Vezof iā Rūklys

— Ābrar gaomagon Driftmāki ēdruta raqiros Rhaenys. Avy jorrāelan kesīr, skoros ao jorrāelagon zȳhys mandia. — Avy jēda rȳbagon rȳ ñuha Dāria, āeksia. Разговор между Бейлой и матерью Люк слушает вполуха, занятый своей фаршированной орехами и сладкими сливами перепёлкой. Корочка у неё золотистая за счёт медового соуса, весьма аппетитно переливающаяся в отблесках свечи – ну просто загляденье! По словам Джейса, Люк, конечно, «ест за троих», но что в этом плохого? Ну, любит он вкусно покушать, растущему организму ведь нужно хорошо питаться! Не зря же вымахал в последнее время в росте – глядишь, вскоре и вовсе перещеголяет старшего брата… Мама говорит Бейле о том, что не следует обращаться к ней так формально за семейным ужином, но внимание Люка окончательно отвлекает серебряное блюдо-этажерка, на самом верху которого лежат… миндальные пирожные. Картофель в сливках, которым он закусывает перепёлку, внезапно становится поперёк горла. Приходится сделать щедрый глоток разбавленного вина, чтобы протолкнуть еду дальше – хочется обычного, не такого водянистого, но его Люцерис сегодня ещё выпьет. Позже. Не здесь. — Люк? — окликает мама. — Тебе нехорошо? Выглядишь бледным. Он отрицательно качает головой и слабо улыбается в ответ. — Нет, матушка… всё в порядке. Бейла хмыкает, подмечая, что он сегодня молчалив, но Люк снова отмахивается. Ссылается на то, что плохо спал. Не то чтобы это ложь – прошедшая ночь действительно выдалась странной, ему опять снились сны. Не кошмары, но и не сладкие грёзы, скорее липкое, вязкое нечто, заставляющее ворочаться до самого рассвета. Впрочем, пару ночей назад, после очередного визита в покои раненного дяди, всё было ещё хуже, но об этом Люк предпочитает не вспоминать лишний раз. Становится стыдно. До жути стыдно. Конечно, он знает о том, что в его годы подобные сны нормальны – об этом говорил и мейстер, и иногда с лёгкой издёвкой намекал Деймон, когда объяснял им с Джейсом некоторые… вещи, которые следует знать юношам, вступающим в возраст. Однако… ни мейстер, ни Деймон, ни кто-либо ещё не предупреждали Люка, что во время сна, дарящего жар и, впоследствии, мокрые пятна на постели да ночных штанах, красивая светловолосая девушка под ним обернётся… Эймондом. Вместо мягких изгибов – крепкая сухощавость мышц, вместо томного взгляда – испепеляющая ярость в здоровом глазу и ледяная мертвенная пустота в сапфире. Вместо поцелуя – грубый укус, пускающий кровь и норовящий оторвать кусок плоти. Люк тогда проснулся сразу же, вместе со сладкой вымученной дрожью, пробивающей всё тело. В паху было горячо и очень мокро, мужское начало пульсировало и приятно ныло от настигшей разрядки, а по щекам текли слёзы. Той ночью он не выдержал – и разревелся, словно малое дитя. Хорошо, что подушка отлично заглушала всхлипы, и этого позора уж точно никто не слышал. Очередной кошмар, только теперь смешанный с откровенным сном. Ни того, ни другого Люк совершенно не желал, лишь спокойной мирной ночи… неужели он так многого просит у Семерых?.. Но жалеть себя тем более не стоит, это не то, чему их с братьями учил и продолжает учить Деймон. После ужина Люк крадётся на кухню – на сей раз не для того, чтобы, как обычно, стащить парочку кусочков пирога или сластей. По крайней мере… не для себя. В небольшую корзинку ныряют фрукты и ягодный рулет, кувшин с вином же Люк берёт в другую руку. Это уже походит на своеобразный ритуал, учитывая, что за последнюю неделю он проворачивает эдакую небольшую кражу третий раз. Эймонд становится куда разговорчивее, выпив вина, съев что-то сладкое и получив одну книгу взамен другой, уже прочитанной. Не то чтобы этот дядя склонен налегать на выпивку, в отличие от другого, но даже один кубок пряного красного вина из Речных Земель делал Эймонда… общительнее, мягко говоря. То, что «общительность» эта заключалась в ещё большем количестве колкостей, огрызаний и уничижительных оскорблений – дело другое, но Люк, в общем-то, уже почти привык. Да… не много же ему времени понадобилось. Да и вино из Речных Земель – терпкое, выдержанное, сухое, вяжущее язык – он, между прочим, обычно пьёт лишь хорошенько сдобренное мёдом и пряностями, а иногда и вишнёвым сиропом. Люку больше по вкусу арборское золотое или розовое, дорнийское, потому что они сладкие и лёгкие… но приходится мужественно терпеть эту кислятину и терпкость. Не будет же он два кувшина с собой таскать и позориться перед Эймондом тем, что по-детски предпочитает выпивку полегче да послаще… Достаточно уже миндальных пирожных… Коридор, ведущий к покоям, что матушка выделила Эймонду, мрачен и холоден, хотя на Драконьем Камне не много подобных мест. Здесь, по большей степени, довольно умеренная температура – не зря драконы так любят гнездиться в глубинах подземных пещер острова. Даже в зимнюю пору залы и покои замка зачастую остаются тёплыми, а вот коридоры… что ж, в них, бывает, гуляют такие сквозные ветра, что кровь в жилах стынет. Ну, или же Люк просто в очередной раз слишком нервничает, крадясь к покоям их ценного заложника так, будто совершает что-то преступное. Выросшая из-за угла Бейла совсем не помогает взять себя в руки, а взгляд её лишь укрепляет некую стыдливость и чувство вины. Люк позорно взвизгивает, едва ли не врезавшись в сводную сестру, и весь скукоживается, когда понимает, что сейчас прозвучит тот самый вопрос, на который он не хочет отвечать даже самому себе. Так и происходит. — Что ты здесь делаешь? — Бейла почему-то звучит не растерянно и не удивлённо, что пугает ещё больше. В тоне её прослеживается… нетерпеливость? Подозрение? В чём сестра его подозревает? Люк сглатывает, сжимая ручки кувшина и корзинки во вспотевших ладонях. — Я… — Ты ходишь к нему. Зачем? Зачем? Действительно, Люк, зачем? Хотел бы он знать. — Потому что… хочу знать, что у него на уме. Что на уме у Зелёных, — это рациональная, правильная причина. Тот ответ, который, возможно, убедил бы в разумности идеи даже Деймона, а Бейлу, его маленькую (и более симпатичную, по мнению Люка) копию, – так и подавно. Наверное. Возможно. Судя по тому, как светлые брови Бейлы взлетают вверх, Люцерис не сильно преуспевает в этой самой убедительности… — «Что у него на уме»? — фыркает она, оттесняя его к каменной стене коридора. — Месть, Люк. У него на уме месть и жестокость, а ещё ненависть. Особенно к тебе, потому что, если ты вдруг забыл, именно ты вырезал ему глаз, когда мы были детьми. — Я знаю и помню об этом. — Не похоже на то, — в глазах сестры горит настоящий огонь – она такая же вспыльчивая, каким является её отец, такая же боевая и резкая, и Люку, порой, бывает с ней сложно. Сложнее, чем с Рейной. — Эймонд не станет говорить тебе что-то, что ему невыгодно. А ты… То, что, вероятно, Бейла подразумевает, вызывает в Люке всплеск недовольства. Он вскидывается, перебивая: — Я не наивный ребёнок, Бейла! Я не стал бы подвергать нас опасности, а Эймонд – не такой уж искусный манипулятор. Он просто… — «Просто» что? — Просто как… озлобленная псина. Он злой и до жути вредный, малость чокнутый, но… он не идиот. И с ним можно говорить. Тишина повисает между ними всего на пару секунд, прежде чем Бейла, всё ещё выглядящая крайне скептически, неодобрительно выдыхает: — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но Джейс бы этого не одобрил. И оставляет Люка одного, хорошенько ударенного поддых этими словами. Она права, но он всё равно успокаивает себя тем, что Джейса здесь нет, и что наверняка узнать, что брат думает по поводу этих его визитов к Эймонду, ни сам Люк, ни Бейла не могут. В последний раз Джейс писал несколько дней назад, матушка говорила, что брат весьма воодушевлённо отзывается о Кригане Старке. Люк… скучает. Ему действительно не хватает брата рядом, он не привык оставаться за «старшего» с теми же Джоффом, Эггом и Виззом, не привык к ощущению той ответственности, что сама собою легла на его плечи во время отсутствия Джейса. Эти мысли немного тяготят, потому, когда он входит в покои Эймонда, нервозность и тревога попросту не успевают вновь взять власть над разумом. Люк спокоен, лишь немного мрачен, чем, вероятно, удивляет дядю. — Мне больше нравилось, когда ты донимал меня здесь со взглядом обделавшегося щенка. Нахмурившись, Люцерис подходит к столу и, возможно, чуть резче, чем мог бы, ставит кувшин с корзинкой. Интересно, у них это семейное – сравнивать друг друга с собаками? — Так тебе, значит, нравится моя компания, дядя? — с лёгкой раздражённой усмешкой уточняет он, ловя на словах. Уголок губы слегка дёргается – не то чтобы Люк веселится, но отражать колкости Эймонда учится всё лучше. — Никогда бы не подумал. — И не думай, — лицо у того перекашивается, и Люцерису теперь почти смешно, когда он замечает это краем глаза, пока разливает вино по кубкам. — Желательно тоже никогда. У тебя это плохо получается. Подавив желание закатить глаза, Люк подходит ближе, чтобы протянуть Эймонду один из кубков. Дядя двигается уже увереннее, когда садится на постели удобнее и показательно кубок не принимает – вздёргивает острый подбородок в сторону сундука, стоящего подле кровати. Мол, ставь туда, напрямую из твоих грязных бастардовских лапчонок ничего, кроме твоего же глаза, не приму. А Люк успел уже неплохо изучить дядю, верно? Он коротко вздыхает, ставит кубок на указанное место. Хорошо хоть шипений про яд не возникает – это они проходили в предыдущие разы. — Мы с Арраксом сегодня летали к Вхагар, — имя драконицы явно заинтересовывает Эймонда – хватка его пальцев на кубке становится крепче, лицо каменеет, но в единственном глазу мелькает искра. Этого хватает, чтобы Люк немного приободрился и продолжил, пока его не перебьют очередным ехидством. — Она перебралась на другой остров. Мы сначала её не нашли, и думали, что… — Что я сбежал? — равнодушно, с холодцой предполагает Эймонд. — Ты узнал бы об этом быстрее, бастард. Его тонкие губы слегка красятся от вина и становятся ярче, а волосы сегодня заплетены как-то иначе – коса идёт будто немного сбоку, спадая с одного плеча. Люк засматривается, рассеянно вспоминая, что вместо престарелой служанки, у которой недавеча схватило спину, мать направила к Эймонду новую, молодую девушку. Не она ли так заплела его волосы?.. Мысль как-то неуютно ворочается внутри. И коса тоже внезапно кажется дурацкой. Слишком… непривычной. Она будто бы смягчает эти острые черты лица Эймонда, как и ослабленная рубашка. Зачем служанка вообще что-то ему там плела? Он попросил сам? Нет, вряд ли. Почему же тогда позволил? Может, Эймонду приглянулась эта служанка? Ему… ему вообще может кто-то «приглянуться»? Люк нервно сглатывает, думая о том, что даже представить не может интерес дяди к кому-то дру-… К кому-то. Прочистив горло, он присаживается в кресло. Решает… отвлечься от тех глупостей, что нет-нет да мелькают в голове. — Нет, мы думали, что она здесь. Ну, ближе к тебе. Вино вяжет язык и кислит, но Люк заставляет себя его отпить. Один крупный глоток, второй… на третьем где-то в области между грудью и животом будто вспыхивает приятный огонёк. — Об этом ты и твой пустоголовый дракон тоже узнали бы в скором времени. Одними из первых, пожалуй. Вхагар не питает к вам особой любви, — Эймонд слегка щурится, тоже пьёт из своего кубка. — И я с ней в этом солидарен. У Люка словно вновь опаляет неприятным жаром уже почти затянувшуюся рану, проходящую от виска к густой тёмной брови, которую слегка рассекает. Однако… на сей раз Арракс у Эймонда не «ящерка», а «дракон» – это уже походит на успех. — Так сильно хочешь меня убить? — почему-то вырывается прежде, чем Люцерис успевает обдумать свои слова. Приходится заткнуть себя куском рулета. Эймонд же замирает, несколько секунд тяжело буравя его взглядом единственного глаза. — Ты знаешь, чего я хочу от тебя. Люка прошибает какой-то странной горячей волной и мурашками одновременно. Между собой мешаются все воспоминания из кошмаров и различных бурных юношеских фантазий: о языке Эймонда, скользящем по собственному глазному яблоку под веком, о резко вонзающемся туда же кинжале… Где-то в животе, под тем самым разгоревшимся от вина огоньком, тянет и сосёт. Люк не думает, когда то же вино, вестимо, выталкивает слова из его рта: — Если я отдам тебе свой глаз, ты перестанешь так меня ненавидеть? Скулы у Эймонда каменеют, желваки напрягаются. Люк готов поспорить, что слышит скрежет чужих зубов. И что снова выводит дядю из себя, даже не преследуя этой цели. Глаз у того горит синим пламенем – будто вот-вот вспыхнет взаправду, вырвется наружу и сожжёт к пеклу всё вокруг: и эти покои, заложником которых Эймонд является, и Люка, и даже ягодный рулет, что в прошлый раз пришёлся ему по вкусу… — Ты просто уплатишь свой долг, недоумок. Это тебе не индульгенция и не гарантия. — Но каков тебе будет резон ненавидеть меня, если я уплачу долг? Просто потому, что ты такой… — Люк фыркает, осмелев, и небрежно взмахивает рукой, кратко указывая ею на Эймонда, — …такой… мрачный, обиженный и жестокий волк-одиночка? Потому что тебе же нужно кого-то винить во всех бедах своей жизни и ненавидеть, да? Ты же не мож-… Договорить Люцерис не успевает, лишь вскрикивает от неожиданности и вспыхнувшей в скальпе боли – Эймонд как-то слишком уж резко для всё ещё больного бросается к нему гибкой серебристой змеёй и вцепляется в волосы. Кудри неприятно натягиваются – хватка у Эймонда сильная и жёсткая, и он внезапно так близко, что сердце у Люка заходится, учащённо отбивая пульс где-то в горле. Второй рукой дядя грубо хватает кусок рулета и запихивает ему в рот – так, что Люк чуть не давится. — Ты сегодня слишком болтлив. Следи за своим языком, щенок, иначе дотявкаешься – и вместе с глазом я заберу у тебя и его, — холодно шипит Эймонд ему в лицо, после таки брезгливо чуть отстраняясь, пока Люцерис откашливается крошками. В уголках глаз от этого кашля и от болезненного натяжения волос проступают слёзы, но Люк упрямо их смаргивает и лишь пыхтит через нос. Почему-то с каждым подобным взаимодействием с дядей страх перед ним… не становится меньше, но будто бы перетекает в иную форму. Люк… чувствует себя мазохистом, когда прекрасно осознаёт, что нарывается, но не останавливается. Будто действительно жаждет этого напряжения. Самое обидное – то, как эффектно и опасно выглядит сейчас Эймонд. В отличие от давящегося пирогом Люка со слезящимися глазами, тот собран, холоден и яростен. Даже в рубашке с ослабленной шнуровкой, в мягких бриджах, с этой дурацкой изящной косой и выпачканными вином губами… Эймонд внушает страх. Он… красив. Глупо отрицать, но его типичная валирийская внешность, острые черты – что лица, что тела, – не могут не завораживать. Даже повязка ничуть не портит дядю, скорее придаёт ему некой загадочности. Ночью, в отблесках камина, после почти полностью вылаканного кубка креплённого вина, Люк не может отвести взгляда. И, проглотив то, что ему запихнули в рот, хрипловато выдыхает: — Откусишь? Эймонд смотрит на него так дико, что у Люка снова сосёт под ложечкой от мелькнувшей мысли об откушенном языке и вырванном зубами глазе. Но вместо этого он чувствует лишь холод стали и жар пореза. Всё происходит слишком быстро – Люк не успевает среагировать сразу, потому перехватывает бледное запястье дяди уже тогда, когда на язык ему давит острие собственного же кинжала. Дедушка подарил его совсем недавно. Рукоять в виде раздвоенной ракушки задорно поблескивает в отствете огня из растопленного очага. Будто издевательски. Эймонд выхватил кинжал резко, без колебаний, что явно говорило о его предусмотрительности. Наверняка же заприметил доступное оружие заранее… Когда? Как давно? Сколько раз Люцерис был на грани, сам того не подозревая?.. — Mittis… Зрачок у дяди почти затапливает лилово-васильковую радужную оболочку глаза. Люк сжимает его кисть сильнее и сводит брови к переносице от боли, но таки шевелит языком: — Nyke… sȳrkta. Tubis… tubis. Daor… rhaenagon ao. Yn… jorrāelan ao. Lēkia. Tolī. Искажённое злостью, а затем болью круглощёкое лицо малолетнего Эймонда с этими его веснушками… его дрожащие губы, скрюченные пальцы – пока мейстер не напоил дядю маковым молоком, тот ревел, будто раненный зверёк. И рёв этот до сих пор вспоминается Люку, преследует его. Давит. Он по-детски ненавидел Эймонда где-то три минуты, когда тот обидел Рейну, Бейлу и Джейса, когда душил его самого и пытался ударить Джейса камнем, но потом… ненависть сменилась страхом. Страх – виной. И вина сопровождает Люка все эти годы. Эймонд замирает, всё ещё держа кинжал у него во рту. Нижнюю губу жжёт, лезвие разрезает её практически ровно посередине, и Люцерису, словно в бреду, вспоминается тот сон. Очередной кошмар, в котором Эймонд режет его губу драконьим стеклом на свадебной церемонии, а затем впивается в него своим жестоким ртом и терзает дальше, под видом поцелуя, вгрызаясь и заставляя кровь смешаться. Их всё ещё связывает клятва, произнесённая перед почившим королём и богами. Не перед Семерыми… перед валирийскими, перед богами их древней родины. Эймонд звучит холодно, но голос его будто приобретает более спокойные ноты, когда дядя говорит на валирийском. — Daor jorrāelagon ñuha qintras, taoba. Сердце готово выпрыгнуть то ли из груди, то ли из открытого рта, наполняющегося металлическим солоновато-горьким вкусом крови. Люк чувствует, как чужая рука немного поддаётся – получается хотя бы слегка отвести лезвие от языка. Сопротивляться или пытаться сражаться с Эймондом сейчас было бы куда опаснее, провокаций случилось уже достаточно. — Se nyke daor jorrāelagon ao gevives, — хрипит он всё ещё немного смазанно, — qȳbor. Несколько долгих мгновений Эймонд просто медленно скользит взглядом от его глаз ко рту. Вводит кинжал чуть глубже, чем заставляет Люка сильнее напрячься. Затем вновь восстанавливает зрительный контакт. Резкий порыв ветра из окна холодит покрытую нервной испариной кожу. — Я не ненавижу тебя, Люцерис, — лезвие выскальзывает изо рта, но тут же поддевает подбородок, заставляя задрать голову чуть выше. Немного режет по дёргающемуся кадыку. — Но и приязни к тебе не питаю. — Я заметил, — Люк опускает глаза на свой же кинжал в чужой руке, нервно слизывает кровь с губы раненным языком. Боль даже в какой-то степени отрезвляет. — Ты не позволил мне погибнуть, — судя по тому, как Эймонд поджимает губы, признавать это вслух ему сложно. — Ты просто… глупый бастард, с которым я, по насмешке богов, связан. Сплетённые взмокшие ладони, произнесённая клятва, дикая тупая боль в переломанном носу… яростный лилово-васильковый взгляд и уродливый грязно-розовый шрам. Воспоминания о помолвочном обете, о том, что они обещаны друг другу, мелькают в мыслях обрывками. Связаны. Они связаны, как бы там ни было. Раны во рту нещадно щиплят, горят. По-хорошему, Люку следует бежать к мейстеру или просто к себе в покои, и больше никогда не приходить к столь враждебно настроенному дяде, способному нанести ему подобные увечья. По-хорошему, им вообще не стоит видеться без необходимости. Однако, когда Эймонд отбрасывает его кинжал на пол, Люк говорит: — Я принёс тебе книгу о гнездовании драконов валирийских домов. Мы… когда-то начали её, но так и не закончили. Помнишь? Какой глупый вопрос. Наверняка не помнит – они были детьми, и Люк пытался убедить Эймонда, что, если Рейнира родит двойню, то в кладке Сиракс может появиться три яйца, как писалось в этой книге. И тогда они бы смогли подарить одно яйцо ему… Эймонд, собиравшийся, видимо, отойти к окну, замирает. Чуть поворачивает голову через плечо, таки глядя на Люка из-под светлых ресниц. — Помню, — хмыкает. И сам выуживает своими длинными, как паучьи лапки, пальцами книгу. Уголок рта Люцериса невольно дёргается, когда дядя вскоре устраивается на широком подоконнике с подсвечником и читает. Вслух. А за окном, тем временем, снова сгущаются тучи.