Тени на стенах

"Когда в ночи я погибал,

Открылась дверь во тьму.

И кто-то шепотом сказал:

«Давай, я помогу».

Своей холодной рукой

Велела мне привстать.

И я с кровати поднимал

То, что сумел собрать.

«Я просто растерял себя», —

«Я знаю, что с тобой».

«Твоя цена — Любовь твоя,

И ты найдешь покой».

Я онемел и побледнел,

Любя отдать — Любовь,

Что убивает изнутри,

И жить мне не даёт.

«Я шанс даю, скажи мне, да».

И жизнь свою вернёшь.

А мне — любовь отдай свою,

Иначе ты умрёшь.

«Зачем мне рай, коль нет любви», —

«Зачем шутя прожить».

Я не любимым, мог любить

И этим чувством жить.

«Я силу, власть даю тебе!».

Что толку, коль любовь,

Съедает полностью тебя

И света не даёт.

«Зачем страдать? Коль одинок» —

Твердило существо.

Да только как ему понять,

Что чувства — это всё!

Я отказался от всего —

«На это не пойду»!

«Любовь! Душа моя со мной!» —

И я упал во тьму.

Очнулся на руках любви,

Она нежна была.

«Я заберу тебя с собой,

Не бойся, тьма ушла»." 

Ольга Щвецова.

Я всегда считал, что литература — это не просто слова на страницах, а спасительный остров в море чуждости и отчуждения. Мечтал, чтобы литература была чем-то большим — островком свободы, на котором можно встретить себя настоящего. Сегодня утром я, стоя на балконе и спокойно выкуривая третью сигарету за час, мысленно рисовал себя не учителем литературы, а ходячим призраком из дешёвого советского фильма про любовь и одиночество. *** Сейчас же, идя и громыхая шагами по коридору школы, я ощущал холод и тяжесть. Времена меняются, но люди вокруг остаются такими же замкнутыми и недоброжелательными. Ученики — беглые силуэты, уставшие и равнодушные, словно давно смирившиеся с тем, что мир не сделает их лучше. Все сливались в одно бесцветное пятно, и казалось, что надежд здесь никто не питал. Я думал, что каждый молится лишь о том, чтобы покинуть это место. В первые дни моего пребывания в школе я ощущал, насколько мерзко мне здесь приходилось. С каждым днём я всё больше убеждался, что и в этом месте не найти того покоя, к которому я стремлюсь. Однако я не думал, что из нас троих учителей — меня, Елены Михайловны и Александра Николаевича — именно последний уволится. Он не был мне приятелем, но могу сказать одно — человек был неплохой, хоть и уже в возрасте. После его ухода класс, где он преподавал, достался мне. Да, немного тяжело было справляться с двумя классами, что были не так дружелюбны, но я вроде бы начал понемногу привыкать к ним. Я старался к каждому ученику искать подход, не выделял любимчиков, терпел и уважал каждого. Как "особенного" я выделил для себя мальчика из 11 "Б" — Никиту. Он был очень молчалив, всегда сидел один на последней парте. Мне было интересно узнать его. Для начала я всегда смотрю в чужие глаза, оцениваю их, но эти глаза были полны страха и словно бесцветны. А при свете, который был не особо то и ярк, рассмотреть их цвет было почти невозможно. Я пытался поймать его взгляд, смотрел на него ожидая, когда он поднимет голову на обращение ко всему классу с вопросом. В этих немых взглядах я читал не только страх, но и отражение собственных теней, которые преследуют меня уже не первый год. Помимо глаз, его тело выдавало тревогу полностью. При ответе его голос дрожал, руки ужасно тряслись, и лицо бледнело, особенно когда кто-то поворачивался к нему. Меня не покидало чувство, что бедному мальчику могут причинять боль его же одноклассники. Несколько раз за месяц я лично пытался проследить за ним, чтобы понять — творится ли это в школе или за её пределами. Возможно, это было вообще  рукоприкладство родителей. Но за этими попытками я не заметил, что кто-то хвостом ходил за ним или ловил. Может этих разов было недостаточно и именно в эти дни его не трогали. Хотя в моей больной голове всё время крутились мысли о том, что это были родители, те – кто наоборот должны защищать его. Вечером того же дня я решил — я буду не просто учителем, а тем, кто пускает свет в темные коридоры чужих душ. Да, возможно, я наивен — но иногда именно это и нужно. Стены города начинают шептать о том, что не стоит быть другим, и тогда становится по-настоящему страшно. В осознание всего этого было понятно, что дальше меня ждет борьба, где мы оба — пленники своих теней, пытающиеся вырваться наружу. *** Пройдя в класс после урока, я почти автоматически обернулся к Никите, который сидел у окна, освещённый вечерним солнцем. Его тетрадь была приоткрыта — на одной из страниц я заметил рисунок, аккуратно и тихо сорванный с привычного школьного мира: серые силуэты, переплетающиеся линии, и маленькая, совсем крохотная, яркая точка в центре — словно нечто живое в окружении хаоса.  Я не хотел вмешиваться, просто уставился на этот загадочный штрих. Впрочем, не мог понять, что именно тревожило меня в этом рисунке. Он казался тихой метафорой того, что скрывается в Никите — тоска и страх, замешанные с робкой надеждой, о которой ещё слишком рано говорить вслух.  В классе было тихо, ученики уже собирались, кто-то шуршал тетрадями, кто-то безнадежно теребил обложку учебника. Но Никита сидел неподвижно, словно боялся двигаться лишний раз. Я не стал сразу с ним разговаривать — решил дать ему пространство. Вместо этого направился к доске стирать все записи сегодняшнего урока. Когда дошёл до доски, я медленно начал стирать надписи, позволяя тишине заполнить пространство. На мгновение казалось, что время замедлилось — в воздухе висела та самая невыясненная догадка, что тянула к Никите, но не давала сделать первый шаг. Ко всему этому класс опустел, оставляя нас наедине. Вдруг он тихо произнёс что-то едва различимое, глядя в окно, где последние лучи солнца растекались по небу. Наступало вечернее затишье, и в его голосе впервые появилась искорка — неуловимая, но настоящая. Я повернулся к нему и, не спеша, спросил: – Что? Никита резко повернул голову ко мне, глаза блестели испугом. Немного помявшись, он едва слышно вымолвил: – Небо красивое. Посмотрите! Он поджал губы, и теперь его лицо не побледнело, а наоборот — покраснело. Я подошёл к окну, оперся на подоконник, и в голове мелькнуло: «И правда». Обернувшись к Никите, заметил его аккуратный профиль. Он казался словно фарфоровым: ровный нос, припухлые, нежно-розовые губы, слегка бледные, но от смущения покрасневшие щеки. Чёлка скрывала лоб, а волосы вились мягкими кудряшками. Я смотрел на него слишком долго — не мог оторвать взгляд. Не задумываясь слишком глубоко, сказал просто: – Небо действительно красивое. Никита посмотрел на меня и немного улыбнулся. Ему определенно шла улыбка, и я почувствовал, как будто настроение у меня стало повыше от нее. Никогда не думал, что буду улыбаться в ответ дурацки, особенно парню. – Ты уверен, что литература — хороший выбор для сдачи и поступления? — спросил я. Не понимал, зачем задал этот вопрос, но молчать не хотелось. Никита хлопнул глазами и ответил: – Да, я уверен. Это единственный предмет, который даётся мне хорошо. И я уверен, что сдам его на «отлично» с таким учителем, как вы. Последние слова он произнёс тихо, словно и в самом деле боясь, что может кто-то кроме меня услышать. Класс был абсолютно пуст, но он опустил голову и прикрыл лицо руками. Я немного удивился его словам, но скромно поблагодарил. Наше уединение прервал парень, когда влетел в класс, быстро оглядывая Никиту глазами и крича: – Никит! Хватит залипать на свои каракули, пойдём прогуляемся, я до дома тебя потом провожу! Парень заметил меня и улыбнулся: – О, здрастье, Артём Дмитриевич! Затем подгонял Никиту, помогая собрать вещи, пока тот с дрожащими руками складывал тетрадь и учебник. Потянул за руку, торопя покинуть школу. Никита обернулся и помахал свободной рукой. Я не успел попрощаться, только поднял руку в знак прощания. Встав у окна, глядя куда-то вдаль, мысли снова закрутились: кто этот парень? Друг? Может быть. Зачем такая поспешность? Времени мало на прогулки? Я не стал строить из этого плохих догадок — он не внушал недоверия, и мне показалось, что Никита не против его компании. Собирая тетради в пакет и укладывая вещи в сумку, я вышел из класса и направился к выходу из школы, а потом домой. Этот вечер казался ярче всех, что я переживал раньше.