Три свидания с Саймоном Райли

Мактавиш пытается считать до десяти и обратно, но цифры в голове путаются — он как детсадовец, старающийся казаться умнее всех. Он несёт чепуху с уверенностью взрослого, но сходит с ума от трёх слов. Пока Саймон не вернулся, Джон с раздражением толкает пустой стакан на край стола и накрывает руками лицо. Это невыносимо. Просто невыносимо. Они играют друг другом так, будто в этом есть смысл, а может — просто не умеют иначе. Было бы проще, наверное, схватить Саймона за ремень и заставить себя трахнуть. Было бы проще не признаваться — или сделать это в другой обстановке. Но суть одна — они оба это чувствуют. Райли возбуждается по щелчку пальцев, и щелчок этот делает именно Джон. И это работает в обе стороны. Это всегда так работало. Аппетит не пробуждает даже шикарный запах привезённой еды. Саймон ставит контейнеры на кухне — и, видимо, тоже не хочет есть. Всё это — просто декорации для того, чтобы стать ближе. — Я устал, — Джон подходит к нему и касается лбом груди, как виновный во всём и ни в чём одновременно, — Я не притронусь к еде, пока не расслаблюсь. Саймон выдыхает, но поворачивается. Берёт Мактавиша за подбородок, медленно целует, осторожно и постепенно усиливая напор. Язык двигается также неспешно, задевает, заставляет задрожать всем телом. Это приятно, и Джон обнимает его за спину, прижимается ближе, ведёт рукой вниз — задевает окрепший член подрагивающими пальцами. Он большой, но не настолько, чтобы сделать слишком больно. И горячий даже через плотную джинсовую ткань. — Ты готов? — Райли шепчет на ухо, гладя Джона по голове, словно успокаивая, — Я уже на грани. Слишком близко. И если ты ещё раз тронешь меня… — Пойдём. Он тянет лейтенанта за руку, и тот слишком легко поддаётся. В спальне включается лишь слабый дежурный свет, Мактавиш тяжело дышит, ожидая, пока Райли вытащит из рюкзака презервативы, но видит ещё и прозрачный тюбик. Смазка. Ему становится интересно, насколько красноречиво сейчас его лицо. Как сильно он выдает желание, если не учитывать то, что они уже собираются заняться сексом. Саймон подходит ближе, берёт за лицо и целует снова, точно так же, как и раньше — до дрожи осторожно, но глубоко. — Можешь меня раздеть, — напряжённо говорит он, — Только не спеши. Судя по скрытому недовольству, раньше с ним этого не делали. Джон часто моргает, медленно расстёгивая пуговицы одну за другой. Грудь лейтенанта напрягается, ритм дыхания сбивается, когда одна из ладоней Мактавиша трогает местечко меж ключиц. По шее Райли стекает крохотная капля пота, он сглатывает, когда рубашка спадает к локтям. — Не бойся, — шёпотом говорит он, — Можешь трогать. Джон рядом с обмороком, уже почти держит его за руку. Он опускает руку на грудь, ведёт по витиеватым непонятным татуировкам, и вслед за его пальцами появляются мурашки. Саймон почти закатывает глаза, дышит ещё тяжелее, в его горле что-то напрягается. — Блять… — голос утопает в эмоциях, но его всё ещё слышно. Приходится стать смелее, взять Саймона за голову, прижаться к его губам, простонать ему в рот и сильно сжать талию другой рукой. Тело горячее, податливое, но сам Райли срывается — он стонет в ответ, перехватывает руки Джона и задирает их, стаскивая с него кофту. — Всё, хватит… Он толкает его на кровать, наваливается сверху и продолжает целовать, пока Мактавиш расстёгивает джинсы. — Сначала будет больно. Неприятно. Ты же взрослый мальчик, да? От слова «мальчик» Мактавиша трясёт, но он кивает. Для слов он слишком напряжён и хочет кончить прямо сейчас, но позволяет себе тронуть живот Саймона, там, где тонкая полоска едва заметных волос идёт к паху. Пока Райли надевает презерватив, Джон пытается убедить себя в том, что это происходит на самом деле. Долго ждать не приходится: его переворачивают на живот и упирают рукой голову в подушку. — Не двигайся. Становится холодно, но сквозь прохладу смазки он почти сразу чувствует горячий член. Сознание схлопывается, потом становится больно — по-настоящему больно, и резкая боль сменяется тянущей. — Тише, тише… Джон не осознает, что уже вскрикнул — и теперь ноет, напряжённо вжимаясь лицом в кровать. Саймон двигается медленно. Не спешит, но входит глубоко, очень, очень глубоко. До самого основания. Его голос на грани сознания — нежный, не убаюкивающий, а славный, почти милый. Восторг перекликается с непривычным — в Джоне разогревается смазка, она липковатая, пахнет чем-то сладким. — Поговори со мной, — с придыханием просит Саймон, проглаживая мокрую спину, размазывая капли пота. Как бы Мактавиш хотел увидеть его лицо. Увидеть, как он закатывает глаза, как открывает от напряжения рот, как похабно хмурится. — Я не могу… — жалуется Джон, будто всё это мешает выдавать слова. — Насколько сильно ты пьян? — Кажется, я протрезвел… Боль остаётся приятным напоминанием с каждой секундой, в которую Райли входит всё медленнее. Он выходит полностью и толкается снова, и так дальше, дальше, дальше… Его рука смещается к волосам. Он сжимает их пальцами, впивается в голову, больно оттягивает на себя, заставляя Мактавиша охнуть. Саймон останавливается, держась слишком глубоко, утыкаясь губами в ухо: — Сейчас будет неприятно. Точно. Обещанная ранее месть до крика широкая — острые зубы вдавливаются в кожу, оккупируют место, где шея переходит в плечо. Отметки не будет видно, если заклеить пластырем. В форме её не рассмотреть. Джон напрягается, мычит, но этого хватает — он кончает за несколько секунд, пока огонь растекается по горлу одновременно с Саймоном, который заканчивает в презерватив. Он двигается в нём ещё несколько долгих и мучительных секунд, толкает в кровать и мягко целует в укушенное место. Слюна обжигает рану, и Джон, наконец перевернувшись, тянет Саймона к себе, царапнув ногтями голую грудь. — Подожди, — Райли останавливает его, глядя в широко раскрытые глаза, — Стоп. Темнота комнаты и лишь лёгкий тёплый свет глушат тяжёлое дыхание, мокрые волосы Саймона липнут ко лбу. Он почти испуган — таким Мактавиш видит его впервые. Джон неспешно переводит ладонь к левой стороне, ощущая, как грохочет сердце лейтенанта. Его крепкое тело покрыто испариной, шея блестит от влаги, а в глазах странная пустота. — В чём дело? — Я… Теперь становится страшно. Саймон не отводит взгляда, но его грудь вздрагивает. Опустившись чуть ниже, он упирается в ладонь Мактавиша сильнее. Он зачёсывает пальцами волосы Джона, который от ужаса почти застыл. — Я теперь твой. — Что? Весь мир куда-то утекает. Боль во всём теле вспыхивает спичкой и провоцирует на громкий, ужасно громкий выдох. В глазах моментально мутнеет, Мактавиш открывает рот и не может ничего больше сказать. Кроме этого чувства ничего не остаётся — и оно пожирает его в моменте. Джон забывает про укус, забывает про оргазм, который до сих пор питает в нём эйфорию. Он несколько раз моргает, сбрасывая пелену шока. Саймон всё ещё там — смотрит на него, терпеливо, выглядит встревоженным и одновременно грозным. — Не заставляй меня снова это говорить. — Ты сводишь меня с ума, — у Джона выходит только сбитый шепот, — Слышишь, Райли? — Слышу чётко и ясно. Мактавиш пускает пальцы в волосы, будто через них может добиться от себя какой-то другой реакции. Счастье накатывает неспешно, смущение вслед за ним. Джон смотрит на Райли, подхватывает каждую мелочь в его лице. Мелкие морщинки у глаз, чёткие черты, плавные изогнутые губы. Он ложится на кровать и тянет на себя простынь. Саймон нависает над ним, опускаясь и упираясь рукой рядом с головой сержанта. — Всё в порядке? — Лучше. — Джон слабо улыбается. — Хочешь чего-нибудь? — Да, хочу. — Выкладывай. Выдохнув, Мактавиш поджимает губы и несколько секунд думает. Слишком много мыслей скопилось, слишком быстро выветрился из него алкоголь. Он дотрагивается пальцами до укушенного места и смотрит на Саймона. — Поцелуй меня. — Как? — Это глупый вопрос, лейтенант. Райли кивает, опускается ещё ниже, широко раскрывая рот и прикладываясь губами к рёбрам, проводя языком, мажа слюной по коже. Джон дрожит, как от судороги, и рефлексы приказывают ему оттолкнуть, но он держится. Это больше приятно, чем неестественно. И Саймон целует размашисто, горячо, почти захлёбываясь в эмоции. Джон закрывает глаза и чувствует всё, что принадлежит лишь ему: язык, губы, гладкие и мягкие. Он путается в светлых волосах лейтенанта, гладит его, сам задыхается от чувств. Это будет второй раз. Второй раз за один вечер Джон кончит, и им придётся закидывать бельё в стирку. Им придётся играть невинную пару или напротив — им придётся трахаться так громко, что соседи будут жаловаться. Они обязаны будут вытащить из себя всё, что только возможно. Саймон обязан провести языком по его шее, пустить его в ухо, назвать Джона «мальчишкой» ещё раз. А Джон обязан напиться вусмерть и отсосать ему. Он сделает это, потому что больше не боится. Он сделает это, потому что один только шёпот Саймона Райли заставляет влюбиться бесповоротно. Ночью он скажет ему, что всё понял. Он ответит ему, что всё взаимно. И наконец-то вспомнит, что именно сказал в баре. «Дело в том, что ты мне нравишься, лейтенант. А я — нравлюсь тебе?»