Тени на стенах

Все мои дни сливались в один фанатичный поток — абсолютно неразличимые, неотделимые. Почти невозможно было понять, где заканчивается один, а начинается другой. Казалось, что каждый прожитый день медленно, зловеще подталкивал меня к точке абсолютного опустошения — к моменту, когда я окончательно потеряю контроль над мыслями и действиями и кончу тем, что моё тело распластается на мокром, грязном асфальте. Не каждый день был пыткой, но обречённость висела надо мной, как потяжелевший колокол. Мне не хватало ни сил, ни мужества, чтобы сбежать из этого гнилого места. В моей больной голове крутились тени — циклопические силуэты, которые держали меня словно цепями. Эти тени превратились в кошмарные преследования, яркие, зловещие силуэты моего душераздирающего прошлого. Хотя, зачем так драматизировать. — Сука. Опять отключили горячую воду. Холодная вода — словно удар по нервам, как нож по коже. Тёплая вода позволяла смыть с себя хоть каплю грязи, хоть щепотку оковы, что вцепилась в кожу. Холодная же задерживала остатки дерьма, как будто закрепляя всякую дрянь. Оставаться «грязным» я себе не мог позволить, поэтому пошёл на кухню ставить чайник. Через пять минут его свист отдался мне в череп и резко вернул в эту грязную реальность. Смывая с себя всю эту "черноту" и вытирая лицо полотенцем, я встретил взгляд собственного отражения в зеркале. Смотреть на себя такого было невыносимо. Хотел разъебать чёртово стекло. Швырнул полотенце в зеркало — оно упало в раковину. Поднимать обратно не хватило ни сил, ни нервов, я вышел на балкон. Смотрел на пачку сигарет — в горле стоял ком, словно мне запретили глотать. Я даже толком не помню, когда начал курить. Но эта хуйня хоть как-то спасала. Хотя первые затяжки — это был чистый ад. На улице холодный осенний ветер. Листья пожелтели, придавая атмосфере еще больше горечи. После дождя пахло сыростью, небо все еще было затянуто тяжёлыми серыми тучами. В этом была какая-то мерзкая стабильность, знак, что не всё кончено.  Я облокотился на парапет, зажëг сигарету, закурил и вдохнул через пару секунд. Холод пробрал до костей, по коже пробежали мурашки, я слегка содрогнулся.  Вместо того чтобы стоять здесь, следовало бы сварить яйца и нарезать моркови. Пропускать утренний приём пищи не хотелось, поэтому постояв ещё пять минут, я наконец двинул на кухню. Но обратно в ванную за чайником всё же пришлось вернуться. Взяв его в руки, уже хотел выйти, но замер. Развернулся, глядя сначала на полотенце, затем — на своё отражение. Второй раз взгляд на себя не принёс ни одной мысли. Я молча повесил полотенце на гвоздь и ушёл. В квартире царила абсолютная тишина — ни единого шороха. Из-за этого на улице особенно отчётливо слышался крик женщины. — Ничтожество! Проваливай немедленно, пока отец не вернулся и не увидел это! Женщина толкнула мальчика из подъезда, и тот развернулся, молча стоя.  Моё зрение не подвело — я не мог не узнать эти кучерявые волосы.  Никита. Его имя всплыло у меня в голове, как выстрел, пронзив насквозь. Он поднял голову, но я не мог понять — смотрел ли он на меня или на пару этажей выше. Я глянул на часы: 7:27 утра. Рано, чтобы так выгонять ребёнка в школу, которая в двух шагах. Я вернулся взглядом к Никите — к счастью, он не убежал. Спокойно сидел на лавочке, слегка топча красно-жёлтые листья. Я не мог оставить его на улице. До начала уроков ещё целый час. Я накинул сверху олимпийку и спустился вниз. Обошёл дом — он всё ещё сидел. Аккуратно подошёл, прочистил горло и сказал: — Никита, здравствуй. Почему ты здесь в такое раннее время? Он вздрогнул, прижал сумку к груди, внутри зашуршала бумага. — Артем Дмитриевич... Здравствуйте! — Его голос прозвучал громко и прямо, после чего он сжал кулак и слегка прикусил его. — Думаю, Вы сами прекрасно слышали... Я заметил Вас.  — Да, услышал. Позволь поинтересоваться, что случилось?  — А... Мама разозлилась. Она увидела мои рисунки.  — Хм, боюсь представить, что может быть в них такого, что она выгнала тебя. Расскажешь? — Об этом нельзя говорить. За такое могут убить!  Повисла пауза, насыщенная невысказанным страхом и невидимой угрозой. Меня пробило на тихий, чуть язвительный смех — нелепая реакция на нечто столь тяжёлое.  — Что? Убить? Ты рисуешь людей, которые потребляют что-то?  — Нет...  — А что тогда?  В ответ последовала тишина. Он сжал плечи, будто холод прокрался под кожу, глядя на меня виноватым и испуганным взглядом. — Время ещё мало, а на улице холодно. Хочу предложить тебе зайти ко мне — могу согреть молоко.  Предложение прозвучало мягко, но в нём скрылся отчаянный порыв помочь. — А Вы сами этого хотите? Вот так, пригласить ученика к себе?  — Я не вижу в тебе угрозы, поэтому не против. Но если ты боишься — не буду настаивать.  Я повернул к нему голову и внимательно посмотрел в глаза. Даже так я не смог понять настоящий цвет его глаз. Он протянул дрожащие, ледяные ладони, обхватил одну из моих. На пальцах и запястьях небольшие шрамы — возможно, следы осознанных ошибок. Я осторожно накрыл его руки своей свободной. — Ты слишком холодный, пошли скорее.  Помогая подняться, ощутил насколько он хрупкий. В квартире завесила тишина — только редкие звуки улицы прорывались сквозь окна. Я усадил его на кухонный стул, принес из своей комнаты плед и накрыл его. — Если неудобно сидеть здесь, можешь пойти в соседнюю комнату — там хорошо, хоть и не теплее. Я поставил молоко греться, подожди пару минут.  Он смотрел на меня с робкой благодарностью, которая пробивалась сквозь настороженность. Его щеки слегка покраснели. — Кхм... Ты не голоден? Могу к молоку сразу вермишель добавить.  В его глазах мелькнуло удивление — смесь сомнения и надежды — принять помощь. Он согласно кивнул. Через десять минут я поставил перед ним тарелку с горячей вермишелью и сел рядом, опираясь щекой на кулак, наблюдая, как он осторожно ест — в каждом движении виднелась усталость и одновременно стремление к безопасности.  — Скажи, если захочешь ещё. Думаю, успею сделать. Кушай спокойно.  — Спасибо Вам огромное! Мне очень нравится!  Я слегка коснулся его руки, которая спокойно лежала, она стала чуть теплее, значит начал понемногу согреваться. Я встал, предупреждая, что скоро вернусь, чтобы подготовить всё необходимое. Он тихо кивнул, продолжая есть, погружённый в смесь покоя и тревоги.  *** Со стола собирал в пакет пару синих ручек и сборник со стихами, которые читал во время перерывов. Но мне словно почудилось: в углу послышался едва различимый шорох — словно кто-то медленно передвигался, пытаясь остаться незаметным, но невольно выдавал своё присутствие. Сердце начало слегка биться, отдаваясь в ушах и заглушая мысли. Я повернулся, глядя на проход. Там торчала лишь голова. Никита смотрел на меня, тихо наблюдая за тем, что я делаю. Меня слегка отпустило, стало даже спокойнее. С балкона по щиколоткам прошёл лёгкий ветерок. — Никита? Все в порядке? — М! Простите, Артём Дмитриевич! Никита быстро развернулся и убежал на кухню, сел на прежнее место, куда я его усадил в самом начале. Подтянул к себе ногу, опуская голову и кусая колено, накрываясь моим пледом. Я прошёл за ним, наблюдая. Мой взгляд быстро упал на часы — почти восемь. — Блять. Никита поднял голову и посмотрел на меня испуганными глазами, словно я сказал это про него. Я сразу не ответил, просто тихо подошёл и сел рядом. Между нами повисла мёртвая тишина, нарушаемая только далеким гудком какого-то транспорта и лёгким стуком капель по стене. Я продолжал сидеть рядом, смотря, как он ковыряется в тарелке, хотя та давно была пуста. Наконец он тихо произнёс: — Извините... что так подсмотрел за Вами. В его голосе звучала искренняя тревога. Я дотронулся до его плеча и сказал спокойнее, чем чувствовал: — Всё нормально, Никита, — тихо сказал я, сдерживая собственное волнение. — Ты ничего плохого не сделал. Если хочешь, можешь рассказать, что тебя беспокоит. Он молча кивнул. В комнате стало немного теплее, будто вес притянулся из воздуха. Я не торопился, потому что понимал — сейчас важнее дать ему почувствовать, что рядом не враг, а кто-то, кто готов слушать. — Здесь безопасно, — добавил я. — Можешь быть честен. Он медленно посмотрел на меня, не отводя взгляда, но не спеша начинать разговор. В комнате повисла та самая тишина, которая становится одновременно тяжёлой и осмысленной. — Я... — начал он, затем замялся, словно слова застряли где-то глубоко внутри. — Просто… иногда сложно объяснить, что именно ощущаешь, — тихо проговорил он, опуская глаза. Я молча ждал, не давя, не торопя, давая возможность собраться с мыслями. — Что же тогда? — спросил я спустя минуту, чуть смягчая голос. Никита поднял голову, вздохнул и решил не отвечать сразу. Его взгляд метался по комнате — от старой лампы до окна, где капли дождя едва слышно стучали по стеклу. — Это... наверное преждевременно, — тихо произнёс он, — просто я не привык так открываться. Я во второй раз заметил за собой, как улыбнулся этому мальчишке, и сказал: — Это нормально. Не нужно торопиться. Если захочешь — расскажешь. Главное — не бояться. Он чуть расслабился, подтянул второе колено к себе, сложил руки на них и несколько секунд молчал. — Спасибо, — выдавил он наконец, — что не оттолкнули. Это много значит для меня. В его глазах я сейчас не заметил тревогу, а лишь небольшое пламя доверия. Мне ужасно хотелось подкидывать дрова в этот маленький огонь, чтобы он горел ярко и осветил всё то, что казалось мне серым. Сейчас его доверие — моя цель, и я не откажусь от неё, буду следовать за ней. *** Долго сидеть и думать я не стал, время поджимало и стоило собираться выходить. Я встал, спокойно дошёл до комнаты и переоделся. Никита смирно ждал меня на кухне. Я его позвал, и мы вместе вышли из дома. Воздух после дождя был свеж и наполнен какой-то особой чистотой — словно сама природа вздохнула, смыв тяжесть тёмного утра. Небо начало рассеивать густые серые тучи, и едва заметные, словно робкие улыбки, первые лучи солнца пробивались сквозь влажный покров облаков. Они капали нежно, осторожно, словно боясь нарушить эту хрупкую тишину свежести. Свет этих лучей был бледным и мягким — ещё не ярким, но уже обещающим тепло, щедростью которого так не хватало утром. От них россыпью заискрились мокрые листья, тротуар заблестел лёгкими золотистыми бликами, а капли на ветках играли подобно маленьким звёздам. Мы шли под большим зонтом, ощущая, как этот пробирающийся свет медленно разгоняет тени, будто тихо разливаясь по земле и растворяя остатки грусти. Мокрые улицы, влажный асфальт и потемневшие после дождя здания приобрели новое измерение — стали светлее, словно дышали вместе с нами, напоминая, что за любой тьмой наступает рассвет. Этот нежный свет казался словно обещанием нового дня, наполненного надеждой и возможностями. Никита шёл рядом, и я чувствовал, как вместе с этими первыми лучами солнца в нашей небольшой тишине пробуждается что-то светлое и теплое — внутренний свет, который даже после самого тяжёлого утра способен озарить дорогу.