Глубже, чем ненависть

Дом Микаге был устроен как витрина: выверенный до миллиметра интерьер, где даже тень от бра падала строго под нужным углом. Всё — как напоминание: богатство здесь не демонстрируется, оно просто есть. Как правило, как фон, как воздух. Йоичи вошёл с запозданием в пять минут. Не из протеста — просто так проще миновать первую волну объятий и формальных «как приятно вас видеть». Его появление не произвело шума: он поздоровался с родителями Рео, коротко и безупречно, и сразу направился туда, где освещение мягче, а официанты обходят стороной. Бачира, естественно, был уже внутри — с вином в руке, с клубникой, которую, судя по взгляду рядом стоящей девушки, он взял из её десерта, и с совершенно непринуждённой беседой о финансовой отчётности благотворительных фондов. Завидев Йоичи, он улыбнулся, как будто только его и ждал. — Ты всё-таки пришёл, — сказал он, отходя от собеседницы. — А я уже начал продумывать трогательную речь на поминках. — Я пришёл, потому что обещал. А обещания лучше выполнять — особенно когда их заворачивают в улыбки и обвязывают золотой лентой. — Ужас какой . Ты снова мрачно красивый. Пить будешь? Или сразу переходим к пассивной агрессии? Йоичи только бросил на него взгляд — не столько строгий, сколько уставший. Бачира понял и не настаивал. Они стояли у стены, наблюдая за движением гостей: костюмы, улыбки, рукопожатия — всё гладко, всё правильно. До тех пор, пока не открылись двери и зал не перешёл на другой ритм. Йоичи уловил это не разумом. Телом. Сначала чуть замер, а затем — поневоле — обернулся. Высокий мужчина вошёл в зал спокойно, даже неторопливо. Светлые волосы с голубыми концами, костюм сидел так, будто он родился в нём — и сразу на троне. Спина прямая, взгляд не ищущий — улавливающий. Он не привлекал внимание. Оно шло к нему само. — Кто это? — негромко спросил Йоичи. — Погоди. Сейчас вспомню. Немецкая линия. Спонсорство. Кажется, недавно был скандал… А, да. Михаэль Кайзер. Альфа. И не просто альфа. Настолько доминантный, что, говорят, он однажды заставил советника фонда забыть, зачем тот пришёл. — Понятно. Новый клоун. — Нет, — сказал Бачира. — Этот — не клоун. Этот — как будто… не просит быть замеченным, но всё равно всех ослепляет. Йоичи уже собирался съязвить, но в этот момент Кайзер повернул голову. Их взгляды столкнулись. Без намерения. Без «разрешите представиться». Просто — столкнулись. Не было в этом ни интереса, ни вызова. Скорее — скольжение по ровной поверхности. Именно это задело больше всего. Кайзер чуть приподнял уголок губ. Улыбка? Нет. Насмешка. И прошёл мимо. — Отлично, — бросил Йоичи. — Вечер официально испорчен. — Думаешь? — Бачира смерил его взглядом. — Он смотрел на тебя, как на головоломку. А ты на него — как на проблему с приоритетом. — Потому что он и есть проблема. — С приоритетом, — уточнил Бачира. — Судя по тому, как ты на него смотришь. — Я просто не люблю, когда надо мной насмехаются. — Серьёзно? А выглядело так, будто ты этого ждал. Йоичи скривился, но не ответил. Бачира ухмыльнулся шире: — Признайся, ты хочешь его разложить по полочкам. А потом — на этих полочках и оставить. — Скорее — в шкафу. Запереть и забыть. — Ты не тот, кто забывает. Ты тот, кто возвращается с монтировкой. Йоичи собрался ответить — и вдруг замер. Лёгкий запах: лайм, шафран, едва уловимая нота табака и что-то цветочное — не сладкое, скорее, острое, с прохладным оттенком. Голубая роза, догадался он — странная, почти невозможная, но узнаваемая смесь. Феромоны. — Это его? — тихо спросил Йоичи. — У тебя на лице написано, что да, — сказал Бачира. — Тебе хочется уйти и остаться. Одновременно. Йоичи крепче сжал бокал. — Я не собираюсь поддаваться на это. — А ему, возможно, это и ненужно. Спустя несколько минут Йоичи отошёл за напитком. Он не искал Кайзера, но тот уже стоял у столика. — Ты выглядишь как человек, который пришёл сюда, чтобы кого-нибудь заранее возненавидеть, — сказал он, не глядя напрямую, но явно адресуя это Йоичи. — А ты выглядишь как человек, который считает, что его присутствие — уже благословение, — ответил Йоичи, даже не поворачивая головы. Кайзер слегка усмехнулся, отпил вино. — Значит, ты — Йоичи. Теперь понятно, почему так много о тебе говорят. — Надеюсь, ты не из тех, кто верит в слухи. Особенно о себе. — Я предпочитаю создавать новые. Тебя не смущает, что ты на меня реагируешь? — Меня раздражает, что ты этого хочешь. — Я этого не хочу. Я просто вижу, как отзывается твоё тело. Снова этот запах. И снова — ответ внутри, не на уровне мыслей. Под кожей, в солнечном сплетении, в запястьях — пульс, который реагирует не на слова. Йоичи обернулся. Лицо — ровное. Голос — спокойный. — Ты уверен, что хочешь продолжить? — Уверен, — сказал Кайзер. — Я не всегда получаю то, что хочу. Но всегда проверяю, можно ли это получить. И тогда Йоичи молча развернулся и ушёл в противоположную сторону. Он не шёл — он почти сбежал. Выйти из зала, свернуть в коридор, второй, ещё один — он знал, где в домах такого уровня находятся уединённые ванные. Тихие, безлюдные. Только не для того, чтобы прятаться. Но сейчас — только туда. Дверь за ним закрылась мягко. Помещение было почти стерильным — камень, подсветка, тонкий запах парфюма. Но под этим — другое. Феромоны Кайзера остались на коже. Как будто он вырезал их в нём. Йоичи закрылся в кабинке и сел. Дышал через рукав. Но и это не спасло. Давление в паху только нарастало — раздражающе. Он не хотел этого. Ненавидел, что тело реагирует так, будто у него нет воли. Всё было не к месту: тело, которое предало, запахи, которые взрывали мозг, и желание, которое не имело смысла. Он не знал, что именно запустило это — феромоны Кайзера, , сам факт его доминантности или собственное упрямое «не хочу», которое треснуло под напором возбуждения. Он надеялся, что останется один. Что просто сядет тут, отдышится, переждёт, сотрёт с себя это состояние. Щелчок двери. Йоичи замер. Ни вдоха, ни движения. Он уже знал, кто вошёл. Кожу обожгло ещё до того, как раздались шаги. Запах феромон пробрался в щель под дверью, пронзительный, знакомый, слишком живой. Всё внутри сжалось. — Не думал, что мы встретимся так скоро, — голос был близко, но Кайзер не заглядывал внутрь. Просто говорил. — Хотя, знаешь… ты пахнешь так, что сложно пройти мимо. Йоичи не ответил. Не мог. Горло сжалось, а кулак напрягся до боли. — Знаешь, что самое забавное? — продолжал Кайзер почти лениво. — Я чувствую, как ты стараешься не дышать. Как будто это может что-то изменить. Феромоны нарастали — ощутимая, давящая масса, будто в помещении не воздух, а дым, от которого невозможно укрыться. Йоичи едва не выругался — сам на себя, на тело, на то, как оно дрожит. — Хочешь, я уйду? — голос стал ниже. — Только скажи. Ни слова. Только жар под кожей. — Не скажешь? Тогда не уходи и ты, — прошептал Кайзер. — Мы оба знаем, почему ты здесь. Йоичи зажмурился. Он ненавидел, как это звучит. Ненавидел, как сильно это бьёт в цель. В этот момент за дверью раздались другие шаги. Быстрые. Чёткие. Затем — голос, резкий, холодный: — Михаэль. Кайзер вздохнул. Ему не возражали, не просили — просто звали. Но в этом голосе было достаточно, чтобы понять: дальше он не пойдёт. — Извини, — бросил он, всё ещё не заглядывая внутрь. — Видимо, не сегодня. Шаги удалились. Дверь снова захлопнулась. Йоичи остался один. С головокружением. С влажной кожей. С тем, что не отпустило, и с ощущением, что его только что разоблачили. Он вышел из кабинки не сразу. Потому что унизительно. Потому что он всё ещё дрожал от того, чего не хотел признавать. И когда он появился в зале спустя двадцать минут, то не встречался взглядом ни с кем. Даже с собой — в отражении витрин.