Domine Iesu, libera me

      Не каждый готов положить свою жизнь служению Церкви: множество обетов и запретов, ежедневные службы, осознанное ограничение себя от всего мирского. Но Линь Лин, кажется, не помнил и дня, в котором его не окружала бы атмосфера святыни, бесконечные молитвы, исповеди и библейские стихи — он не мог представить свою жизнь без этого. Потеряв родителей в раннем возрасте, его сразу же определили в приют при Католической Церкви, назначив спустя время одним из многочисленных послушников, что по мере обучения всё больше приобщались к духовной жизни, труду и дисциплине. А вскоре после этого, завершив своё обучение и достигнув совершеннолетнего возраста, а также изъявив своё желание продолжать служение Богу, Линь Лин из церковного пономаря обратился монахом, вначале приняв временные обеты — целибат, послушание и бедность — а затем и вечные, вскоре ступив на путь священнослужителя.       Не так давно — где-то с пары месяцев назад — Церковь объявила о вступлении на службу нового Епископа, вызвав тем самым у служителей не только удивление, но также и любопытство. Долгое время объект нескончаемых обсуждений и сплетен не появлялся на публике, словно бы подогревая своей таинственностью интерес окружающих, заставляя тех выдумывать всякие небылицы в своих головах за неимением хоть толики информации. За исключением разве что возраста Епископа — среди всех своих предшественников, он вступил на пост в очень молодом возрасте, кажется, в двадцать пять лет, став самым юным служителем со столь высоким саном. И несмотря на все данные обеты, монахини, чего уж таить, не могли удержаться от болтовни и хихиканья между собой, с упоением воображая и рисуя в своей голове картину прекрасного священнослужителя. Знали бы они только, что их представления были совсем далеки от реальности, ведь тот образ, что они надумывали себе, был в сравнении с мужчиной полной туфтой, не дотягивающей даже и на пол шишечки от действительности.       Епископ, возглавив богослужение, предстал впервые перед служителями Церкви во время будничной Святой Мессы, встав во главе алтаря, да зачитывая поразительно приятным, бархатным голосом проповеди и молитвы. Белоснежная альба тянулась до самого пола, а её верх украшала расписанная казула, святые узоры и кресты которых были выполнены точно позолоченной ниткой, переливающейся под проникающими в зал лучами света, а из-под неё тем временем мельком выглядывала жёлтая далматинская накидка, также не обделённая вышивкой. Точно божество в светлых одеяниях, Епископ мягким взглядом одаривал каждого присутствующего. И все глаза, точно без исключений, в тот миг были прикованы — будто заворожённые — к новому Епископу, заставляя с особым вниманием внемлеть сорванным с уст словам и стихам. Он, кажется, словно бы и сам сошёл с картины святых: белоснежные волосы, аккуратно собранные под громоздкой митрой, светлое лицо, лишённое всяких изъянов, чарующие голубые глаза и идеальные черты лица. А также то, что ярче всего отпечаталось в памяти Линь Линя — улыбка. Она была нежной и искренней, такой, словно бы от неё за версту веяло теплом. Она очаровывала, приковывала взгляды, дарила чувство безопасности и благоговения, залезала в самую душу, забирая все невзгоды и переживания. Чем дольше священник всматривался в Епископа, чем сильнее вслушивался в его благословения, тем куда отчётливее что-то начинало безболезненно покалывать в грудине, разливая после себя таинственный бальзам на душе, дарующий некую приятную лёгкость. И это новое, доселе необычное явление Линь Лин сам себе после служения объяснил ничем иным, как восторгом и восхищением от нового Епископа. И столь божественный образ, представший в тот день перед ним, стал всюду следовать за священником, хоть раз в день напоминая о себе в голове и мыслях.       Феномен Баадера-Майнхофа — увидев что-то в первый раз, затем начинаешь замечать это повсюду, словно оно стало появляться везде куда ни глянь. Линь Лин то и дело обязательно замечал и с дальнего расстояния знакомую фигуру, что даже под неприметными чёрными одеждами и фиолетовым поясом выделялась средь остальных служителей. Он словно бы в какой-то момент тонко ощущал чужое присутствие в досягаемом поле зрения, каждый раз безошибочно обращая свой взор на Епископа, страшась в такой щепетильный миг ненароком не пересечься взглядом с чужим. И каждый раз, бросая подобный мимолётный взгляд на молодого священнослужителя, греющая нутро смесь — точно как в первую встречу на мессе — приятно обволакивала, порой заставляя и сердце уходить в лёгкий пляс, совершая манёвренные кульбиты. Подобного Линь Лин не чувствовал даже во время таинств и святых торжеств, становясь на время ближе к своему Творцу. В глазах священника Епископ Найс был точно творением божьим, ликом возвышенным, что решил спуститься для проповедей с небес, покинув блаженный, наполненный изобилием Эдемов сад. Линь Лин не нуждался в их личных диалогах, да и, откровенно говоря, даже не надеялся на подобное снисхождение со стороны Епископа, что находился на несколько уровней выше простого священника. Ему было достаточно хоть изредка, но скромно созерцать со стороны точно святую икону, с каждым разом добавляя всё больше деталей в своей голове. Точно как со всем божественным, недосягаемым и эфемерным. И священника всё это даже устраивало: он давно попривык к тому, что Бог не показывает свою личину человеку смертному, не спускается на Землю, оставляя лишь связующей с ним ниточку в виде молитв и подношений.       Человек по природе не может быть идеальным, как и не может с точностью следовать всем богословским и нравственным добродетелям, являясь пусть и служителем Церкви, слугой Творца. Рано или поздно, даже в пронёсшихся на секунду мыслях, любой смертный, кем бы он ни был, допускает погрешность, позволяет себе небольшую слабину от забывчивости. Однако же Епископ Найс, кажется, стал самым настоящим живым воплощением всего святого и идеального: его милосердия хватало на каждого служащего и прихожанина, вера в Бога его была безгранична и чиста, а своими речами он вверял надежду в чужие сердца, и также дарил бескорыстную любовь ближнему. Линь Лин видел в нём уже не Епископа, а самого настоящего Папу Римского, Апостола, что обязательно примкнёт к лику святых в своё время. Он был примером для священника, человеком, пробудившим в Линь Лине желание равняться; ради которого хотелось совершенствоваться с ещё большим усердием, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к этому самому идеалу.       Со временем всё то, на что так легко закрывал глаза Линь Лин — оправдывал, подменял понятия — в один миг поочерёдно стало выходить наружу. То, что он называл благоговением и искренним восхищением обратилось чем-то более глубоким, точно интимным. Во время служб и месс священник, неотрывно наблюдая за проповедующим Епископом, невольно покрывался лёгким розоватым румянцем, а в глазах его пленённых столь чарующей картиной читалось нечто большее, чем обыденное уважение. И каждый раз, когда их взгляды по воле случая пересекались, сердце Линь Линя пропускало удары, а в животе появлялись невесть откуда взявшиеся бабочки, приятно крутя и обдавая теплом. В свободные от богослужений и духовного наставничества часы, прежде занимающие Богом, да служением мысли оттеснились, выставляя на первый план совершенный образ Епископа Найса. И с каждым днём все эти фантазии неосознанно обретали всё более интимный характер: сначала священник прокручивал в голове чужой голос и проницательный взгляд, устремлённый точно на него, затем картина начинала постепенно сменяться, воображая и выстраивая гораздо близкую связь между ними. Апогеем всего стал греховный сон и следующее за ним после пробуждения напряжение ниже пояса, которое одолевало его последний раз, кажется, лет в четырнадцать. Нарушив обет и церковные наказы, Линь Лин согрешит не только перед самим Господом, но и перед собой также, подорвав духовный долг. И всё же, поддавшись плотскому искушению, священник запускает руку под одеяло, добиваясь долгожданной разрядки. Он отмолит этот грех в стократном объёме, постарается вернуть себе благоразумие.

***

And I know what you want from me

You want the same as me

My redemption, eternal ascension

Setting me free

      До отказа забив свой график, не оставляя и лишней свободной минуты — разве что на сон — для рефлексии и размышлений, навязчивые, да извечно лезущие куда ни попадя мысли о Епископе стали постепенно отходить на второй план, а со временем и вовсе пропадать поступательно. И если увлечённый работой и прихожанами Линь Лин мог с лёгкостью обходить случайные встречи со священнослужителем, то на обязательных таинствах и мессах, на которых проповедует занявший ранее все мысли мужчина, священник просто не мог не присутствовать. Сначала это вызывало у Линь Линя опасения, небольшую тревогу, мол, все его старания одним махом пойдут коту под хвост, однако и в этой ситуации он сумел отыскать решение — приходя в числе последних, он занимал самые задние ряды и, прихватив с собой увесистый «Ветхий Завет», фокусировал своё зрение на наизусть выученных стихах. И всё лишь для того, чтобы максимально ограничить обзор, стараясь располагаться за высокими служителями, отрезая себе даже при большом желании возможность кинуть один вожделенный взгляд. Неделя за другой и Линь Лин, кажется, вновь вернул себе своё долгожданное самообладание с душевным покоем.       Как раз завершив непродолжительное таинство исповеди с мирянином, Линь Лин, только покинув исповедальню, хотел было приступить к остальным своим обязанностям, да только его неожиданно выдернул знакомый диакон, пришедший по просьбе вышестоящего сана. И сначала священник стал было перебирать в своих чертогах возможно совершённые проколы за последние недели, да только в голову ничего дельного не приходило — очевидно, если бы он допустил где-то ошибку по собственной невнимательности, а уж тем более какой-то грех, это было бы замечено в самые кротчайшие сроки. Однако же дольше предаваться размышлениям Линь Линю не позволили, поскольку диакон в завершении своей речи обозначил конкретное лицо, позвавшее его на беседу. Именно это имя он меньше всего хотел услышать. Епископ Найс. Быть может, он слишком рано понадеялся и обрадовался своим успехам с достижениями. Его будто бы сглазили в самый неподходящий момент, словно заранее знали о его недугах и постепенном излечении, ведь подобное стечение обстоятельств никак иначе охарактеризовать нельзя было. И пока диакон поспешил удалиться, возвращаясь к своим обязанностям, Линь Лин ещё с минуты стоял на месте, стеклянным, точно пустым взглядом смотря куда-то перед собой. Он ожидал, что на него нападёт целый рой изнуряющих мыслей, сменяющих в бесконечном цикле друг друга, однако же, на удивление самого священника, в голове царила одна лишь пустота. Неужели он пожинает последствия совершённого тогда греха? Бог ведь тот ещё любитель давать испытания своим же последователям.       Кабинет Епископа — как «удачно» — находился прямо в католическом соборе, в котором нёс службу и сам Линь Лин. Про себя он успел выругаться, мол, если все близ находящиеся церкви и святилища входили в епархию, священнослужитель не мог выбрать для себя кабинет в другом месте? Но, быстро одёрнув себя и вовремя поняв, какую только что чушь со злостью мысленно допустил в своей голове, он незамедлительно принялся читать молитву Святого Франциска Ассизского, успокаивая свою встревоженную душу. И весь путь проговаривая уже с раз десяти одни и те же строки, мужчина наконец находит нужный кабинет. Но стучаться не спешит, мнётся на месте перед дверью, переводя дыхание, да стараясь наспех морально подготовиться к незапланированной встрече.       Нервно сглотнув и переведя дух, Линь Лин наконец решается: аккуратно постучав три раза в деревянную дверь, из кабинета тут же громко раздаётся разрешение. Неспешно повернув ручку, священник тихо проходит внутрь, закрывая за собой дверь и тут же уставляясь на занятого бумажной волокитой Епископа. — Ваше Преосвященство, хотели видеть меня? — несколько неуверенно произнёс Линь Лин, а затем выказал поклон головой в уважительном тоне, оставаясь всё так же стоять на одном месте, точно прикованный. И Епископ, отвлёкшись от документов, да отложив те в сторону, медленно поднимает голову, переключая всё своё внимание на приглашённого священника. Под столь пристальным взглядом голубых глаз Линь Лин невольно начинает нервничать, поджимая нижнюю губу. Видеть высокопоставленного сана в обычной чёрной сутане было даже несколько непривычно глазу, отличием от остальных служащих были разве что фиолетовые пуговицы и пояс, говорящие о иерархическом различии. — Здравствуй, Линь Лин. Не стесняйся, присаживайся. — жестом руки указав на стул, стоящий по другую сторону возле массивного стола, с мягкой, доброжелательной улыбкой произнёс Епископ. Священник, приняв чужое приглашение, наконец сдвинулся с места, присаживаясь напротив собеседника, правда всё с такой же выдаваемой неловкостью в собственных движениях и действиях. — Не переживай, сразу заверю тебя — никаких ошибок за тобой не было замечено. Я пригласил тебя к себе просто побеседовать с глазу на глаз. — мужчина откидывается на спинку кресла, складывая на коленях руки домиком, да не прекращая испытывать чужую выдержку, неотрывно смотря на священника, точно изучая. — Любовь и вожделение. Добродетель и грех, две стороны одной медали. Тот грех, с которым хоть раз сталкивался даже самый целомудренный священнослужитель. И ведь для свершения этого греха необязательно прибегать к действиям, достаточно даже просто пустить искушение в своё сознание. Я знаю, ты принял обет безбрачия, однако же дело не только в физическом контакте. Линь Лин, скажи, ты поддавался этому искушению? Допускал мысли? — вновь сменив позу, Епископ поддался корпусом вперёд, ставя локти на стол и складывая ладони поверх друг друга, кладя на них подбородок. И сейчас, Линь Лин готов был поклясться, за чужой улыбкой скрывалось что-то иное, некий подтекст, который священник пока не был в силах объяснить и понять.       Атмосфера в воздухе словно бы также неожиданно переменилась — стало напряжённее и жарче в помещении, отчего Линь Линю пришлось даже расстегнуть две пуговицы на своей сутане. Поставленный Епископом вопрос застал врасплох священника, словно ему только что предоставили выбор без выбора. Ведь если он умолчит, постарается солгать, лишь бы выставить себя в наилучшем свете, то совершит очередной грех. И в случае, если честно обо всём признается, при лучшем раскладе Епископ назначит покаяния, отмолить пятно греха с души, а в худшем отстранит от служения на неопределённый срок. — Мне не положено врать, поэтому я честно признаюсь — да, я поддавался на миг этому искушению, но также старательно боролся с ним, искореняя из своих мыслей. — сглотнув, священник всё же принял решение рассказать правду, пусть и рискуя собственным местом. Чувствуя накрывающий с головой стыд от собственного признания, Линь Лин опустил голову, смотря на свои колени. Больше столь откровенного зрительного контакта он не вынесет, по крайне мере, не в таком состоянии уж точно. — Я приму любое наказание, Ваше Преосвященство. — Объектом твоего вожделения был я, не так ли? — пропустив мимо ушей последнее предложение о наказании, всё таким же спокойным голосом спросил Найс. И вопрос имел скорее риторический характер, ведь оба без лишних слов уже догадались обо всём. Да и не заставившая себя ждать реакция тела священника была тому дополнительным подтверждением: стоило этим словам дойти до чужих ушей, как мужчина непроизвольно дёрнулся и напрягся, выдавая себя. — Я видел, какие взгляды ты кидал на меня во время процессий, как украдкой поглядывал в соборе и как смущался. Что же ты представлял в своих фантазиях, Линь Лин? Дошло ли всё до влажных сновидений?       Пожелав не озвучивать во всех подробностях ответ, священник лишь коротко и положительно кивнул, давая подтверждение сразу двум поставленным вопросам. Со стороны слышится довольное хмыканье и Линь Лин невольно поднимает голову, вновь заглядывая на Епископа. И выражение лица того было крайне неоднозначным: лёгкий, хитрый прищур глаз и довольная ухмылка, очевидно, не сулящая ничего хорошего. С чего бы у Епископа возник такой бурный интерес к этой теме и, что самое интересное, конкретно к Линь Линю? Ведь стоит обратить чуть больше внимания, как станет заметно, что не он один одаривает священнослужителя столь глубокими взглядами. Двусмысленная ухмылка постепенно сходит с чужого лица, вновь возвращая мягкие и привычные от лёгкой улыбки черты Епископу. Он, молча поднявшись со своего места, двинулся к входной двери, проворачивая до характерного щелчка замок, что, конечно же, не ускользнуло от внимания напряжённого и обескураженного Линь Линя. — Ненароком оступаясь, поддаваясь будь то намеренно, а будь то не очень какому-либо низменному искушению, мы всегда можем зайти в исповедальню, поведав о содеянном священнику, отпустив скопленные грехи или же откупившись молитвами с воспеваниями. — размеренно произнёс Епископ, не смотря на собеседника. Он плавно, совсем медленно принялся расстёгивать пуговицы своей сутаны, небрежно откидывая белый воротничок в сторону. И за всем этим действом, не отрывая пристального взгляда, наблюдал Линь Лин, всячески стараясь скрыть вновь хлынувшие чувства и желания. — Так почему бы нам не согрешить один раз, Линь Лин? Ведь, признаюсь честно, ранее я точно как и ты поддался искушению, наслаждаясь фантазиями и сновидениями с твоим участием.       Чужое откровение заставило священника в миг побагроветь. Он теперь уже как-то жадно, голодно сглатывает, облизывая пересохшие губы, а Епископ, так вовремя вновь обратив внимание на собеседника, ловит глазами весьма интимное действие, заставляя распалиться ещё сильнее. Найс хищнически подходит практически вплотную к всё так же сидящему Линь Линю и, смотря сверху вниз изголодавшимся, наполненным желанием взглядом, аккуратно поддевает пальцами чужой подбородок, слегка приподнимая. Епископ точно наслаждается каждой минутой, растягивает удовольствие, заводясь от одного только предвкушения. Священник выглядел — и был — до безобразия невинно, совсем девственно, так и не познавший за свою жизнь прелесть маленькой греховной шалости. И чужая неопытность, искренняя наивность заставляла чему-то дикому, точно животному постепенно показываться. Найсу хотелось запечатлеть в своей памяти каждое, даже самое незначительное изменение на чужом лице. Увидеть, как Линь Лин утопает в удовольствии, как в процессе возносит молитвы своему Епископу, прося с придыханиями о большем. Тем не менее, несмотря на свои необузданные желания, Найс всё же сдерживает порывы, начиная пока с малого, позволяя постепенно священнику расслабиться в его присутствии. Склоняясь ниже, мужчина аккуратно припадает к чужим губам, уводя в пока ещё нежный поцелуй. Линь Лин, как и ожидалось, совсем не умел целоваться, пытаясь неуклюже в процессе подражать движениям губ партнёра. Для кого-то это могло бы показаться забавным или даже отталкивающим, однако же Епископу подобное приносило одно лишь удовольствие — чужая неопытность сильнее заводила, ударяла в голову.       Спустя пару минут Найс, сполна вкусив чужие губы, прерывает поцелуй, медленно отстраняясь, заглядывая сначала в янтарные глаза, а затем и на губы. В процессе он не смог удержаться, пару раз сорвавшись на лёгкие покусывания, отчего те приобрели более насыщенный розово-красный оттенок и небольшую припухлость. Вдоволь насладившись чудным видом, Найс, согнувшись в коленях и обхватив чужие бёдра, одним рывком подхватывает удивлённого Линь Линя, перемещая того на стол, удобно устраиваясь между чужих ног. И припадает на сей раз к девственной шее, покрывая её влажной дорожкой из поцелуев, вызывая этими действиями со стороны лёгкую дрожь удовольствия и ласкающие слух шумные выдохи. Параллельно с этим Епископ принялся ловко расстёгивать чужую сутану, движением приспуская до локтей, оставляя священника в одном белом подряснике. И мужчина вновь отстраняется, на сей раз, не желая заставлять партнёра ждать, быстрыми движениями расправляется со своей одеждой, снимая подрясник через голову и повторяя то же самое с рубахой Линь Линя, откидывая небрежно невесть куда по разные стороны, оставляя обоих в одних боксёрах. Священник перед ним восседал точно как литая скульптура: откинув корпус чуть назад, да упираясь руками в стол, мужчина словно в приглашающем жесте с широко раздвинутыми ногами ожидал дальнейших действий, смущённо поглядывая из-под полуприкрытых глаз. Скажи Найсу сейчас кто, что за подобную интимную связь он попадёт прямиком в преисподнюю, без лишних слов согласился бы, ведь представшая пред ним картина оказалась намного лучше теперь уже не идущих ни в какое сравнение фантазий и представлений.       Оставляя на нежной коже поцелуи и лёгкие покусывания, Найс внимательно прислушивался к чужой реакции, выискивая особенно чувствительные участки. Линь Лин, одной рукой зарывшись в белоснежные волосы, порой случайно оттягивал локоны от переизбытка эмоций и ощущений, тут же между вдохов произнося тихие извинения. Возбуждение напоминало о себе не только в тесных боксёрах, но и отдавало в голову, точно опьяняя обоих. Рывком стянув сначала до колен чужое бельё, а затем и вовсе избавившись от него, Найс обхватывает ладонью изнывающий член Линь Линя, большим пальцем слегка прижимая и массируя головку, тотчас же вызывая бурную реакцию у партнёра. Священник выгибается в пояснице, мелко вздрагивая и напрягаясь, а после пары уверенных движений чужой руки и вовсе переходит на редкое мычание, пока ещё не позволяя себе перейти на откровенные стоны. И Найс поддаётся вперёд, не прекращая стимуляцию рукой, оставляя несколько аккуратных укусов на груди и сосках. — Линь Лин, сможешь дотянуться до первого ящика? — горячо прошептал на чужое ухо Епископ и, заведя свободную руку за чужую спину, начал аккуратно придерживать, страхуя. Священник, будто бы собрав последние крупицы разума, кивнул головой и медленно откинулся назад так, чтобы с лёгкостью вытянуть ящик из стола. — Мне нужен синий бутылёк и презерватив, они на самом видном месте. — продолжил интимно шептать Найс, заставляя Линь Линя прикусывать нижнюю губу от смущения. Пара ловких движений и всё необходимое оказывается на столе.       Вылив необходимое количество смазки на пальцы и член Линь Линя, одной рукой мужчина продолжил стимуляцию, особенно останавливаясь на чувствительной головке, а второй же, сначала смазав тугое колечко мышц, начал постепенно вводит по фаланге, вводя полностью спустя несколько минут. Давая партнёру привыкнуть к новым, совсем необычным ощущениям, Найс принялся отвлекать священника интимным шёпотом, проговаривая всякие грязные, но крайне возбуждающие вещи на ухо. Вскоре последовал и второй палец, проникающий с ощутимым трудом и куда дольше, несмотря на обилие смазки. Потратив с минут десяти, уже два пальца оказываются целиком в Линь Лине, вызывая неоднозначное мычание. Повременив пока с третьим, Найс неспешно стал массировать изнутри, раздвигая пальцы и время от времени меняя их положение, разрабатывая со всех сторон. Линь Лин же, старательно пытаясь и расслабиться, и привыкнуть к заполненности, обвил ногами чужую поясницу, с силой прижимая к себе — так ему было легче справиться с окутывающими ощущениями. Убедившись в чужом комфорте, Найс начал вставлять заключительный третий палец, который, к большому удивлению, вошёл в разы быстрее предыдущего. И сразу же, не тратя время попусту, мужчина продолжил одновременно и аккуратно, и старательно расширять проход.       Линь Лин и сам не подозревал о своей чувствительности до этого момента — каждое прикосновение, мимолётный поцелуй, лёгкие покусывания и горячее дыхание отдавали точно волной по всему телу, табуном мурашек, восходящих к самой макушке, вызывая приятное головокружение. Он и подумать не мог, что подобное греховное действо может быть столь приятным и волнительным, ведь ранее он считал, что всё окружающее в мире искушение — абсолютное зло, требующее взамен за свои услуги неподъёмную оплату. Однако же, когда к стимуляции члена подключились ещё и пальцы, мужчина на мгновение даже растерялся, не сразу понимая неизведанные, непонятные ощущения и движения внутри. Благодаря чужой аккуратности и внимательности, Линь Лин не ощутил так ожидаемую режущую боль, однако же заместо неё присутствовал ноющий дискомфорт, заставляющий непроизвольно впиваться пальцами в чужие плечи, да с силой сжимать ногами чужую талию. И к большому удивлению, даже этот зудящий дискомфорт сошёл на нет спустя время, позволяя Линь Линю расслабиться ненадолго, выпустив из своих тисков Найса.       На миг отпрянув от Линь Линя, мужчина наконец снимает собственное нижнее бельё, чувствуя даже какое-то облегчение после словно бы выхода из изнурительных тисков. Взяв с края стола квадратную упаковку с презервативом, Найс, поддев зубами краюшек, одним движением распечатал его, доставая и тут же принимаясь надевать на свой член. За всем этим с неприкрытым интересом и вожделением наблюдал священник, ловя себя на мысли о том, что так называемое «греховное действо» возымело для него скорее священный характер, подобно участию в причастии, Таинстве Евхаристии, где он соединится плотью и кровью, да станет на время един с посланником Божьим. Найс, вылив ещё смазки в ладонь, обильно смазал свой член, остатки размазав по пульсирующему колечку мышц. И, мягко обхватив обеими руками, будто заключая в объятия чужую талию и спину, корпусом поддался вперёд, опуская Линь Линя на стол. Руку, которая минутой ранее с нежностью поглаживала тонкую талию, мужчина плавно опускает ниже, проходясь открытой ладонью по упругим ягодицам и, наконец обхватывая собственный член, направляет головку к проходу, постепенно проникая внутрь. Ранее блуждающие три пальца не шли ни в какое сравнение с тем растяжением, что ощущал Линь Лин сейчас: тело начало напрягаться, заставляя с силой прикусывать нижнюю губу и жмуриться, а уголки глаз непроизвольно стали пощипывать, предрекая о скорейшем наплыве слёз. Священник, точно как спасательный круг, обнимает Найса за шею, ноготками и пальцами впиваясь в светлую кожу, оставляя следы полумесяцем и покраснения. Член постепенно, неспешно входит до середины и, не желая более тянуть с этим, Найс под самый конец одним сильным толчком засаживает до конца, заставляя глухому шлепку разнестись по всему помещению. Линь Лин вздрагивает всем телом и прогибается в пояснице, распахивая влажные от слёз глаза, да шумно выдыхая с лёгким полустоном, точно выпуская весь воздух из лёгких. Найс же, расположив голову у чужой ложбинки меж шеей и плечом, также горячо выдыхает на ухо священника, чувствуя, как приятно и плотно обволакивают его ребристые, влажные стенки, пульсом отдавая по всей длине. Епископ готов был закатить глаза от столь головокружительного удовольствия и накрывающего экстаза.       Позволив партнёру привыкнуть к отнюдь не самым приятным ощущениям, Епископ начинает постепенно двигать бёдрами, плавно выходя до половины и вновь возвращаясь. Чувствуя прилив некого дурмана к голове, Найс блаженно закрывает глаза, цепляя зубами нежную мочку уха священника, да выцеловывая незамысловатые узоры на влажной от пота шее. Одной рукой мужчина обхватывает округлую ягодицу, несильно сжимая её, и начинает поступательно ускоряться, скользя с пошловатым отзвуком. Линь Лин под ним извивается, изворачивается, тяжело и томно дыша приоткрытым ртом. Наполненность внутри ощущалась дико и неестественно поначалу, непонятно для идентификации, однако же, стоило Епископу неспешно сменить угол, как очередной толчок в миг выбивает из колеи священника, заставляя дрогнуть в чужих объятиях. Широко раскрыв глаза, из открытого рта вырывается пусть и тихий, но полноценный стон, и Линь Лин, охваченный неожиданной волной безумного удовольствия, замирает, запоминая только что обурившие его ощущения внизу живота — и звёздочки перед глазами замерцали. Найс тотчас же останавливается, фиксируя нужное положение и лишь затем продолжает движение, понемногу ускоряясь. Выбиваемые из священника лёгкие постанывания ласкают слух — точно волшебное церковное пение — нещадно туманя и без того опьянённый, застеленный пеленой разум. Епископ даже и представить не мог, как сладки окажутся срываемые с чужих уст звуки удовольствия.       Поддерживая средний темп, да крепче сжимая в своих руках хрупкое тело, Найс время от времени срывается на тихие похрипывания и рычание, изо всех сил стараясь совладать со своими желаниями. Однако же, судя по всему, оказавшись в проигрышной позиции в собственной битве разума, последние крупицы сознания благополучно покидают Епископа, взывая в нём к чему-то животному, голодному и необузданному. Не отдавая отчёт своим действиям, мужчина, движением выйдя из партнёра, резко и неожиданно переворачивает того, прижимая животом к мокрому от испарений столу, и немного опускает, заставляя священника мысками с приподнятыми ягодицами стоять на прохладном полу. Запустив пятерню в мокрые волосы, Найс зачёсывает мешающие локоны с лица и, с силой обхватив талию мужчины, одним грубым рывком вновь проникает внутрь, заставляя Линь Линя громко вскрикнуть, хватаясь за края стола. Без всякого снисхождения к партнёру Епископ набирает темп, срываясь точно на бешеный. Насаживает с такой силой, что влажные шлепки тела о тело начинают заполнять своим звучанием всё помещение, а среди хаотичных сладких стонов и придыханий он еле различает чужие мольбы с изредко произносимым его именем. Всё это лишь сильнее распаляет неконтролируемое возбуждение, отчего, сжав талию Линь Линя до ярко-красных отметин, мужчина чуть сгибается в спине к священнику, без всяких предупреждений вцепляясь зубами в столь манящий загривок. Линь Лин срывается на крики, однако же те звучали не болезненно и слёзно, а были наполнены небывалым удовольствием. Продолжая поддерживать бешеный темп, Найс от переизбытка ощущений оставляет кровоточащий след от зубов, тут же припадая к ложбинке меж шеей и плечом, точно так же жадно впиваясь до кровоподтёков. Осыпает ранее чистое тело багрово-синеватыми засосами, создавая будто бы плеяду звёзд вдоль плеч, лопаток, шеи и спины.       Линь Лин тонет в ощущениях и чувствах, мир перед глазами плывёт, искажается, а всё внутри нещадно горит, так и норовя сжечь дотла. Он задыхается, иногда срываясь на покашливания, стараясь вовремя сглатывать скопившиеся во рту вязкие слюни. Его втрахивают в стол с такой силой и грубостью, что каждый толчок отдаётся раскатом молний перед глазами, яркими вспышками. А каждое точное попадание головки по простате непроизвольно заставляет прогнуться в пояснице, сжимая рёбра от эйфории. Тяжело дыша полной грудью, Епископ по-хищнически ухмыляется — в его глазах горит огонь безумия — и он хватает чужие руки, заламывая те за спину, да начиная крепко чуть ли не до синяков удерживать за запястья на ложбинке меж ямок Венеры. Линь Лин, повернув голову набок, вжимаясь щекой в стол, краем глаза взглянул на нависающего над ним мужчину, а тот, заметив это в свою очередь, тотчас же припал к чужим мягким губам. И поцелуй выходит грязным, мокрым и диким, ведь они оба утратили контроль над собой, отдавшись во власть искушению. Старательно пытаясь ловить воздух между глубокими поцелуями и скользящим внутри юрким языком, Линь Лин чувствует приятные покалывания внизу живота и напряжение, знаменующее о скорейшем завершении. Ещё с десяток грубых, выбивающих толчков и священник наконец кончает, предаваясь восхитительному разряду, охватившему всё тело — он мелко дрожит, вновь прогибается в пояснице и чуть не со вскриком протяжённо стонет. Ноги перестают держать его, отчего устойчивость время от времени теряется, однако же Найс, ещё не дойдя до собственного пика, хватает правую ногу партнера под бедро, ставя ту согнутым коленом на стол. И от этого угол вхождения становится глубже, отчего Найс, ярко почувствовав разницу, выпрямляется и запрокидывает голову назад. Стоило и Епископу ощутить крадущуюся кульминацию, как он вновь ускорился, прижимаясь намокшей макушкой к чужой спине. Несколько размашистых толчков и мужчина также кончает, вжимаясь бедренными костяшками в чужие ягодицы, оставаясь внутри. Линь Лини и сам чувствует чужое завершение, ощущает мелкую, отчего-то даже приятную вибрацию внутри себя от истекающего члена. Они, не проронив и слова, зависают в таком положении с нескольких минут, восстанавливая сбившееся дыхание.       Ослабив хватку на чужих запястьях, Найс медленно выпрямляется, делая очередной глубокий вдох носом, после чего аккуратно вытаскивает член из Линь Линя, снимая использованный презерватив. Он кидает расслабленный взгляд на всё ещё приходящего в себя Линь Линя, скользит по острым изгибам подтянутого тела и осматривает оставленные в порыве страсти отметины — священник выглядел восхитительно. Следом за Епископом, вернув себе трезвость ума и аккуратно спустив дрожащие ноги на пол, поднимается и Линь Лин, однако тут же неожиданно проседает в коленях, успев руками схватиться за край стола. Найс, молниеносно среагировав, подхватывает под руку партнёра, затем мягко помогая присесть на стоящий чуть поодаль кожаный стул. — Ваше Преосвященство, действо, что Вы назвали греховным, отнюдь таковым не показалось мне. Вы, находясь ближе к Богу, подобны ангелу, а наше соитие стало очередным ритуалом, очищением. — тихо произнёс Линь Лин, с нежностью смотря на севшего перед ним на колени Епископа. Тот в свою очередь, внемля каждому слову священника, неотрывно наблюдал, не смея сбивать чужую мысль. — И даже если Небесный суд признает меня виновным, отправив на вечные страдания и муки, я ни за что в жизни не назову случившееся между нами непростительным грехом. — Если тебе вновь захочется поддаться подобному искушению, не бойся искать меня во время службы или в кабинете. — уложив одну ладонь на чужую щёку, сладостно-бархатным тоном ответил Найс. Священник, чувствуя чужое тепло и нежность, прикрывает глаза, начиная мягко льнуть и ластиться к подставленной ладони. Епископ ласково водит большим пальцем по щеке, продолжая безотрывно рассматривать симпатичное, чертовски милое лицо партнёра. — Это будет нашей исповедью.