийская магия. Ты дракон больше, чем все твои братья и сёстры, включая меня, — звучит внезапно твёрдо. — Ты сам дракон, — повторяет. — Не позволяй никому и ничему погасить своё пламя. Твоё рождение – благословение валирийских богов, дань драконьей крови. Весь гнев стихает так резко, будто выливающееся из разбитого кувшина вино. Эймонд… не ожидал таких слов от Рейниры и совсем не знает, как на них реагировать. Теряется, испытывает раздражение от нахлынувшего смущения. Ему не нравится не понимать свои собственные чувства. Почему сестра говорит ему это? Она пытается как-то поддержать? Но зачем тогда давит на больное?.. Говорила ли Рейнира то же самое Джейсу? Матушка… никогда толком не обсуждала с Эймондом его «драконью особенность», но он знает, что время придёт. И всё же… всё же, любопытство пересиливает нежелание как-либо взаимодействовать с нелюбимой сестрой. — К чему мне… — хрипловато выдыхает Эймонд, не глядя на неё, — к чему этот «дар»? Он бесполезен. Я бы с радостью обменял его на настоящего дракона. — Ты рождён мужчиной и способен на всё то, на что способны мужчины. Ты можешь стать величайшим воином или правителем, если на то будет воля судьбы, — поясняет Рейнира. — Можешь отучиться в Цитадели и выковать мейстерскую цепь со всеми звеньями, можешь вступить в Королевскую гвардию, облачившись в белое… для тебя открыты все те дороги, которые дозволено пройти мужчине, — в голосе её на мгновение улавливается едва заметная горечь – будто в какой-то степени сестра жалеет, что сама не имеет столько возможностей, сколько имеют мужчины. — Но вместе с тем… ты способен также сотворить жизнь, как это, обычно, делаем мы, — рука сестры вновь касается живота – с той же нежностью. — Это великое таинство, Эймонд, великая сила. И она доступна даже не каждой женщине. Твоя двойственность… такова же, как и у драконов. Ты подобен им так, как никто иной из ныне живущих в нашей семье, кроме вас с Джейкерисом. Морские волны разбиваются о камни с тихим плеском, небо слегка затянуто тучами, но между ними то и дело проглядывается солнце, будто игриво подсматривает за тем, что творится внизу, у всего живого, что радуется его теплу и свету. Эймонду яркое солнце не по душе – ему больше предпочтительны прохлада и пасмурный сумрак. Некоторое время он сидит молча, опустив взгляд и переваривая слова Рейниры. Эймонду… не нравится то, как сильнó собственное желание спросить сестру ещё и ещё, ведь она знает больше. Она говорит откровеннее, потому что она – вся такая. Вся чрезмерно… самоуверенная и вызывающая. — Матушка говорит, — само вырывается у него, — что благодаря тому, каков я… мне подыщут мужа, а не жену, когда я вступлю в возраст, — взгляд Эймонда невольно падает на чужой живот. — Я лучше… пройду сотню войн, нежели хотя бы раз вытерплю это. Я хочу стать сильным воином, а не… племенной кобылой. Рейнира смеётся, и уши у него вспыхивают жаром. Возможно, это было сказано действительно грубо, и матушка уж точно отчитала бы Эймонда… но матушки здесь нет, а Рейнира не выглядит осуждающе. Её, скорее, забавляют его слова. — Ты всё ещё можешь стать сильным воином, даже будучи замужем. — Любой муж будет против этого. Мне придётся убить его и стать вдовцом. В целом, этот план действительно неплох. Эймонд читал о таком – например, как некоторые знатные дамы травили своих мужей с помощью ядов… он же предпочёл бы заколоть самостоятельно, каким-нибудь отличным мечом, желательно из валирийской стали, который у него однажды обязательно будет… Грёзы прерывает Рейнира. — Ты – дракон, — в очередной раз повторяет она, и в глазах сестры Эймонд видит пылающий огонь, будто передающийся и ему самому. — И твой муж подчинится любой твоей воле. Иначе ты сожжёшь его дотла. В чужом голосе – ни единого сомнения. И отныне, несмотря на то, что из этого разговора он вынес неожиданно многое, Эймонд живёт одной мыслью: да, он дракон, и он сожжёт своего будущего мужа дотла. С этой же мыслью он выныривает из забытья. И видит ненавистную рожу… бастарда. Среднего. Того самого. У Эймонда нет сил что-либо говорить, он лишь срывается на полурык-полустон, когда всё тело пробивает судорогой, а после и знакомой резкой вспышкой боли в висках. И снова, снова чёртово тявканье: — Мейстер Герардис, я думаю… Что там щенок думает, Эймонд не дослушивает, погружаясь в полусон. На сей раз мейстер успевает влить в него немного макового молока.

***

Проходит всего неделя с тех пор, как он впервые пришёл в себя на Драконьем Камне, но время ощущается иначе, когда целыми днями едва ли можешь подняться, чтобы справить нужду. Каждый день кажется маленькой вечностью, особенно для воина, привыкшего к куда более активному образу жизни. Конечности слушаются через раз, и это злит больше всего. Злит, потому что пугает, а страх, как и многие другие эмоции, которые можно счесть за слабость, Эймонд предпочитает обращать именно в злость. Злости в нём много – хватит сполна, чтобы превозмочь любую боль. Злость, на самом деле, отличный источник энергии – она с самого детства горит внутри Эймонда, словно драконье пламя. Он – дракон. Так и должно быть. Никто, кроме мейстера да прислуги, помогающей обмыться, не смеет заглянуть в покои, даже Рейнира приходит лишь дважды в сопровождении Деймона и единожды одна, когда Эймонд уже может более-менее исправно самостоятельно есть. Способен держать в руках ложку, почти не расплёскивая из неё суп? Сумеет и написать несколько строчек в письме для своей матери – вот чем руководствуется узурпаторша. Что ж, на её месте… Эймонд, вероятно, делал бы то же самое, особенно, если убивать или калечить ценного пленника ему было бы невыгодно. Судя по взглядам Деймона, тот готов прибегнуть к этому тотчас же, когда понадобится. Если понадобится – Рейнира также может быть жестокой, но что она, что его, Эймонда, собственная мать, сейчас, очевидно, придерживаются тех методов потенциального решения конфликта, которые принесут наименьшие потери для обеих сторон. Эймонд клянёт себя за глупость, за несдержанность и юношеский максимализм. Клянёт и блядскую Марис Баратеон с её «стало быть, моему отцу повезло с мягкостью жениха, учитывая отсутствие некоторых признаков мужского начала из-за вашей исключительности, мой принц». Намекала, гадина, что яиц ему не хватает, чтобы догнать щенка Рейниры и таки вырезать ему глаз, а то и оба. Дед наверняка, мягко говоря, недоволен им, а мать нервно заламывает руки и сдирает пальцы в мясо. Их образы возникают в воображении так чётко, что это могло бы рассмешить. Опять же – если бы он не был так зол. На себя, на клятого бастарда, который внезапно решил поиграть в героя, на единокровную тщеславную сестрицу и её амбициозного муженька-дядю… не может злиться лишь на Вхагар, но мысли о ней терзают изнутри даже сильнее, чем злость. Вхагар рядом, Эймонд чувствует это. Чувствует её присутствие, но слишком слабо, и того недостаточно, чтобы призвать её к себе с помощью одной только связи. Да и… даже если призовёт – не сможет толком даже оседлать, учитывая состояние собственного тела. Сбежать из покоев, одолев стражу, выбраться из замка, миновать нужные коридоры, влезть Вхагар на спину… как бы сильно ни хотелось, как бы ни осточертели эти покои, эта постель и мейстер с его раздражающим спокойным тоном, Эймонд, пока что, бессилен. И признавать сей факт даже самому себе – самое паскудное. Как только у него получается встать на ноги, Эймонд часами стоит у окна и упрямо отказывается ложиться обратно в постель, пока колени предательски не подкашиваются или пока всё тело не простреливает очередной судорогой. Бледный, покрытый бисеринами пота и пыхтящий, на одной лишь упёртости, он порыкивает, заставляя себя ходить от стены к стене, опираясь на подручные предметы и мебель. Можно было бы попросить у мейстера трость, но Эймонд скорее удавится, чем что-то у кого-то здесь попросит. Стоя у окна на этот раз, он впивается длинными пальцами в подоконник и жадно вдыхает солоноватый воздух. Море сегодня штормит, чайки то и дело перекрикиваются между собой, однако, в пасмурном небе – ни намёка на дождь. Это бесит. Эймонду душно в клятых четырёх стенах, но мейстер настоятельно даёт распоряжение прислуге, чтобы те поддерживали огонь в очаге ежедневно и еженощно. Голова кипит от мыслей, недостаток информации и неведение изводят, как и невозможность узнать что-то – мейстер не делится ни единым лишним словом. Когда Эймонд пытается вывести его на разговор, касающийся чего-либо, кроме собственного физического состояния, старик ловко пресекает это. Они должны были пойти на Сумеречный Дол по желанию Эйгона. Затем взять и Грачиный Приют, что предложил уже сам Эймонд, условившись с Колем. Решился ли тот на подобное без него и Вхагар? Рейнира упоминала обсуждаемые условия из письма матери о пакте ограничения вмешательства драконов в военные действия – Эймонд видел и разделял недовольство Деймона по этому вопросу. Слабость, да и только… но означало ли это, что сир Кристон таки поддержал навязчивую идею Эйгона? Что вообще происходит там… за пределами этих блядских покоев?! Пекло. Эймонд тихо взрыкивает, ненавидя собственную беспомощность. Не способен ни телом, ни разумом… Мысль прерывают шаги за дверью. Он успевает лишь повернуть голову, когда в покои входит тот, кого Эймонд меньше всего желал видеть. Бастард. Средний. Тот самый. Злорадство от чужого растерянного, испуганного вида и распахнутых карих глаз – двух, к его вечной досаде, – почти смягчает приступ агрессии. Почти. — Племянник. — Дядя, — стоит отдать должное, голос у Люка почти не дрожит. Он заминается на пару мгновений, но потом, жалко сглотнув, отчего кадык на мальчишеской шее заметно дёрнулся, делает шаг чуть глубже в покои. Тем не менее, ближе не подходит – и правильно делает. — Мейстер Герардис сказал, что тебе уже лучше. Эймонд давит желание метнуть в мальчишку чем-то потяжелее или поострее, но лишь потому, что не может сделать этого с прежней ловкостью, а в пределах вытянутой руки не имеется ничего подходящего. Слова Люка звучат насмешкой, особенно для воспалённого злобой и жаждой мести мозга. — Какое твоё собачье дело? Второй глаз у меня обратно не вырос, долг всё ещё не уплачен. Что, седьмое пекло, ты здесь забыл? И, вот – некая новая эмоция. Страх на лице Люцериса сменяется чем-то похожим на недовольство, даже, возможно, с примесью скептицизма. Это Эймонда совершенно не радует – неужели бастард слишком привык к таким угрозам? Теперь не боится? Блядская молния, если бы не она, сейчас бы быстро напомнил щенку, где его место… — Я спас тебе жизнь. Эймонд замирает, не веря в то, что услышал. Уверенно, твёрдо, хоть и по-мальчишески хрипловато – голос у Люка скачет всё меньше, грозясь вскоре окончательно сломаться и загрубеть. Следовало придушить его ещё в детстве. Это было так легко – Эймонд помнит мягкую проминающуюся кожу на тонкой шее мальца. Помнит его синеющие от удушья губы… стоило давить дольше, совсем немного, и старшему племяннику-бастарду нужно было бы разбить голову камнем, но Эймонд не смог, дрогнул таки, не желая обоим смерти. Зато потом… потом глаз будто обожгло огнём. И это Эймонд тоже помнит. Ярче всего, пожалуй. Он оборачивается всем телом, отталкивается от подоконника и пытается с шипением двинуться в сторону Люка, несмотря на подгибающиеся колени. — И очень скоро об этом пожалеешь. Иди сюда, taoba. Тот же дёргается в сторону. Что ж, зайти за другую сторону кровати, разделяющей их – весьма предусмотрительное решение. — Я не собираюсь драться с тобой! — О, раньше тебе это не мешало. Например, когда вы все вместе щенячьей сворой набросились на меня и ты выколол мой глаз. — Н-нет! Я не буду! Не тогда, когда ты в таком состоянии! — Уж теперь мы как раз на равных. Эймонд злобно ухмыляется, при этом морщась от судороги, простреливающей тело из-за резких движений, когда пытается обойти кровать и загнать Люка в угол. В отличие от племянника, облачённого в кожаный дублет, верхнюю мантию, штаны и сапоги, а также вооружённого, судя по кинжалу на поясе, он сам одет лишь в ночную сорочку да такие же нательные широкие штаны. Босой, с заплетенными в слабую косу волосами, безоружный – и мелкий гадёныш всё равно выглядит так, будто сейчас обделается. Это не может не радовать. Эймонд упивается чужим страхом сполна… возможно, он бы реагировал иначе, спокойнее, если бы не сходил медленно с ума взаперти и с постоянным ощущением собственного бессилия. Вцепившись в изголовье кровати одной рукой, Эймонд рывком пригвождает Люка к стене, хватая за ворот мантии. — Уже обмочил штаны? Куда же делось твоё благородство, а, спаситель? Карие глаза распахнуты так широко, что в голове мелькает шальная мысль – броситься змеёй и вырвать один зубами. Разодрать веко, стиснув челюсти покрепче, почувствовать, как глазное яблоко лопается, как во рту растекается железный солёный привкус жаркой крови, услышать громкие нечеловеческие крики бастарда, ласкающие слух… Вероятно, Эймонд слишком отвлекается, потому что в следующую же секунду вновь не верит происходящему. — Прекрати! Я здесь не за этим! Вместо того, чтобы дрожать и всхлипывать, пачкая портки, Люк отталкивается от стены и изо всех наваливается на него в ответ. Бьёт, сучёныш, прямо по дрожащим ногам, делает подсечку… Несмотря на то, что племянник ниже его на добрую голову, когда они кубарем валятся поперёк кровати, Эймонд сдавленно выдыхает и кряхтит от веса чужого тела. Ну, конечно же, кто бы сомневался… уже сейчас, в четырнадцать, Люцерис обладает всеми стронговскими – бастардскими – чертами, так что неудивительно, если и крупные отцовские габариты тоже вскоре в нём проявятся. Джейс в этом плане явно «проигрывает», учитывая, что Люк уже почти перегнал его в росте. И хватка у мальчишки поразительно крепкая. Крепче, чем Эймонд мог себе представить. Своей мелкой потной ладошкой с ещё проступающими на костяшках детскими ямочками бастард перехватывает его запястье и пригвождает к кровати сбоку от головы. Второй же пытается отцепить от мантии другую руку. Выражение лица Люка выражает интересную смесь: злость и опасение. Должно быть, и сам не рассчитывал на подобный исход, решив заявиться сюда. Как наивно – неужели сопляк ждал, что они устроят милое чаепитие с его любимыми пирожными? Да Эймонд с этой паршивой чернявой личинкой, выражаясь жаргоном Эйгона, срать в одном поле не сядет… Люк дышит часто, замерев на секунду, и Эймонд рычит. Взбрыкивается, ударяет бастарда лбом где-то между носом и щекой, слышит вскрик, но, к сожалению, не хруст. — Да сколько можно! — взрывается племянник, тоже порыкивая. — Сколько нужно, — ядовито выплёвывает ему в ответ Эймонд. — Слезь с меня, говнюк! — Сначала успокойся! Возможно, Люцерис и пытается это сделать, но Эймонд так взбешён, что наносит ещё пару тумаков. Занимают они уж слишком много сил – больше, чем когда-либо раньше. Голова вновь тяжелеет, виски простреливает, а по всему телу проходят очередные судороги. Пока Люк вошкается на нём, приподнимаясь, Эймонд не сдерживает болезненного надсадного стона сквозь стиснутые зубы. Племянник же замирает – он всё ещё чувствует чужую ладонь. Всё ещё горячую, мягкую и потную, с ощутимыми мозолями от рукояти меча и, должно быть, поводьев. Всё ещё мерзкую. — Эймонд? Он фокусирует взгляд, морщась от боли, когда на лицо что-то капает. Из носа Люцериса течёт кровь, и Эймонд слабо фыркает. Щенок выглядит слишком нелепо, а ещё пульсирующую в нервах боль игнорировать невозможно, потому приходится невольно смягчиться. — Жалкое зрелище, — хрипловато выдыхает он. — Даже не берёшься за оружие, когда на тебя нападают. Люк хмурится, а его пальцы сжимают бледное запястье сильнее. Эймонд отстранённо думает, что если там останется синяк, то он переломает бастарду каждую фалангу. — Ты едва ходишь. Буквально. — Это не помешало мне пролить твою кровь. Дурак. Племянник внезапно смеётся – смешок резким толчком выпрыгивает из его груди, и это сбивает с толку. Эймонд моргает, даже на секунду прекратив попытки подняться или вырвать свою руку из чужой хватки. — Вздумал веселиться? — Просто… — Люк дёргает уголками губ, смех теперь походит на нечто истерическое. — После всех… «дурак», серьёзно? Ты как только меня не клял… у тебя, что, оскорбления закончились? Эймонд не знает, почему позволяет сопляку нависать сверху и смеяться, почему не испытывает отвращения от чужой крови, капающей на него. Впрочем, все силы ушли на то, чтобы припереть Люка к стенке и после отбиваться от его навалившейся тушки, и теперь даже полностью сбросить щенка на пол кажется задачей неподъёмной. Буквально. Смех мальчишки злит. Эймонд вновь отвешивает ему смачный пинок коленом куда-то в бок, заставив сдавленно ойкнуть, а собственное лицо наверняка перекашивается от бешенства – уже более пассивного, чем раньше. Разбавленного дымкой привычной боли и судорог по всему телу. К счастью, когда он лежит, те не такие острые. — Умолкни и слезь с меня, чтоб тебя..! Когда они таки рассоединяются и Люк поднимается окончательно, сам Эймонд садится на кровати лишь с третьей попытки. Благо, у щенка хватает то ли ума, то ли таки пробудившегося чувства самосохранения, чтобы не полезть помогать. Он смотрит на племянника исподлобья, восстанавливает дыхание от их потасовки. В какой-то момент приходит осознание, что они только что пинались да возились, словно дети малые… даже напомнило их более юные годы, разделённые вместе по воле почившего короля. Люк касается уже однажды сломанной в детстве им, Эймондом, переносицы, тихонько шикает от, вероятно, боли, а затем прочищает горло. После небольшой паузы подаёт голос первый: — Я просто хотел… поговорить. В покоях повисает вуаль тишины – прозрачная, но плотная, она пропускает сквозь себя лишь треск очага и далёкий шум моря. Эймонд, выпустив первичный пар, старается более не делать резких движений, дабы боль утихла. У бастарда по-мальчишечки румяные щёки, всё ещё с остатком детской припухлости, тёмную густую бровь пересекает багровый шрам, а из носа течёт струйка крови. Подкладка мантии в том же цвете – оттенки алого Люцерису удивительно идут в сочетании с каштановыми кудрями и тёплыми карими глазами. От грехопадения и пропащей связи, из которых и был зачат бастард, не должны рождаться столь симпатичные дети, но что Люк, что Джейс, что Джоффри у Рейниры получились здоровыми улыбчивыми мальчишками с мягкими чертами лиц. Они с детства очаровывали всех при дворе, на них смотрели так, как никогда на самого Эймонда, обладающего типичными валирийскими чертами. И дети у бастарда – вероятно, такие же бастарды – тоже будут красивыми, когда он войдёт в возраст и научится пользоваться своим гнусным бастардовским отростком меж ног… Мерзко даже вспоминать собственную возможность иметь с этим самым отростком дело. Эймонд морщится от отвращения на этих мыслях, мелькнувших в голове на долю секунды, отводит взгляд от потёка крови, который племянник растирает рукавом по верхней губе и щеке. Это не особо помогает – кровь продолжает течь и дальше, теперь рисуя Люку красные усы. Будь Эймонд таким же тупоголовым ребёнком, как племянники-Стронги – обязательно бы рассмеялся. Вместо этого он лишь вскидывает острый подбородок, но не спешит чересчур дерзить. Всё же… желание обладать хотя бы какими-то знаниями о том, что происходит снаружи его клетки в виде покоев, превозмогает резкость характера и неприязнь к сопляку. — Хм-м. Конечно, — ворчит, — мы ведь так любим беседовать, мой дорогой племянник. Наш привычный досуг. Может, ещё прикажешь прислуге притащить миндальные пирожные? — Люк на это закатывает глаза, явно хочет перебить, но замирает. Почему? Что за удивление, что за… странный взгляд? — Что? — раздражённо фыркает Эймонд. — Я… ты любишь миндальные пирожные? Что за тупой вопрос? Эймонд смотрит на Люцериса как на идиота. Впрочем, а почему «как»?.. — Ты любишь миндальные пирожные. Постоянно же раньше их сразу сжирал, когда только на стол подавали… — И ты… это помнишь? Реакция у Люка непонятная – он глядит на Эймонда как-то нечитаемо, хотя обычно лицо племянника – открытая книга. Это… сбивает с толку. Как и чужой румянец, будто ставший ярче. Ну, конечно же… стыдно ему, похоже, но и пусть стыдится своего соплячества – падок на сладости, меч толком держать в руках не умеет… даром что юбок не носит. Люку бы впору было родиться не принцем, а принцессой. Или заиметь ту же особенность, которую имеет сам Эймонд – нежные розовые складки да щель под членом сопляку пошли бы куда больше, чем ему, как и перспектива носить дитя в чреве… — Не страдаю провалами в памяти, — отрезает Эймонд мрачно, после чего сразу же толкает к делу. — Что тебе от меня нужно, бастард? Щенок почти зеркалит его цоканье языком. — Я спас тебя… — видя, что Эймонд уже готов заново начать пререкаться, Люк повышает голос: — да, спас! Именно так это и называется, дядя. Только слабак не признаёт очевидного, а ты не таков. Я спас тебя, но не из-за своей «тупоголовости», — лицо племянника чуть дёргается в недовольстве, и с кровавыми усами это выглядит ещё нелепее. Наверное, Люцерис чувствует их лучше, потому что снова вытирает под носом, шмыгает. — Не из-за… выгоды или корысти, не потому, что ждал твоего прощения и того, что уплачу этим… долг, — он сглатывает, морщась – похоже, неприятен привкус крови во рту, либо же в целом метафорическая горечь от острой – во всех смыслах – для них обоих темы. Эймонд почему-то не перебивает. — Я спас тебя… просто потому, что не хотел, чтобы ты погиб. Это… действительно сказано так «просто», что эмоции от услышанного смешиваются. Эймонд хочет вновь огрызнуться, хочет поднять мальчишку на смех или вывести на очередную склоку, но вразумительно сложить слова толком не получается. Люк будто говорит нечто очевидное – для него, для всех остальных, но только не для самого Эймонда. В голове не укладывается, почему же щенок, выращенный избалованной сукой-матерью и отчимом со столь жёстким стержнем… рассуждает вот таким образом. Был ли сир Харвин Стронг добродушным наивным простаком? Едва ли… Порыв ветра из окна колышет чужие кудри. Люк опять булькает носом – такой несуразный, но отчего-то глядящий прямо и открыто. Уверенный в своих словах, столь похожий этим на Рейниру. Эймонд поджимает губы, выдерживая чужой взгляд. Несколько секунд молчит, после чего вяло выдыхает: — Я не стану благодарить тебя за твою же глупость. Даже не мечтай. — Я и не думал… — Тогда зачем явился? — Мне, что, запрещено?! — Люк вытирает кровь под носом уже агрессивнее, и Эймонд, не выдержав, раздражённо тянется к прикроватному столику. Берёт оттуда один из платков, которыми пользуется мейстер, сворачивает и бросает в племянника. — Да, я запрещаю. Утрись, смотреть противно. Мальчишка хмурится, таки утирается, затем затыкает платком нос. — Ты – заложник, ты не можешь ничего мне запретить, тем более в моём замке! Эймонд иронично выгибает бровь. — И с каких пор это ты стал принцем Драконьего Камня, милорд Стронг? — Моё имя – Люцерис Веларион! И моя мать… — здесь он осекается, к удовлетворению Эймонда неуверенно заминаясь. Чуть не сказал «принцесса Драконьего Камня», ну точно. — Моя мать – королева! Эймонд холодеет во взгляде и сжимает челюсти, отчего под острыми скулами играют желваки. — Твоя мать – узур-… — Прекрати! — рычит Люк. — Просто… хватит. Ты ведь даже не знаешь, что сейчас происходит. За это ужасно хочется зацепиться, что Эймонд и делает. — И что же, — он приподнимается, садясь удобнее – насколько позволяет тело, — происходит? — взгляд цепкий, жёсткий. — Где твой брат? Куда делся Деймон? Люк внезапно вздрагивает, застигнутый врасплох. Думал, что он – совсем идиот, который не способен заметить самые ключевые вещи? У Караксеса весьма особенный голос за счёт слишком длинной шеи, его высокого стрекота не слышно вот уже несколько дней. Джейкериса же и вовсе видно не было ни разу – будь он здесь, приходил бы вместе с матерью и отчимом, быть может, даже без брата. — Я скажу только то, что… могу тебе сказать, — осторожничает племянник. Эймонд поджимает губы, но пересиливает себя вновь и выжидающе смотрит на Люцериса. Тот продолжает: — Что мы, что Зелёные созываем знамёна, однако, в бой вступать никто не спешит. Сражались лишь Бракены с Блэквудами. — Кто одержал победу? Люк отрицательно качает головой, давая понять, что на этот вопрос не ответит, чем вызывает недовольной цыканье. Но даёт ещё информацию, пусть и достаточно бесполезную: — Это сражение… назвали битвой у Горящей Мельницы. Бракены поддержали Эйгона, Блэквуды – Рейниру. Что ж…Неведомый с ними, следует также узнать и о другом. — Что за пакт о драконах? Этим бастард делится уже куда охотнее. — Его предложили Зелёные… пакт о том, чтобы воевать армиями, а не драконами. — Чушь, — Эймонд хмурится, сжимая в руке покрывало. — Кто в здравом уме… седьмое пекло. И твоя мать рассматривает сей пакт? — Да, — кивает Люк. — И это… разумно. Драконы – символ нашего дома, нашей семьи. Нельзя допускать, чтобы они терзали друг друга и погибали, это ослабит нас… если мы намерены решить междуусобный конфликт мирно. Хочется засмеяться, но не от веселья, а от того, насколько же от подобных «пактов» пахнет слабостью, страхом и бредом. В них угадываются приложенные руки деда и матери, возможно Кристона Коля и других членов Малого Совета брата. Все они так или иначе боятся драконов, но, конечно же, без Вхагар у Зелёных не то чтобы есть какой-то выбор. Почему же Рейнира не отмела предложение, что совершенно для неё невыгодно? Насколько Эймонду помнится, сестрица всегда старалась и старается по сей день выбить себе самое тёплое и комфортное место под солнцем. Что-то не сходится. Дело в недостатке информации или же… в чём-то другом? — И какие же способы решения конфликта «мирно» у нас имеются? Вероятно, звучит он уж очень скептически, потому что Люцерис в ответ поджимает губы и вздыхает. Платок в его носу торчит просто отвратительно, изгаженный кровью и смятый. Племянник стоит перед кроватью нескладным глупым мальчишкой, и Эймонду впору бы прогнать его… но жадность до того, чтобы быть в курсе происходящего вокруг хотя бы частично, опять же, пересиливает. — Они имеются. И этого… уже достаточно. По большей части потому, что… ты здесь, — Люк чуть дёргает плечом. — Именно благодаря тебе, как заложнику, не началась полномасштабная война. Твой дед… лорд Отто Хайтауэр, — он неуверенно заминается, и Эймонд даже дыхание задерживает, чтобы не спугнуть бастарда, несмотря на то, как сильно хочется хорошенько его встряхнуть, чтобы выудить больше. — Судя по всему, он намекает на собрание Великого Совета, как в случае с вопросом престолонаследования после короля Джейхейриса. А вот это уже интересно. Коль дед действительно намеревается рискнуть задницей Эйгона на Железном Троне… скорее всего, поддержки от других великих домов у них таки имеется больше. Отто Хайтауэр должен быть уверен в том, что выиграет, иначе не стал бы даже затевать нечто подобное. Всё же, Эйгон – законный правитель, первый сын своего отца-короля, и трон по праву принадлежит ему. Визерису следовало настоять на том, что он хочет видеть Рейниру кронпринцессой, если уж его воля, чтобы именно она восседала после его смерти на Железном Троне, а они все целовали её промеж располневших после стольких родов ягодиц. Визерис… не сделал ничего. В то, что он внезапно переменил мнение на смертном одре, Эймонд не верит – мать тоже глупа, раз ведёт игру, которую не в силах выиграть. К чему ей было затевать этот фарс? Не она должна была творить подобное – рассчитывать, что, если Алисента лишит другую женщину возможности править, ей самой это позволят. — Что на этот счёт думает Деймон? — неохотно интересуется Эймонд, не желая даже самому себе признавать, что, пожалуй, Деймон Таргариен – единственный человек в их семье, чьё мнение он может оценить и, отталкиваясь от которого, возможно, также сформирует собственное. Люк смотрит волком – точнее, нет, не волком. Куда этой дворняге до благородного зверя? Щенок, взъерошенный щенок-бастард. — С чего мне с тобой этим делиться? — Если не собираешься, то проваливай. Не думай, что твоя компания хоть сколько-то меня интересует. Чужой упрямый прищур глаз Эймонд с лёгким ужасом узнаёт – мальчишка точно перенял его у Деймона… — Я могу уйти, — спокойно говорит Люцерис, таки вытаскивая из носа платок. Подсохшая кровь полупрозрачными разводами подсыхает у него на лице, но сейчас, почему-то, придаёт бастарду более… зрелый вид, особенно вкупе с тоном и взглядом. — Могу вообще более не войти в эти покои, покуда ты здесь. Предпочтёшь быть совсем отрезанным от мира и лишь подписывать письма да пергаменты, что тебе принесёт моя мать? Видеть, помимо мейстера и прислуги, только её? Бастард внезапно обретает рациональность и хитрость, а вместе с ними – что это? Манипулятивность?.. Мелкий ублюдок. Эймонд сжимает зубы до лёгкой боли в челюсти, тонкие губы дёргаются то ли в злой усмешке, то ли в судороге. Сам уже не разберёт. — Чего ты хочешь? — Содействия, — очередное шмыганье носом совершенно не подкрепляет попытки Люцериса звучать солиднее. — Посодействуй мне… в предотвращении войны. В этом предложении… слишком много двойного смысла. Эймонд всё ещё памятует о том способе тоже «предотвращения» распрей в их семье, который по приказу короля Визериса связал их с Люком по валирийским традициям. И сейчас… сейчас он не знает, вкладывает ли сопляк и этот вариант в свои слова. Если так… что ж, никогда не поздно воплотить в жизнь собственные угрозы по отношению к племяннику. В конце концов, его тоже вполне можно будет сжечь дотла. Иронично же будет, особенно для Рейниры. — Убирайся отсюда, — довольно спокойно говорит Эймонд, не разрывая зрительного контакта с Люцерисом. И, лишь когда тот, таки поднявшись, направляется в сторону выхода, добавляет: — Книги. Если собираешься заявиться снова, бери с собой книги, бастард, не желаю отупеть до твоего уровня. И вина, — он слабо хмыкает. — Без него тебя терпеть будет совсем уж тошно. Люк лишь хмыкает, кивает. — Прихвачу ещё яблоко. С лошадьми всегда выходит, может, и с упрямым ослом сработает. Лишь чудом мальчишка успевает шмыгнуть за дверь до того, как в неё таки прилетает пустая пиала из-под фруктов, стоявшая ранее на прикроватном столике. — Блядский засранец, — шипит себе под нос Эймонд, после чего съезжает по кровати и морщится, прикрывая глаз. Ему определённо следует отдохнуть.