Сколько воды в тебя влезет, линь?

Линь лежал, отвернувшись к стене. Дыхание стало тише, редким. Комната была затянута серым — как будто даже свет больше не хотел сюда проникать. Он чувствовал себя пустым. Изломанным. Как кукла, в которую слишком сильно дышали и слишком долго ждали, что она оживёт. Он сжал пальцы на простыне. Боль в животе была тупой, постоянной. Но боль в груди… она уже не резала — она просто гасила. — Если бы ты просто любил, — прошептал он, почти неслышно. — Просто… любил. Без боли. Без экспериментов. Без «стань сильнее». Глаза были мокрые. Но он уже не плакал — слёзы просто шли сами по себе, будто тело само оплакивало себя. Он помнил, как впервые увидел Виктора. Улыбка. Уверенность. Тепло. Он подумал, что нашёл дом. А нашёл — клетку. Щелчок. Виктор вошёл. Как всегда — будто всё под контролем. Он посмотрел на Линя, который почти не дышал, и склонился рядом. — Ты плохо выглядишь, — тихо произнёс он, поглаживая волосы. — Но ты справишься. Я рядом. Линь не ответил. Только слабая улыбка на губах — усталое «да, конечно». Как всегда. Он повернулся к нему лицом. Глаза Линя были огромными, полными слёз. — Ты… правда… думаешь, что это… любовь? Виктор молчал. — Любовь не делает больно. Она лечит. А ты… ты каждый раз… болью пытался доказать, что я нужен тебе. Он закашлялся. Кровь коснулась губ. Линь вздрогнул, но не удивился. Он знал, что скоро умрет. — Я так устал… так устал надеяться, что ты изменишься… Он потянулся и с трудом дотронулся до руки Виктора. Сжал её — слабо. — Я хотел… жить. Ради тебя. А теперь… я просто… хочу… чтобы… всё кончилось. Последнее слово было как выдох. Виктор наклонился ближе, как будто хотел его удержать, но пальцы Линя уже начали холодеть. — Линь. Эй. Линь! Молчи. Он смотрел прямо в глаза. И улыбался. Так, как улыбаются, когда отпускают. — прости. Сердце Линя остановилось. Не с криком. Не с драмой. А с тишиной. Той тишиной, которая приходит в дом навсегда. Виктор остался рядом, обнимая его тело. Губами касаясь лба. — Не уходи… Он шептал это снова и снова. Но было уже поздно. Линь ушёл. Слишком добрый. Слишком любящий. Слишком живой — для того, кто его убивал, называя это заботой.