Идиот и извращенец

– Дохуя чего-то хотим, бро.. Он молчит, слушая, как на том конце трубки собеседник говорит что-то, что его явно не устраивает. Йост выразительно меняется в лице, и такая эмоция на его плюшевой мордашке ещё не мелькала – даже Томас встрепенулся в нетерпении узнать, что же там такое. Они сидят так, тихонько, по домашнему. Очень немного дней выдаётся, когда бы у них обоих был выходной одновременно, а поэтому всё свободное время в такие дни они проводят максимально вместе, максимально близко. Иногда даже полностью без телефонов. Готовят вместе, ходят по магазинам или на пляж, когда тепло и погода солнечная. Да просто лежат в обнимку и говорят, пока есть возможность. Но сегодня было не как обычно. Во-первых потому, что Тому было нехорошо, и он был скорее на больничном, чем на выходном. А во-вторых, потому что сегодня работа Йоста пробралась в их спокойную семейную жизнь. – А пососать они не хотят, случаем? С хуя эти цифры взялись вообще? Да, кто-то донимал его по вопросам будущего тура, и диалог вообще не клеился. Отсутствие менеджера никогда не ощущалось так остро, как когда дело доходило до организации и рекламы. Он тяжело и энергично курсирует по кухне-гостиной туда-сюда, такой смешной, в синих пижамных штанах с большими белыми звёздами, в майке, вероятно, принадлежащей Кэшу, и в огромных когтистых тапках. И, самое главное, так прикольно пыжится и злобно кряхтит, и звучит наверное реально угрожающе, но выглядит потешно. Кэш и посмеивается иногда, незаметно, чтобы не драконить лишний раз. Последний лежит на диване, читая что-то лёгкое, жвачку для мозгов типа Донцовой. Такие маленькие бульварные книжонки в мягком переплёте ему начал в шутку дарить Йост на плёвые неотмечаемые даты, типа Хэллоуина или Дня ангела (личные приколы Томаса, перешедшие ему от бабушки), после того, как узнал о его любви к тупым расслабляющим книжкам. Но ведь правда же кайф: лечь так спецом почитать, выключив основной свет, с кружкой кофе или горячего чая с чабрецом и ложкой гречишного мёда. Наверное, это уже возраст даёт о себе знать. Раньше кайфы заключались в том, чтобы скакать на рейвах и трахаться под ЛСД, а теперь.. эх, обрюзг он, остепенился, всё. Так, гляди, и уже через лет десять заикнётся о загородном участке с огородом где-то в солнечной Сицилии, нацепит на пульт от плазмы и джойстики полиэтиленовые пакетики, перестанет пить на афтерпати после концертов и целоваться на ветру. Хотя нет, последнее ему никогда не надоест, если, конечно, целоваться придётся с Йостом. В целом, это единственный человек, с которым ему хотелось бы повзрослеть и встретить старость, а иначе ему всё это неинтересно. Потому что кому он нужен будет потом, старый и сморщенный, если не такому же старому и сморщеному Йосту? Томас иногда представлял себе, как будет выглядеть Кляйн через много-много лет, и приходил к мысли, что у него физиономия подвергнется силе гравитации намного быстрее и сильнее, чем у Тома, и он скорее всего с течением времени станет похож на розовый изюм. Он же так много улыбается, эти его ямочки, морщинки у глаз.. нет, его прекрасному лицу точно пизда. Но менее прекрасным оно от этого не станет. Йост проходит перед диваном, наверное, намереваясь отойти на балкон покурить и чувствует вдруг, что не может сдвинуться с места. Не потому, что хватка разнеженного теплом больного человека так сильна, а потому, что этот разнеженный и больной человек что-то от него хочет. – Кофе сваришь? – Повиси немножко, Эд, – говорит он звонящему, прижимает мобильник к ключице и продолжает, спокойным тоном обращаясь к Тому, – Я немного занят. – То есть нет? Картинный вздох смертельной тяжести, который заканчивается улыбкой. – То есть отвлекусь. Йост целует его в горячий лоб и отходит к кухонному уголку, возобновляя матерную ругань по телефону с новой силой. Только теперь, заваривая кофу для любимого, он иногда отставляет турку или банку с зёрнами в сторону, когда чувствует, что может взорваться от гнева и расхерачить тут всё. Перебешивается, переводит дыхание и продолжает готовить. Томасу доставляет огромное удовольствие возможность наблюдать за этим боковым взглядом и подхихикивать с необычных выражений. Вообще их кухня не любила Йоста, потому что обустраивались целиком и полностью Томом. При покупке квартиры это был просто дальний от двери участок проходной гостиной комнаты, обложенный плиткой нейтрального цвета по стенам и светлым монолитным линолеумом по полу, слегка возвышающийся над остальной территорией помещения как бы такой невысокой кафедрой в две ступеньки. Но как начался ремонт, Кэш, как занимающий роль человека с прямыми руками в их паре, взялся за обустройство этой небольшой кухоньки с особенной страстью. Добавился прямоугольный островок барной стойки, визуально отделяющий кухонное пространство, вдоль внешней стороны которого теперь были барные стулья на высоких ножках и с подобием поясничных спинок, а вдоль внутренней – самые обыкновенные кубические табуретки, перекочевавшие из прошлой съёмной квартиры. На саму эту кафедру как нельзя хорошо встал большой, итальянский кухонный гарнитур с отделкой «под дерево», перекликающийся оттенками с линолеумом. Йосту на первое время взрывало мозг то, что это весь этот внушительный кухонный массив выглядел как коридорный шкаф, за исключением раковины и духовки, но вот ты открываешь одну из деревянных дверц, а за ней холодильник или посудомойка. Да, что уж там, он до сих пор путает шкафчики, и вместо той же посудомойки может иногда заглянуть в полку с крупами, или куда-нибудь ещё. По той же причине он часто не может понять, что и где лежит, и зовёт Тома, чтобы тот нашёл ему хлеб или чай в этом многообразии однотипных дубовых дверей с серебряными узорчатыми ручками. А сейчас, когда Кэш валяется с смешной температурой 38.2, он мнётся в поисках сахарного песка. Знает же, что в кофе сахар нужен, и знает, сколько именно – полторы чайные ложки без горки, это уже выучено за годы отношений. А найти не может, и в сахарнице тоже нет. От этого злится ещё больше и выясняет отношения с посредником организатора ещё изощрённее. – Да драл я этого вашего бля во все пихательно-совательные, как его.. Хар.. Харв.. – Счастье моё, – лениво раздаётся с дивана, заставляя дрогнуть плечами и обернуться, – Левый верхний ящик, только вчера купил пачку тростникового, а насыпать забыл. Наполни сахарницу, пожалуйста. Кляйн расфокусированно кивает, ловит бесконтактный чмок и отворачивается обратно, сминая переносицу большим и указательным пальцами. Новый залп ругани из трубки уравновешивается только нахождением этой милой крысиной морды под боком, для которой приходится играть в бариста без зарплаты. Зарплата будет завтра или послезавтра, как только тот пойдёт на поправку. Потому что пока они вынуждены обходится без тесных тактильностей, а тем более уж без перепихона, чтобы ненароком не заразить и Йоста. Потому что он-то переносит простуду далеко не так похуистично, как Том. В последний раз ему было так плохо и посреди ночи от жара он нёс такой бред, что Том был готов его придушить. Но, само собой, не сделал этого. Продолжил, скрепя сердце, отпаивать его чаем с тёртой малиной, которую тут, в Леурвардене, продают не в аптеках, а в кондитерском. Он, глубоко обрусевший, этого не знал, носился по городу, блин.. ну вот как тяжко с этими европейцами. Не понимают как будто, что малина жар сбивает покруче всяких Нурофенов. Йост, осторожный в движениях и как никогда раскрепощённый в речевых оборотах, вручает Томасу огромную кружку домашнего эспрессо. В ней, наверное, миллилитров шестьсот, не меньше. Они купили две таких в Рейкьявике около года назад, больших, из плотного стекла, и, что не мало важно, с красивым, витиеватым рисунком схематичного члена на одной из сторон. Последний фактор не был первоначальной причиной покупки, как может показаться с первого взгляда. Просто Йост подошёл к стенду на ярмарке, который, как позднее оказалось, принадлежал местному Фаллологическому музею и имел соответствующую тематику сувениров. Он увидел кружки, поднял одну из них со словами «Глянь, тяжёленькие, значит качественные», и уже подошедший секундой позднее Том увидел интересные гравировки на них. Согласился, мол, да, правда качественные, давай купим. И Йост только в автобусе заметил, что кружки-то на самом деле «хуёвые». – Благодарю и целую во все не загорелые места, родной. Он тут же словил смущённый, вежливый пинок ладонью в голову от Кляйна, который стал просто указывать на всё ещё включённый телефон у его уха. – Да понял, понял. И широко заулыбался, даже не пытаясь сделать вид, что забыл. Конечно он не забыл. Да и, кроме того, как тут забудешь, если Йост в своих когтистых тапках мечется по комнате аки беснующаяся горгулья над зданием собора. Ему просто жутко нравилось шкодить и выбешивать людей, а потом созерцать реакцию. А тут ещё и ситуация такая, как будто бы даже из ряда вон: обыденно недвижимая белая громада, которая на все пакости спокойно треплет за ухом и улыбается, расчувствовалась вдруг, и стала куда податливее, куда смешнее. Он ведь сейчас весь как голый нерв, чего бы Кэшу не развлечь свою гнилую душонку на этом фоне? – Надеюсь, – уже куда тише, чтобы снова не отхватить, – тут нормальное молоко, а не твоя эта безлактозная бредятина на ноль процентов, м? Получает короткий кивок и остаётся неудовлетворённым. Ладно, будет ему ещё сегодня. Делает первый, судорожный глоток с опаской обжечь язык и видом профессионального критика-сноба, хотя и по правде всё, что угодно, приготовленное Йостом, он готов за обе щёки и литрами, пускай никогда об этом не скажет вслух и будет каждый из редких разов кукситься, ёрничать. Иронично спрашивать о том, не отравлена ли еда в его тарелке, а потом едва не вылизывать эту самую тарелку и втихоря накладывать себе ещё. Что бы Йост ни приготовил, для Кэша это будет восторг и гастрономический оргазм, но ему об этом знать не обязательно. Спустя пару страниц и десяток мелких глотков, телефонная перепалка перестаёт забавлять, а начинает надоедать. Поза, в которой они находятся на диване, смешна: Кляйн сидит, откинувшись на спинку, а Томас лежит на спине, закинув ноги на колени Кляйна. Он, признаться, тоже смешно одет. Длинные волосы стянуты в растрёпанный пучок, на худом теле мешком висит огромная коллабная футболка с рисунком марихуаны во всю грудь, заляпанная соусами и изнасилованная жизнью, чёрные спортивные шорты до колен тоже огромные как парашюты, и вся эта красота завершается резиновыми сланцами с носками до середины икры. Его такого хоть прямо сейчас бери и отправляй на Мэт Гала. Очень тепло, не смотря на прохладу мягкой июньской вечерней лихорадки и открытые настежь окна с балконными дверьми. А всё потому, что на животе стоит исполинская кружка всё ещё горячего кофе, а на щиколотках лежит удивительно тёплая ладонь Йоста. И, видимо, от высокой температуры внутри и снаружи, у Тома плавится мозг, потому что в голову снова взбредает мысль доебаться до любимого. Ну в самом деле, чего это он такой занятой и хмурый? Непорядок. – Эд, погоди.. да, блять, погоди секунду! Только и успевает он сказать сквозь внезапно прилетевший откуда-то справа поцелуй, прежде, чем нажать кнопку отключения микрофона. – Томас, почему именно сейчас? – Потому что ты не захочешь целоваться после этого. – Что? После.. твою мать, Томас, нет! Фу, Томас!.. да.. Да что ж ты делаешь то, ну! А Кэш уже ловко спускается ниже, устраивается у него между напряжённых колен и сквозь плюшевую ткань притирается щекой к чужому бедру. Это простое действие заставляет распалённого Йоста крупно дёрнуться всем телом и рефлекторно попытаться подобрать ноги к груди, но не тут-то было, Том уже держит его. Некрепко, но чётко очерчивающе собственную власть. – Я тебе что, собака, чтобы мне «фу»кать? Хмыкает он, глядя снизу вверх, выглядящий как акула в песчаной засаде: с этого ракурса видно одни только глаза, сгрудившиеся к центру тёмные грозовые молнии бровей и часть переносицы. Остальной частью лица он тычется неопределённо то в зафиксированное собственной жилистой рукой бедро, то совсем уж нагло в пах, и дышит так чертовски искушающе и пошло, нарочито громко втягивая воздух. Кайфует не столько от самого запаха тела, совсем недавно вылезшего из вечерней ванной, а потому так явно отдающего гелем для душа с ароматом печёного яблока… хотя ладно, это тоже ебать как приятно. Но всё же кайфует больше от самого осознания того, в какую краску он вгоняет бедного Йоста, шумно дыша его ароматами и щупая его мягкости с нескрываемым смаком и удовольствием. Так тупо и собственически. – Не собака, а дерзкий щенок, – почти выстанывает окончания, всё ещё не привыкший к внезапному приливу ласки, – у которого ни совести, ни терпения. Ну в самом деле, не мог подожд- ай, бля! Чувствует укус и расплывающийся ожог приятной боли вокруг укушенного места. Повезло хоть, что кусает он бёдра совсем высоко, близко к паху, можно будет спокойно ходить в шортах, не боясь, что следы окажутся на виду. Не повезло только, что от такой выборки мест возбуждение накатывает почти моментальное. Пускай и совсем лёгкое, ещё не застилающее глаза, но накатывает. – Ладно это, но хотя бы не кусайся. Ещё старые синяки не сошли, а ты поверх них новые ставишь. – Так я же, как ты там сказал.. дерзкий щенок? А щенки кусаются. И ещё один упрямый укус сквозь одежду. Пока что сквозь неё. Из мобильника послышался растерянный голос. – Твою мать.. э, Том. Давай не балуйся. Я быстро договорю сейчас и мучай меня, сколько хочешь. Но чтобы сейчас без фокусов. Само собой, спокойно сидеть он не собирался, ещё чего. Фокусы будут, вполне конкретные – Кэш уже даже придумал. Но это не у него в их тандеме лицо с субтитрами, и он может позволить себе наглый пиздёж. – Как скажешь, Светик. И что это на него нашло? С этими приторными прозвищами, нежностями. Обычно ведь по фамилии его называет, ну Кляйн и Кляйн, чего бубнеть то. Наверное, потому что не совсем трезв из-за болезни, и может хотя бы на немного забыть про то, что он вообще-то грубый альфа мужик, который учтиво на хую вертел все эти сюсюканья, «заечек», «котиков» и прочий зоопарк… ну да, ну да. Сам то как радовался и в подушку визжал, когда спустя месяц отношений Йост начал в сообщениях называть его «крысёныш», а потом и записал таким образом его контакт, добавив какой-то ублюдский эмодзи сердечка. Вот каждый раз улыбался независимо от того, где находился, видя очередное «Доброе утро, крысёныш 🐀❤️‍🔥». И до сих пор улыбается. Не улыбается только тогда, когда в жизни слышит это обращение, пускай и хочется развизжаться от счастья. Йост, к своему несчастью, берёт на веру слова Томаса и продолжает телефонные разбирательства. А Томас, в свою очередь, продолжает открыто домогаться его бёдер и вдруг делает кое-что, из-за чего Йосту приходится закусить кончик языка до неприятного жжения, чтобы не издавать странных звуков. Это, само собой, упущение в сложившейся ситуации, ведь звуковые реакции на определённые действия это чертовски возбуждающий фактор. Но из-за того, что Кляйн не может стонать, он вдвое больше реагирует телом. Зажимает себе рот ладонью, закусывает майку и маскирует рвущиеся удовлетворённые мычания под всяческие «угу-ага», пытаясь отпихнуть от себя распоясавшегося Кэша. Это, признаться, заводит куда сильнее, чем если бы он не сдерживал себя. А потом, когда Том решает, что достаточно наигрался, отстраняется вдруг на выпрямленных локтях и смотрит неопределённо ему в лицо, на котором читается множество интереснейших матерных выражений. Задерживается так на пару секунд, как в ожидании чего-то, и видит наконец вопросительно поднятые светлые брови. Улавливает это, как сигнал, как прямой призыв к действию. И снова ныряет между его ног, одним неуклюжим рывком не до конца стягивая пижамные штаны. Освобождённый стояк почти бьёт его по носу, и Том не может не улыбнуться. Смотрит в отведённые в сторону светлые глаза с выражением буквально: «Вот, значит, как?». Его явно это веселит. Жаль, только, что не может вслух подкалывать, иначе уже совсем нешуточно словит удар в голову. Ну или добьётся того, что по окончанию звонка его разложат на этом же диване и вдолбят в подушки так, что неделю ещё не сможет сидеть. Перспектива последнего не пугала, но нет, не сегодня. Сегодня он тут главный, и это он будет заставлять чужие щёки вспыхивать жаром, а их обладателя – протяжно вздыхать и хвататься за одежду. Йост запрокидывает голову и снова зажимает рот рукой, кусая её, когда ловит мягкое и влажное ощущение на головке. Они не часто пробовали ну.. подобные вещи, потому что просто не знали, как правильно. Да и классики всегда хватало с головой: не то, чтобы кто-то из них был настолько опытен в вопросе однополого секса, чтобы перестать ловить крышесносные ощущения от простого перепихона. Томас, так вообще, не пробовал с мужчинами, пока Йост не ворвался так красиво в его грешную жизнь, и он одним прекрасным утром, лёжа в чужих огромных объятиях, он не осознал неутешительное: «Чёрт, я гей». Ему всё было в новинку, всё было приятно. Но, как ни странно, именно он был инициатором всяческих экспериментов в постели. Потому что ему хотелось всего Йоста разом. Всё исследовать, всё пощупать, поцеловать, куснуть то, что обычно скрыто под одеждой. Он не умел и не знал, как правильно, но его это вообще не останавливало. – Ага, да, слышу я, слы.. Том начинает двигаться, поступательно и аккуратно, и одним только усилием воли Йост сглатывает стон вместе с слюной. – Слышу. Продолжай. Само собой, ни черта он не слышит. Это почти граничит с сумасшествием, на самом деле: годами скрывать от медиа свои отношения, выкручиваться, выбивать у организаторов номера с двуспальными кроватями и просторные гримёрки под самыми бредовыми предлогами, бесконечно оправдываться, чтобы сейчас Кэш вдруг решил отсосать ему, пока он решает свои важные-преважные вопросы, ставя под удар их самый большой в жизни секрет. Ебануться можно. Движения убийственно медленные, как будто он намерено напрашивается на то, чтобы его грубо взяли за волосы и оттрахали в рот до потери пульса. Йосту этого, может быть, и хочется.. совсем немного. Но он всё ещё старается вникнуть в бубнёж, доносящийся из динамика, сформулировать на его счёт собственное мнение и ответить членораздельными звуками. Как только Кляйн успевает немного адаптироваться, Кэш начинает задавать темп, и вот это уже действительно задача со звёздочкой: не подать виду, что что-то происходит. Он всё ещё имеет нормальный, человеческий рвотный рефлекс, а потому и близко не доходит до основания. Но менее обморочно хорошо от этого не становится. Наконец, по ту сторону трубки заканчиваются долго идущие выводы, спор затихает и звучит такое прекрасное: – Хорошо, я позвоню тебе, если что-то понадобится. Увидимся во вторник. Это означает только то, что настоящее веселье только начинается. – Твою мать, Том.. Томас, ты, – разница на лицо, теперь голос, какой он есть, дрожит и срывается, – Ты меня убьёшь так, рано или- бля! Он зажмуривается и снова запрокидывает голову, на этот раз не стесняя рвущийся приязненный скулёж – лучший комплимент, какой Томас только слышал в своей жизни . – Бля, бля, Томас, вот так хорошо, продолжай.. пожалуйста, продолжай.. да, вот так. Сладкая какофония наполняет комнату. Дойдёт ли это до соседей? Наверное, если Кэш действительно продолжит в том же духе выбивать из Йоста звонкости, то дойдёт. Но насрать, они и не такое слышали. Всё же, бытовые ситуации иногда становятся интимными, и вот как они трахались на барной стойке на позапрошлой неделе уж точно слышали все. И соседи, и люди на улице, если окна были открыты. – Погоди, я сейчас кончу. – Звучит на дрожащем выдохе, и уходит в нетерпеливое, протяжное, хриплое мычание. Томас отрывается, небрежно задирает майку Йоста, обнажая прохладному вечернему воздуху его живот и нижнюю часть груди, и доводит его рукой. Ничего получше не придумал. Легче будет вытереть Йоста, чем оттереть вельветовый диван, или отстирать свою же майку от конфуза. Кляйн, приходя в чувства, в первую очередь пробует как следует отдышаться. – Ты идиот и извращенец, Томас. Подытоживает, когда «идиот и извращенец» уже возвращается к нему с неровно оторванным бумажным полотенцем. – И тебе это нравится. – Тоже верно. На следующий день температура была уже у Йоста, а Том ходил как новенький. Сучёныш.