Magia Nera

В гримерке царила ночная атмосфера — тихо, сумрачно, сквозь стены едва пробивался свет софитов из зала. В воздухе витал запах пота, дерева и фиксатора для макияжа с экстрактом роз. Лучо сидел по-турецки напротив зеркала, подставив лицо свету ламп, и наносил бледный тональный крем на щёки, аккуратно размазывая его опытными пальцами. Его губы — уже четко прокрашенные, бархатисто красные — были слегка приоткрыты в сосредоточенности. Позади него Томмазо настраивал гитару, сидя на стуле и упершись одним ботинком в стену. Музыка лилась тихо и размеренно, в то время как его взгляд был прикован не к инструменту, а к отражению Лучо. — Ты наносишь макияж, как тот, кто прихорашивается перед тем, как его возлюбленный всё размажет, — пробормотал Томмазо. — Это комплимент или угроза? — улыбнулся Лучо, не глядя на него. Томмазо отложил гитару, медленно поднялся и молча пересек комнату. Он остановился позади Лучо, наклонившись так, что его дыхание коснулось обнаженной шеи Лучо. — И то, и другое, — сказал он, практически касаясь губами его кожи. Лучо замер, кисть застыла в его пальцах. Теперь он спиной чувствовал тепло груди Томмазо, которое беспрепятственно проходило сквозь тонкую ткань его рубашки. Руки гитариста тоже не бездействовали — они легко скользнули вниз по чужим рукам и остановились на его запястьях. Большие пальцы стали нежно поглаживать линию его пульса. — Эта красная помада… — прошептал Томмазо, не отрывая взгляда от губ Лучо, — Ты знаешь, что она делает со мной. — Расскажи мне, — Лучо поймал взгляд Томмазо через зеркало. Томмазо не ответил словами. Вместо этого он наклонился и поцеловал Лучо в уголок рта — не в губы, а рядом с ними, туда, где кожа была мягкой, тёплой и чувствительной. Затем невероятно нежно поцеловал Лучо чуть ниже подбородка. У Лучо перехватило дыхание. Его щёки покраснели под тональным кремом, тело отклонилось назад, навстречу прикосновениям, словно это было притяжение, которому он не мог сопротивляться. — Мне нравится смотреть, как ты становишься тем, кем тебя видит публика. Это как секретный ритуал, который разрешено видеть только мне, — Томмазо улыбнулся куда-то в кожу Лучо. Лучо медленно повернулся, чтобы их глаза встретились не только через зеркало, и теперь его плечо касалось к груди Томмазо. — И ты, — тихо сказал Лучо, — Ты никогда не просишь разрешения войти. Ты просто заходишь так, словно ты тут хозяин. — Так и есть, — пробормотал Томмазо, убирая прядь волос с виска Лучо, — По крайней мере я хозяин хотя бы части. Этой небольшой части тебя. Затем, поцеловав напоследок — на этот раз нежно, с приоткрытым ртом — Лучо в висок, Томмазо отступил, снова взял свою гитару и перекинул её через плечо, как ни в чём не бывало. — Мы опоздаем, — сказал он, уже держась за дверную ручку, — Пойди и разбей несколько сердец, парень с красной помадой. После того, как дверь закрылась, Лучо ещё долго просидел, ощущая обжигающее его кожу тепло от прикосновений Томмазо. Затем он встал, поправил воротник и улыбнулся своему отражению, его глаза сияли, а губы изогнулись в довольной улыбке. Он последовал за Томмазо, его сердце было переполнено, оно уже пылало от чувств. В коридоре между гримёркой и сценой были слышны звуки саундчека и скрип половиц за кулисами. Лучо последовал за ними, касаясь пальцами стены, словно нуждаясь в чём-то прочном, за что можно было бы удержаться — хотя тепло, оставленное на его коже губами Томмазо, тоже было достаточно заземляющим. Он заметил его силуэт в дальнем углу сцены — Томмазо уже перекидывал ремень своей гитары через плечо, опустив голову, на его кудри падал мерцающий свет ламп. Лучо ускорил шаг. — Ты всегда уходишь сразу после? — спросил он негромко, но так, чтобы его слова можно было расслышать за шумом усилителя. — А ты хотел бы, чтобы я полностью смазал твою помаду, прежде чем ты выйдешь на сцену? — обернулся Томмазо, в его глазах мелькал озорной блеск. — Ты уже это сделал. Я просто не стал ничего исправлять, — ухмыльнулся Лучо, останавливаясь рядом. Взгляд Томмазо опустился на его губы. Между ними повисла пауза — достаточно долгая для того, чтобы напряжение, витающее между ними в воздухе, возросло, а Лучо задумался, не втянут ли его в ещё один, но уже более грубый поцелуй, прижимая к чёрной стене коридора. Однако Томмазо лишь потянулся вперед и нежно поправил воротник Лучо, касаясь его шеи тыльной стороной пальцев, и это ощущалось намного интимнее поцелуя. — Ты выглядишь прекрасно, — просто сказал он низким, нежным голосом. Момент растянулся, а потом тихо оборвался, когда их позвали со сцены, кто-то выкрикивал команды для проверки звука. Томмазо немного отступил назад. А потом наклонился ещё раз — в последний раз мимолетно обжигая висок Лучо дыханием. — Пой так, как будто ты имеешь это в виду, — прошептал он, — Пой так, будто ты поцеловал меня в ответ. А затем он снова исчез — ушёл за кулисы, оставив замершего, сияющего от чувств Лучо с приоткрытыми губами и быстрым сердцебиением. Лучо замер на пять секунд, его сердце бешено колотилось. Он вдохнул, выдохнул, расправил плечи и направился на сцену. Каждый шаг был уверенным, обдуманным, легким, с чем-то, что осталось только между ними двумя. И, когда он окажется в центре внимания, красная помада на его губах вспыхнет, как пламя, а первая спетая нота задрожит от воспоминаний о дыхании на его коже. Толпа уже переговаривалась в беспокойном предвкушении, этот тихий гул грел душу. Лучо стоял прямо за кулисой, сцепив пальцы и слегка приоткрыв рот, всё ещё ощущая прикосновение губ Томмазо к его коже. Режиссер-постановщик подал сигнал. Свет погас. Атмосфера изменилась. Лучо вышел. Он даже не взглянул на публику — пока нет. Вместо этого его глаза обшарили все силуэты за кулисами, и там, в полумраке, лениво прислонившись к такелажному столбу, стоял Томмазо. Их взгляды встретились. Ухмылка Томмазо была спокойной, но безошибочно читаемой, он медленно наклонил голову, как бы говоря: "Я тебя вижу". Лучо взял микрофон обеими руками. Его губы сверкали в свете прожекторов, а в его пении было нечто большее, чем просто голос, — это был голод, память, контакт. Его голос был бархатным и хриплым, низким и болезненным, пронизанным чем-то грубым и невысказанным. И он пел это конкретно Томмазо. Он не пытался скрыть это. Каждый слог был вызовом, каждая нота, словно прикосновение пальцев, скользила по позвоночнику. Его бёдра двигались в такт музыке, свободно и чувственно, на ключицах уже выступил пот. Он весь состоял из крови и артистичности, кружев и огня, и Томмазо стоял там, наблюдая за ним так, как человек наблюдает со стороны за собственной гибелью. После второй песни Томмазо подошёл ближе. Ему пока не нужно было играть, но он всё равно приблизился — встал на границе света прожекторов и тени кулис, скрестив руки на груди, и наблюдал за Лучо одновременно и по-собственнически, и благоговейно. Лучо увидел его и улыбнулся — резко, опасно, кокетливо. Он наклонился к микрофону, его голос стал мягче, почти интимным. — Эта песня для парня за кулисами, — сказал он лукавым тоном, — Он поцеловал меня, как настоящий грех, и скрылся, как тайна. Толпа взорвалась аплодисментами. Лучо не разорвал зрительный контакт. И Томмазо… Томмазо прикусил внутреннюю сторону щеки, улыбаясь так, будто собирается сделать что-то безрассудное, как только эта песня закончится. Они оба знали, что настоящее шоу начнётся, как только свет на сцене погаснет Оставшаяся часть песни горела, как благовония — медленно и опьяняюще. Голос Лучо поднимался и опускался, как прикосновения пальцев к обнажённой коже, его присутствие на сцене вызывало жар. И Томмазо, стоя за кулисами, уже не просто наблюдал — он вдыхал это, выпивал, как медленно убивающий яд. К моменту, когда прозвучал последний аккорд, Томмазо снова плотностью отошел в тень кулис. Он уже держал в руках гитару, а пальцы дрожали от нетерпения. Лучо взглянул на него — всего один раз, мимолётно, настолько лично, что это было почти незаметно со стороны, — и наклонил голову, как бы давая разрешение. Томмазо вышел на сцену, не дожидаясь объявления. Толпа взорвалась. Томмазо встал рядом с Лучо так, будто это место на сцене было закреплено за ним, и теперь их плечи соприкасались, а дыхание стало синхронным. Лучо снова даже не взглянул на него, но его улыбка стала резче, глубже, а красная помада сияла на его губах ярче, чем когда-либо. Музыка началась — медленная, чувственная, как шёлк, обволакивающий обнаженную кожу. Лучо наклонился к микрофону, его голос был хриплым и низким. И Томмазо последовал за ним. Их инструменты сплетались друг с другом, как конечности в постели, аккорды дразнили мелодии, музыкальные рифы касались ключиц, как дыхание. На половине песни Томмазо подошёл ближе, закинул гитару за спину, всё ещё играя одной рукой, а другой рукой потянулся вперёд — его пальцы легко и возбуждающе коснулись талии Лучо. Голос Лучо немного дрогнул — ровно настолько, чтобы это заметил тот, кто прислушивался. Толпа списала это на эмоции. Это они и были. Но не в том смысле, о котором подумали люди. К концу концерта они стояли уже слишком близко. Они всегда так делали. Спина Лучо практически касалась груди Томмазо, его волосы касались чужого подбородка. Никто не пошевелился, когда музыка остановилась. Не сразу. Даже они сами. Потом Лучо медленно повернулся, встречаясь со взглядом Томмазо в тишине, всё ещё держа микрофон. Его красные губы были приоткрыты, а дыхание было видно в холодном освещении. Томмазо не поцеловал его. Не там. Не тогда. Но его рука легла на бедро Лучо — сильная, уверенная. Его губы коснулись мочки уха Лучо, когда он прошептал: — Теперь я хочу смазать твою помаду по-настоящему. Лучо прерывисто выдохнул, закрыв глаза. Толпа снова взорвалась аплодисментами, безумно и бездумно. Их ждала гримёрка. Ночь по-прежнему была густой и жаркой. И Лучо последовал за Томмазо со сцены, как пламя следует за кислородом — жадное, сверкающее, неизбежное. В гримёрке было сумрачно и гулко, жарко от пота и звуков, доносящихся из зала. Дверь за ними захлопнулась, заглушив отдалённый рев толпы. Они остались наедине. Лучо прислонился спиной к туалетному столику, неглубоко дыша, его грудь поднималась и опускалась под шёлковой рубашкой, которая давно стала влажной и липла к коже. Его помада осталась практически нетронутой, лишь слегка размазалась в одном уголке, но в его потемневших и мерцающих глазах было что-то дикое и трепещущее. Томмазо небрежно отбросил гитару на подставку и в три шага пересёк комнату. Он остановился прямо напротив Лучо, пожирая взглядом каждый дюйм его тела, от скользкой от пота шеи до приоткрытых красных губ. — Я сказал, что смажу её, — пробормотал он. — Тогда сделай это, — Лучо вызывающе вздернул подбородок. Томмазо не нуждался во втором приглашении. Его губы жестко столкнулись с губами Лучо, захватывая их в страстном поцелуе, наполненном жаждой и жаром. Он не был нежным — он был требовательным и напористым. Лучо простонал прямо ему в губы, вцепившись в край стола позади себя, когда Томмазо прижался к нему, одной рукой придерживая его за подбородок, а второй обхватив за талию. Поцелуй стал более глубоким, влажным и беспорядочным, и, когда Томмазо наконец отстранился, помада Лучо была полностью уничтожена — она была размазана по губам обоих, осталась пятнами в уголках рта, раскрывая их секрет. — Ты то ещё зрелище сейчас, — Томмазо смотрел на него, затаив дыхание, его покрасневшие губы блестели, — Ты выглядишь как грех, — сказал он. У Лучо перехватило дыхание. — Тогда почему ты ещё не на коленях? — прохрипел он. — Ты сегодня опасен, — глаза Томмазо потемнели. — Ты это начал, — лениво улыбнулся Лучо, в его глазах пылал огонь. Томмазо в одно движение опустился на колени. В гримёрке воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и шорохом ткани от прикосновений их тел. Воздух наполнился запахом пота, кожи и помады. — Ты не отвертишься от этого, пока у меня не будет гарантии, что я не смогу петь завтра, — прошептал Лучо, наклонив голову и запустив руку в волосы Томмазо. Томмазо посмотрел вверх, его зрачки расширились, губы коснулись внутренней стороны бедра Лучо. — Хорошо, — сказал он, — Тогда наполни это молчание смыслом. Губы Томмазо снова нашли губы Лучо — голодные, требовательные — когда их тела двигались в жёстком, настойчивом ритме, который говорил о каждом мгновении, украденном ранее, о каждом секрете, сказанном шёпотом в темноте. Смазанная помада больше не была всего лишь последствием поцелуя. Это было обещание. Утверждение. Начало. КОНЕЦ