Глубже, чем ненависть

Скатерть на столе была свежевыглаженной, вино — идеальной температуры, свет — приглушённо тёплым. Всё выглядело безупречно: сервировка, цветы в центре, даже тишина между фразами. Но Йоичи всё равно чувствовал, как сквозь этот уют сочится раздражение. Он сидел прямо, спина не касалась спинки стула, пальцы не трогали приборы. Слушал — вежливо, сдержанно, будто это могло сделать вечер менее предсказуемым. — …а после стажировки я остался в Европе, — говорил Хиори, высокий, с голубыми волосами, с голосом, рассчитанным на эффект. — Сейчас веду проекты в Цюрихе. Но ради перспективного союза готов вернуться. “Перспективного”, — отметил Йоичи. Ему хотелось спросить, сколько раз тот уже произносил это слово за вечер. Но он молчал. Глаза его чуть сузились, бокал остался нетронутым. — Как мило, — отозвался он наконец. Ровно настолько, чтобы ни к чему не обязывать. По левую руку — мать. Взгляд напряжённый, но улыбающийся. По правую — Бачира. Устроился, как всегда, будто пришёл в кафе: локоть на спинке стула, нога под себя, лицо слегка скучающее. Только глаза блестели. Он наблюдал. Йоичи знал, что в любой момент тот скажет что-то вроде: “А если ты тоже останешься в Европе, ты его там же и бросишь?” — и вся сцена рухнет. Но Бачира молчал. Наверное, только потому, что Йоичи сжал ему руку под столом в предупреждении. — Так, Йоичи, — вмешалась мать, — Хиори занимается сразу несколькими направлениями, в том числе медицинскими. Он как раз рассказывал, что сотрудничал с Лабораторией генетического анализа. Йоичи повернулся к нему с той самой вежливой полуулыбкой, за которую преподаватели в академии ставили высшие баллы. — Очевидно, у вас отличная память на названия. Хиори чуть замялся, потом снова заговорил, но Йоичи уже не слушал. Всё это было слишком знакомо. Лицо напротив могло быть любым другим. Реплики — скомпилированными шаблонами. Желание понравиться — частью стратегии. Он отвёл взгляд, встретился глазами с Бачирой — и тот, наконец, подмигнул. Мол, всё по плану, принц. Йоичи встал. Неожиданно, но без резкости. — Прошу прощения. Ненадолго. Мать открыла рот, но не успела ничего сказать. Бачира встал следом, театрально потянулся, будто Йоичи просто вспомнил про необходимость подышать воздухом. Они вышли на балкон. Вечер был прохладным, город подсвечен ровно настолько, чтобы не давать темноте стать честной. — Я не выдержу ещё одного «перспективного» с идеально поставленным голосом, — сказал Йоичи, облокотившись о перила. — Я думал, это твой тип, — отозвался Бачира. — Пустота с хорошим галстуком. Йоичи не повернулся. Лишь чуть склонил голову в сторону, будто задумался, и тихо проговорил: — Мой тип — не доводить до десерта. — Это да. Ты просто коллекционируешь начальные сцены и гордо забываешь о финалах. За спиной скрипнула дверь. Тихо, как будто она сама решилась на неловкий визит. — О, вот теперь точно пора, — сказал Бачира. Улыбнулся, глядя на Рина. — У вас, ребят, та самая неловкость, от которой даже бетон потеет. Я лучше пойду послушаю, как Хиори снова рассказывает о своей любви к медицине. Может, у него теперь фетиш на микроскопы. Он хлопнул Йоичи по плечу — лёгко, почти дружески, но с оттенком будь осторожен и исчез за дверью. Они остались вдвоём. Рин подошёл ближе, не спрашивая разрешения. Опёрся на перила рядом, не глядя на Йоичи. Некоторое время оба молчали. — Он тебе подходит, — сказал Рин наконец. Йоичи повёл бровью. — Кто? Бачира? Это было бы хотя бы весело. — Хиори. Он не играет. Он просто… делает, что должен. — Прекрасно. Пусть делает это не со мной. — Ты отказываешься даже от нормальных. — Я отказываюсь от предсказуемых. Это не одно и то же. Рин покачал головой. Пауза была не напряжённой — скорее усталой. Между ними не было злобы. Только то, что не срослось. — Ты всё ещё хочешь кого-то, кто бросит вызов. А потом злишься, когда этот кто-то не будет тебя слушаться. — А ты всё ещё думаешь, что со мной можно только по инструкции. — С тобой можно. Просто инструкции приходится писать с нуля. Он повернулся к Йоичи. Тот смотрел вперёд, в темноту над городом. Свет из зала мягко подсвечивал его скулы. — Ты изменился, — тихо сказал Рин. — Нет. Я просто всё реже пытаюсь понравиться. — А зря. Это у тебя хорошо получалось. Йоичи усмехнулся. Тихо, не для него — для себя. — Что, теперь ты в комитете по подбору пар? — Нет. Но ты и сам знаешь — рано или поздно кого-то назначат. И если ты не выберешь сам, выберут за тебя. Йоичи отвернулся. — Вот тогда и начнётся веселье. Рин молчал, но не уходил. В этом молчании было больше привычности, чем раздражения. Йоичи знал его до запятых. Знал, когда он терпит. Когда сдерживается. Когда пытается подобрать слова. — Тебе никогда не было со мной просто, — сказал он. Тихо, как констатацию, а не упрёк. — Потому что ты не был простым. И, признаюсь, это сначала казалось правильным. Как вызов. Как будто мне дали не человека, а задачу. — Спасибо, конечно, — усмехнулся Йоичи. — Приятно быть задачей. Наверное, после меня ты выбрал кого-то из уравнений полегче? — После тебя я вообще никого не выбрал, — сказал Рин. — Потому что если от самого сильного притяжения остаётся только ощущение усталости, то зачем это повторять. Йоичи опустил взгляд. Пальцы скользнули по холодному металлу перил. — Ты хотел, чтобы я стал мягче. Я помню. Тогда ты сказал, что я всё время на взводе. Что рядом со мной нельзя расслабиться. — Потому что нельзя. Йоичи, ты не бываешь — ты давишь. Даже если молчишь. Даже если просто смотришь. Всё время ощущение, будто ты внутри кого-то оцениваешь. — А ты всё время хотел, чтобы меня перестали бояться. — Нет, — Рин покачал головой. — Я хотел, чтобы рядом с тобой можно было быть собой, не чувствуя себя недостаточным. Пауза. Теперь — уже тяжёлая. — Я тебя не боялся, — продолжил Рин, — но всё время чувствовал, что соревнуюсь. Даже когда мы были одни. Йоичи не ответил сразу. Потом, сдержанно: — Может, я просто не умею иначе. — А может, ты просто не хочешь. Потому что если сбросишь броню, окажется, что ты не такой контролирующий, как тебе нравится думать. Он говорил спокойно, но каждое слово било по цели. Йоичи знал: Рин не мстил, не жаловался. Он просто помнил. — Мы могли бы быть хорошей парой, — сказал Рин. — Если бы ты хотя бы раз дал мне почувствовать, что ты во мне нуждаешься, а не просто используешь как временную стенку между собой и остальным миром. — Ты был слишком хорош, — отозвался Йоичи. — Настолько, что я заранее знал: если позволю себе привязаться — ты разберёшь меня по частям, даже не желая этого. Потому что ты всегда говоришь правду. И в этом ты — страшнее любой лжи. Рин повернулся к нему полностью. В глазах не было ни обиды, ни злости. Только сожаление. Глубокое, уставшее. — А ты — слишком умный, чтобы позволить себе быть счастливым. Он развернулся и ушёл. Тихо, без пафоса, будто всё, что нужно, уже было сказано. Йоичи остался стоять на балконе, хотя давно остыл. Воздух стал холоднее, но возвращаться не хотелось. После разговора с Рином было неуютно. Не в теле — в голове. Как будто кто-то заново открыл старую рану, не для того чтобы навредить, а чтобы показать: она ещё не зажила. Дверь за спиной снова скрипнула. На этот раз — мать. Её шаги были слишком осторожными, как всегда, когда она чувствовала, что сын может сказать что-то острое. — Йоичи, ты ещё здесь. Прекрасно. Я как раз хотела напомнить. Он не обернулся. Просто ждал. — Через два дня приём у семейства Микаге. Помнишь? Они устраивают фондовую презентацию, плюс ужин в закрытом кругу. Ты в списке. — Конечно, я в списке. Я всегда в списке, — сказал он ровно. — Не надо огрызаться. Это хорошая возможность. Там будет много влиятельных домов. Некоторые, возможно, с интересом к альянсам. — Возможно. Как всегда. Возможно — и выгодно. — Йоичи. Он всё-таки повернулся. Мягко, без раздражения, но с тем взглядом, от которого она слегка сжалась. — Я приду. Не потому что хочу, а потому что, если не приду, ты впишешь кого-то другого от имени семьи. А мне потом придётся объяснять, почему я не удосужился поприсутствовать на собственной продаже. — Это не продажа. Это… демонстрация взаимных интересов. — Конечно. У кого — финансовых. У кого — биологических. У кого — социальных. Прекрасное место, чтобы найти настоящую любовь. Она отвернулась. Лицо оставалось собранным, но в голосе появилась сухость. — Ты всё усложняешь. Мы просто хотим, чтобы у тебя был кто-то достойный рядом. — А я, видимо, не хочу. Поэтому и живу один. — Йоичи… — Я буду на приёме. Всё остальное — не обсуждается. Он прошёл мимо неё, обратно в зал, чувствуя, как на затылке всё ещё пульсирует нечто неровное. Он не знал, кто именно будет там, кого ему снова представят, кто снова скажет: «мы очень заинтересованы в потенциальном союзе» — но всё это уже не имело значения. Он пойдёт. И в этот раз — не будет вежливым.