Это временно

Майя всегда была такой маленькой и такой милой. Санёль помнит, как в четыре года мама осторожно взяла его за руку, положила её себе на живот и, улыбаясь, прошептала, что скоро он станет старшим братом. Он тогда не до конца понял, что это значит, но что-то в её голосе, в её тёплом взгляде заставило его замереть. Под его крошечной ладошкой что-то едва заметно шевельнулось, и в этот момент в его сердце поселилось новое, ранее неизвестное чувство – восторг, трепет и восхищение перед этим крошечным существом, которое ещё даже не родилось, но уже было частью его жизни. Когда Майя появилась на свет, Санёль не отходил от неё ни на шаг. Маленький, с серьёзными глазами, он со всей ответственностью принимал на себя роль старшего брата, словно был рожден для этого. Санёль держал её крошечные пальчики в своих ладошках, заглядывал в её карие глазки и, даже когда она просто спала в своей колыбели, сидел рядом, наблюдая, как её грудь размеренно поднимается и опускается. Он был рядом с ней всегда. Это он первым прибегал, когда она плакала посреди ночи. Он помогал ей делать первые шаги, вытягивая руки перед собой, чтобы Майя могла опереться на него. Он терпеливо расчесывал её непослушные волосы, когда мама была занята, и завязывал ей шнурки, когда она упрямо отказывалась учиться делать это сама. В те ночи, когда за окном сверкали молнии, а гром сотрясал дом, Майя босиком прибегала в его комнату и, не говоря ни слова, забиралась под его одеяло, дрожа всем своим маленьким телом. Санёль обнимал её крепко-крепко, проводил рукой по её спутанным волосам и шептал: — Пока я рядом, Мэй-Мэй, с тобой ничего не случится. Всё будет хорошо. Он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжённые плечики расслабляются, а её ладошки сжимают его руку, словно боясь отпустить. Иногда Санёль начинал тихонько напевать ей колыбельные, какие-то старые, знакомые мотивы, и Майя засыпала, доверчиво уткнувшись носом ему в плечо. Санёль любил её безусловно. Не потому, что так было нужно, а потому, что по-другому он не мог. Майя была его маленькой сестрёнкой, его счастьем и самым важным человеком. Он всегда хотел защищать её, держать за руку и оберегать от всего, что могло её напугать. И даже если она этого не понимала, даже если со временем начала считать себя взрослой и независимой, Санёль знал: для него она навсегда останется той самой малышкой, которая пряталась под его одеялом во время грозы. И он так старался сдержать своё обещание. Так старался держать её в безопасности. Вот только в какой-то момент Санёль всё-таки отвёл взгляд, а потом нашёл свою маленькую Мэй-Мэй в ванной, с дрожащими пальцами, пустым, стеклянным взглядом и алыми каплями на белом кафельном полу. Та ночь до сих пор снилась ему в кошмарах.

***

Санёль просыпается резко, будто кто-то со всей силы бьёт его в грудь, заставляя в страхе распахнуть глаза. Лёгкие сжимаются, и он судорожно вдыхает, хватая ртом воздух. В комнате темно, только сквозь плотные шторы пробивается слабый свет уличных фонарей, слегка освещая комнату и рисуя на стенах его спальни причудливые, тревожные тени. Всё кажется в порядке: вещи лежат на своих местах, будильник стоит на тумбочке, где он его и оставил, и в квартире царит абсолютная тишина. Но что-то не так. Он садится на кровати, сжимая простыню в подрагивающих пальцах, и прислушивается. Его сердце стучит слишком быстро, а руки дрожат, но причин для этого нет. На самом деле всё хорошо. Всё давно уже хорошо. Санёль проводит ладонью по лицу, стирая со лба холодный пот, и заставляет себя снова лечь. Он закрывает глаза и натягивает одеяло до самого подбородка, как в детстве, когда пытался спрятаться от несуществующих чудовищ. Вот бы всегда всё было так просто — спрятаться под одеялом и притвориться, что ужасов внешнего мира не существует. Санёль повторяет про себя, что это просто его очередной глупый страх, но, чёрт возьми, почему же тогда он никак не может заставить себя уснуть? Тревога накатывает всё сильнее, обвиваясь своими костлявыми руками вокруг его плеч и впиваясь в рёбра острыми когтями, не давая сделать полный вдох. Сердце внутри колотится слишком быстро, болезненно отдаваясь в груди, будто Санёль только что пробежал марафон, хотя он даже не двигался. Он не понимает, откуда взялось это ощущение, но несмотря на все доводы разума оно никуда не уходит, только разрастается, как тёмное пятно на светлой футболке. Он переворачивается на другой бок, сжимая в пальцах край подушки, словно та может дать ему хоть какое-то чувство контроля и безопасности. Горло сдавливает тугой ком, и Санёль с раздражением выдыхает, понимая, что просто так уже не уснёт. Он тянется к оставленному на тумбочке около кровати телефону, чтобы проверить время. Яркий свет экрана бьёт прямо в глаза, заставляя поморщиться. Почти четыре часа утра. Но несмотря на ранее время сон окончательно ускользает, оставляя после себя лишь липкую тревогу пополам с усталостью. В конце концов, он сдаётся, трёт глаза и выбирается из-под тёплого одеяла. Длинные волосы, выбившиеся из хвоста, падают ему на лицо, и он машинально заправляет их за ухо. Санёль осторожно ступает на пол, и тот едва слышно поскрипывает под его босыми ногами. Холод поднимается вверх по телу, пробираясь через кожу до самых костей, но он не обращает на это внимания, включая на телефоне фонарик, чтобы осветить себе путь. Ночной воздух кажется странно густым, а тени в углах почти зловещими, и он ловит себя на том, что дышит слишком тихо, будто боится спугнуть что-то невидимое, прячущееся где-то в темноте. Стараясь сильно не шуметь, Санёль выходит в коридор и осторожно оглядывается, направляя яркий луч света по сторонам. Всё конечно же на своих местах, всё так, как и должно быть. Но он всё равно медленно проходит мимо гостиной, где всё остаётся неизменным: тёмный экран телевизора отражает смутные силуэты мебели, на столе лежит забытая им книга, подушка на диване слегка смята, но на этом всё, ничего, что могло бы привлечь его внимание. На кухне тоже ожидаемо пусто — лишь ярко-зелёный мерцающий огонёк холодильника в углу и тиканье часов, висящих на стене. Чтобы наверняка успокоится он медленно идёт вперёд, пока не оказывается перед дверью гостевой спальни, той самой, которую он отдал Майе, как только она переехала к нему. Санёль уважает её личное пространство, и никогда не заходил в её комнату без стука, даже после того, как узнал почему она вдруг стала носить длинные рукава. Он замирает у двери в её спальню, задерживает дыхание и прислушивается, надеясь, что вот-вот услышит тихое дыхание сестры за дверью, её сонное недовольное ворчание или шорох одеяла. Но ничего этого нет, ни единого звука, и тишина ощущается слишком непривычно. — Майя? — шёпотом зовёт он, но ответа нет. Никакого движения, никакого звука. Может, она просто крепко спит? Может, он зря себя накручивает? Санёль трёт лицо ладонью, пытаясь отогнать этот безосновательный страх подальше. — Как глупо, — бормочет Санёль себе под нос, выключая телефон и пряча его в карман пижамных штанов. Он уже собирается вернуться к себе, когда замечает что-то, от чего сердце в груди неприятно сжимается — полоска света под дверью ванной. Единственная комната, куда он ещё не заглядывал. Почему там так тихо? Что, если ей стало плохо ночью? Что, если пока он спал случилось что-то ужасное? Санёль чувствует, как в висках стучит пульс и не думает — просто делает шаг вперёд, затем ещё один, ускоряясь, пока почти не бежит. Его руки дрожат, когда пальцы цепляются за холодную металлическую ручку двери. Он стучит, сильнее, чем хотел, но не дожидаясь ответа, в панике дёргает ручку вниз. Дверь бесшумно открывается, легко и без сопротивления. Она даже не заперта. Прямо как в тот раз. Санёль замирает на пороге, чувствуя, как грудь сжимается в ледяном ужасе. Его дыхание перехватывает, сердце сбивается с ритма, будто пропускает несколько ударов. — Какого…? В ванной пахнет мятной пастой, душистым лимонным мылом и чем-то металлическим. Яркий свет режет глаза после полутьмы квартиры, и первое, что он видит проморгавшись, — это Майя. Она сидит на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь сжаться в комок и стать меньше. В её правой руке поблёскивает тонкое, но всё такое же опасное лезвие, а левая прижата к груди, к мокрой футболке. Мокрой и красной. Санёль не сразу понимает, что смотрит на кровь. Не сразу осознаёт, что это не просто тень, не просто жестокая игра света. Он моргает, зажмуриваясь на мгновение, но красный цвет не исчезает. Он только ярче выделяется на ткани, растекается уродливыми пятнами, капает с запястья на белый кафельный пол. Майя резко поднимает голову, и его напуганный взгляд встречается с её — расширенные от ужаса глаза, приоткрытые губы, будто она пытается что-то сказать, но не может. Она дышит тяжело и рвано, а пальцы дрожат, роняя лезвия на пол. В следующее мгновение она дёргается в сторону, словно её пронзает удар током, и прячет окровавленную руку за спину, морщась от боли. Майя вжимается в стену позади, будто хочет спрятаться от его взгляда. Но Санёль уже всё увидел. — Сан… — её голос ломкий и растерянный. Он почти не слышит её, его мысли скачут, путаясь и превращаясь в хаос. Всё вокруг будто размывается, сжимается до одной точки — тонкой полоски кожи на её руке, медленно заполняющейся алым. Он делает шаг вперёд, ещё один, боясь, что, если замедлится хоть на секунду, то опоздает. — Что ты наделала? Его голос звучит тише, чем Санёль хочет, и дрожит, словно не принадлежит ему. Он не кричит и не требует никаких объяснений, потому что не может. Он только смотрит. Смотрит на её кровь, на её лицо, бледное, как мел, и на пустой, отсутствующий взгляд. Ему страшно. До дрожи, до ломоты в пальцах. — Это не то, что ты думаешь! — голос Майи дрожит, срывается на истеричный крик, наполненный паникой. — Это… вышло случайно. Она смотрит то на него, то на брошенное на пол лезвие, и Санёль не может понять, чего именно Майя боится больше: самой ситуации, того, что он увидел её такой, или того, что кровь всё ещё не перестаёт идти. Последнее беспокоит его сильнее всего. — Дай мне посмотреть, — его голос твёрдый и низкий, но в нём больше отчаяния, чем приказа. Санёль протягивает руку, пытаясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри всё переворачивается. Он судорожно вспоминает всё, что когда-либо читал и слышал о первой помощи, но единственное, что чётко всплывает в голове, — нужно остановить кровь. — Пожалуйста, пожалуйста, только не злись на меня… — её губы дрожат, голос срывается на шёпот. Майя всхлипывает, послушно протягивая ему руку, и Санёля трясёт от того, что он видит. Шрамы, их слишком много. Однозначно, больше, чем было в последний раз. Он даже не сразу может сосчитать — сколько. Одни уже бледные, почти незаметные, другие более свежие, а поверх них — размазанные кровавые разводы. Но он заставляет себя не думать об этом сейчас, не думать о том, сколько раз она делала это раньше и как много раз он не замечал. Сейчас важен только последний порез. Ровная, зловеще глубокая линия у самого локтя, там, где проходят вены. Санёль чувствует, как что-то внутри него сжимается, будто тугая пружина, тянет живот вниз, в пустоту. Ему хочется закрыть глаза, сделать вид, что этого нет, но он не может. — Майя, скажи мне честно, — его голос звучит хрипло, почти беззвучно, — ты пыталась покончить с собой? — Н..нет! Нет, Сан, пожалуйста, послушай меня! Это… это несчастный случай! Она говорит быстро и сбивчиво, захлёбываясь собственными словами, но он почти не слышит её. Он смотрит на кровь, которая всё продолжает течь, капая на пол и превращаясь в маленькие размытые пятна. Их слишком много. Санёль резко разворачивается к шкафчику под раковиной и дёргает дверцу так, что она почти срывается с петель, и вытаскивает первое, что попадается под руку, — чистое полотенце, белое и мягкое. В этот момент он даже не думает о том, что оно будет безвозвратно испорчено. Он прижимает ткань к локтю Майи, сдавливая, как можно сильнее, возможно, даже больше, чем нужно. — Держи. Прижми покрепче и не отпускай. Ему хочется кричать, но голос звучит ровно. Он не может позволить себе паниковать. Не сейчас. — Сан! Голос Майи дрожит, срывается, но он её не слышит. Не потому, что не хочет, а потому что просто не может. Всё, что сейчас существует для него — это кровь. Её слишком много. Полотенце пропитывается прямо на глазах, ярко-красные пятна расползаются по ткани, впитываются в его пальцы, врезаются в память так, что, кажется, он никогда не сможет это забыть. — Нам нужна помощь. Он хлопает себя по карманам штанов, руки дрожат, пальцы скользят, но, наконец, он находит телефон. Экран плывёт перед глазами — слёзы застилают обзор, цифры сливаются, но он всё равно набирает номер, на автомате, не думая и не сомневаясь. — Не надо! Майя подскакивает на ноги и бросается к нему, пытаясь забрать телефон из его рук, но сил у неё почти не осталось. Она кажется вялой и измождённой, движения слабые, неуверенные, будто сама она уже не до конца осознаёт, что делает. Её плечи дрожат, а полотенце в её руках продолжает пропитываться кровью. — Сан, я ничего не пыталась сделать! Не звони! — Мэхва. Санёль сам не осознаёт, что произносит это вслух. Настоящее имя сестры срывается с его губ неожиданно и резко, словно пощёчина, застывая в воздухе между ними. Он не помнит, называл ли её так когда-нибудь раньше. Наверное, нет. Майя мгновенно оседает на пол, словно у неё подкашиваются ноги. Плач вырывается из её груди судорожными рыданиями, и она прижимает руку к себе, словно пытаясь сдержать всю боль, что скопилась внутри. Санёль в отчаянии ерошит волосы, чувствуя липкую кровь на пальцах, и слушает слишком длинные гудки на другом конце линии. — 911, что у вас случилось? Женский голос на другом конце линии звучит профессионально и спокойно, слегка отстранённо, но именно это помогает Санёлю не потерять остатки самообладания прямо сейчас. Он делает судорожный вдох, пытаясь подавить рвущийся из груди панический всхлип. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. — Это моя сестра… она… порезалась, — он едва узнаёт свой собственный голос. — Меня зовут Ким Санёль. Адрес: 231, Рэджис Авеню. Мне срочно нужна бригада скорой помощи. Он слышит, как Майя стонет, прижимая всё ещё кровоточащую руку к груди и обессиленно закрывая глаза. Господи, это он во всём виноват — не нужно было ей верить. Он не должен был разрешать ей остаться. Ему нужно было отправить её в клинику, как только он узнал, что она делает с собой. — Сэр, вы ещё там? Санёль кивает, прежде чем осознаёт, что диспетчер не может его видеть. — Да, да, я здесь. — Скорая помощь уже в пути, но вам нужно постараться остановить кровотечение. Надавите на рану. Он включает громкую связь, роняя телефон рядом, и опускается на колени перед сестрой. — Майя? Она едва реагирует на своё имя. Её глаза прикрыты, а лицо слишком бледное. Она тихо стонет, будто не понимает, где находится, и это пугает его больше всего. — Майя, открой глаза, — требует он, чувствуя, как в голос просачивается отчаяние. Она едва слышно всхлипывает, и наконец её мутный взгляд встречается с его. — Больно… Мне так больно, Санёль… Голос слабый, едва различимый. — Я здесь. Я здесь, слышишь? Санёль хватает её за руку, с силой прижимая полотенце к глубокому порезу, но оно уже насквозь мокрое от крови. Он почти не чувствует пульса под пальцами, и от этого внутри всё холодеет. Этого мало. Он лихорадочно оглядывается, хватает ещё одно полотенце, прижимает его к ране. — Чёрт… Чёрт-чёрт-чёрт… Сердце бьётся так сильно, что гул отдаётся в ушах. Он должен остановить кровь. Должен сделать хоть что-то. Но руки дрожат, а Майе всё сложнее оставаться в сознании. Санёль задыхается, чувствуя, как страх сдавливает грудь, не давая вдохнуть. Его руки дрожат, скользят по мокрой от крови ткани, но он продолжает сжимать полотенце, вдавливая его в рану, словно от этого зависит чья-то жизнь. А она и зависит. — Я не могу это остановить… — его голос срывается, становится ломким, почти детским. — Я не могу… А кровь всё льётся: тёмная, густая и липкая. Она просачивается сквозь ткань, окрашивая его ладони, несмотря на все его усилия, будто они ничего не значат. Санёль поднимает голову, его взгляд цепляется за лицо сестры. Бледное, неестественно белое, как мрамор. Глаза полузакрыты, ресницы едва дрожат, а дыхание рваное, еле слышное. — Я думаю… она умирает… Страшные слова застревают в горле, обрываются на середине, но он слышит их, произнесённые собственным голосом. Он не может поверить в них, не хочет верить. Потому что это же Майя. Его маленькая Мэй-Мэй. Её нельзя потерять. Нельзя. Но кровь, несмотря на все его усилия, растекается по полу, напоминая растущую трещину, которая с каждой секундой становится шире и глубже. — Что мне делать?! В ушах шумит гул, паника накрывает его ледяной волной. Он даже не сразу понимает, что плачет, пока не чувствует солёный привкус на губах. — Сэр, вам нужно наложить жгут. У вас есть ремень или плотная ткань? Голос диспетчера звучит спокойно, уверенно, но Санёлю кажется, что он слышит его откуда-то издалека. Жгут. Да, да, точно жгут! Он даже особо не думает, не винит себя, что не вспомнил об этом раньше — просто делает, как в тумане, подчиняясь чужим приказам, отданным спокойным голосом. — Обмотайте жгут на пару дюймов выше раны, но не слишком туго. Главное — не передавить нервы. — Не передавить нервы. Не передавить нервы. Санёль повторяет это шёпотом, словно мантру, натягивая найденный ремень от халата на её руку, завязывая и туго затягивая. Этот шёлковый халат Майе подарила мама на день рождение, она будет в ярости, когда узнает, что он его испортил. Санёль переживёт её гнев, если это будет значить, что она останется жива. Его ладони мокрые, тонкий ремень скользит, а пальцы едва слушаются. Майя тихо стонет от боли, едва слышно, а потом затихает. Он не уверен, что делает это правильно, но наконец кровь перестаёт течь. — Кажется… кажется, получилось… — его голос срывается от облегчения. — Крови больше нет… Майя следит за ним затуманенным, медленным взглядом, словно сквозь него, словно Санёль — просто призрак, мелькающий на грани угасающего сознания. Она судорожно вздыхает, её грудь то поднимается, то опадает в рваном, прерывистом ритме. — Хорошо… — голос диспетчера по-прежнему звучит ровно. — Всё правильно. Теперь нужен лёд и любая чистая ткань. Санёль резко подскакивает, почти теряя равновесие, и выбегает из комнаты, перескакивая через разбросанные по полу во время поисков подходящего жгута вещи. Он врывается на кухню, рывком открывает морозилку, цепляясь дрожащими пальцами за первые попавшиеся пакеты. Замороженные овощи и ягоды, которые они с Майей собирались использовать для пирога в выходные… Какой же это теперь имеет смысл? Какой смысл во всём, если она… Он трясёт головой, отгоняя навязчивые мысли, хватает первый попавшийся пакет, сжимает его в руке и почти падает на колени, когда спотыкается на обратном пути. Адреналин гонит его вперёд, заставляет тело двигаться быстрее, чем оно способно. — Я принёс, — выдыхает Санёль, прижимая лёд к ране. — Я это сделал, но… Его сердце замирает, когда он поднимает глаза и видит, что её веки снова сомкнулись. — Майя! — его голос срывается на крик, он хватает её лицо ладонями, хлопает по щекам, оставляя на коже кровавые отпечатки. — Открой глаза! Посмотри на меня! Она не реагирует. — Санёль, — голос диспетчера звучит теперь уже жёстче, требовательнее, — скорая помощь уже совсем близко. Поднимите её руку выше уровня сердца. При венозном кровотечении это важно. Он, не раздумывая, повинуется. Легко, осторожно поднимает её окоченевшую, испачканную в крови руку, поддерживает её, хотя она кажется такой тяжёлой… Почему она такая тяжёлая? — Я здесь, Мэй-Мэй… — шепчет он, не зная, слышит ли она его вообще. — Помощь уже в пути. Всё будет хорошо. Я обещаю. Но она больше не плачет. Не стонет. И, кажется, даже не дышит. Пугающая, страшная тишина заполняет пространство, забирается под кожу ледяными иглами. — Майя…? Его голос звучит жалобно и слабо. Санёль медленно опускает взгляд на её лицо. Оно неподвижно. А её красивые, почти чёрные глаза теперь закрыта словно во сне. Он не думал, что будет скучать по её слезам. По её голосу. По её боли. Но сейчас Санёль отдал бы всё, чтобы она закричала. Заплакала. Сжалась в страхе. Всё что угодно. Лишь бы не молчала вот так. Как мёртвая. — Нет… — шёпот вырывается у него из горла, сухой, дрожащий, почти беззвучный. Но когда он осознаёт, что её тело не двигается, не реагирует, не подаёт никаких признаков жизни, этот тихий шёпот превращается в яростный, отчаянный крик. — НЕТ! Голос срывается, заполняя комнату грубым, рваным звуком. — Не смей уходить! Только попробуй уйти! Майя, слышишь меня?! Санёль хватается за её плечи, встряхивает, пытается хоть как-то вернуть её обратно. Её голова безвольно мотается из стороны в сторону, губы чуть приоткрыты, но никакого ответа нет. — Майя! — его руки сжимают её слишком крепко, он наверняка причиняет ей боль, но ей должно быть больно, она должна реагировать, она должна хоть как-то показать, что слышит его, что ещё здесь. Но она не реагирует. Санёль на мгновение замирает. Он чувствует, как по спине пробегает холод, как сердце пропускает удар, как паника превращается в ледяную хватку, сжимающую его грудную клетку. Жизнь без Майи. Без её объятий, без её вечных попыток спрятать слёзы, без её смеха, даже если он был редким в последнее время. Одинокая, пустая и бессмысленная жизнь. — НЕТ! — он сам не узнаёт свой голос, слишком высокий, надрывный. — Майя, очнись! Очнись, давай же! ПОЖАЛУЙСТА, Майя!!! Он хлопает её по щекам, мокрым от слёз и крови, беспорядочно и отчаянно. Чувствует, как под пальцами её кожа ещё тёплая, становится всё холоднее. Где-то вдалеке диспетчер что-то говорит, наверное, пытается его успокоить, но он ничего не слышит. Только гул в ушах. Только собственный бешеный пульс, разрывающий голову. — Давай, давай, давай… — он шепчет, срываясь на хрип. — Очнись!!! Не смей уходить! Санёль резко дёргает её на себя, снова трясёт, и это, возможно, больно, но, чёрт возьми, пусть лучше будет больно, пусть лучше она закричит, чем… чем вот это. Но её тело остаётся неподвижным. Он обхватывает её руками, прижимает к себе, чувствуя, как тёплая, липкая кровь пропитывает его футболку, стекая вниз, пачкая кожу, оставляя алые разводы на лице и груди. — Пожалуйста… — его голос становится слабее. — Только не это… Она не шевелится. И Санёль боится проверить пульс, боится того, что не найдёт его. Что её сердце уже замерло. Что она уже ушла. Санёль всхлипывает, почти задыхается от собственных рыданий, подтягивает безжизненное тело сестры ближе к себе, бережно укладывает её на колени, обнимает так, словно пытается передать ей своё дыхание, свою силу, свою жизнь. И раскачивается вперёд-назад, укачивая её, как ребёнка. Как тогда, когда она была ещё совсем маленькой, когда он укладывал её спать, обещая, что защитит её от всех кошмаров. — Тсс… старший брат здесь, — шепчет он. — Всё будет хорошо. С тобой всё будет хорошо. Я здесь. Одной рукой он поддерживает её голову, другой — трясущимися пальцами заправляет растрёпанные пряди за уши, осторожно проводит большим пальцем по её скуле, стирая с неё слёзы. — Не уходи, Мэй-Мэй, — просит он умоляюще. — Пожалуйста, только не уходи… Кажется, проходит целая вечность. Санёль почти перестаёт дышать, чувствуя, как мир вокруг сжимается в тугой, липкий комок из звуков, запахов и паники. Всё сливается в один непрерывный шум — стук его сердца в ушах, глухое эхо собственных рыданий, хриплый, почти неслышный шёпот, который он бормочет, сжимая в своих руках хрупкое, неподвижное тело сестры. А потом раздаются шаги. Торопливые, уверенные, приближающиеся шаги. Он едва успевает их осознать, как на него обрушивается поток голосов — резких, чётких, переплетающихся друг с другом. — Всё в порядке, — хрипло шепчет он, не зная, слышит ли она его. — Старший брат рядом. Ты не умрёшь. Ты не... Санёль не успевает договорить — кто-то резко толкает его в сторону, оттесняя от сестры, но он не протестует. Он цепляется взглядом за её слишком неподвижное тело, лицо с красными потёками крови и за руки медиков, стремительно начинающих работу. — Она отключилась совсем недавно, — выдавливает он, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха, что они приехали слишком поздно. — Она не… она не просыпается. Одна из врачей наклоняется над Майей, оттягивая её веки вверх, и светит фонариком прямо в глаза. — Зрачки реагируют. Её напарник уже опустился рядом, открывая переносной чемоданчик с медикаментами. — Пульс слабый и нитевидный! — громко сообщает женщина-медик, вытаскивая что-то из набора для первой помощи. Ещё один мужчина, которого Санёль до этого не замечал, резко хватает его за лицо, поворачивая к себе. — Как тебя зовут, парень? Санёль моргает, замешкавшись, прежде чем сдавленно выдохнуть: — Санёль. Он пытается вывернуться из чужой хватки и снова посмотреть на сестру, но руки незнакомца крепко держат его голову, не давая ему отвернуться. — Смотри на меня, Санёль, — голос мужчины твёрдый, но в нём слышится что-то ещё, что-то очень похожее на сочувствие. Санёль его не слушает. Он смотрит, как Майю укладывают на спину, как кто-то разрезает её футболку, обнажая грудь, как блестящая жидкость выливается прямо на её кожу. Он понимает, что происходит, только когда в чьих-то руках оказывается дефибриллятор. — Остановка сердца! — резко бросает кто-то. — Анаприлин 2 мг и ставь сразу на 200 Дж. — Раз! Два! Три! Руки! Разряд! Резкий электрический импульс заставляет тело Майи дёрнуться вверх, но оно тут же снова падает вниз, безвольно, словно сломанная кукла. — Асистолия! — кричит один из медиков. Санёль вздрагивает, сжимая пальцы в кулаки. Судя по их реакции — это нехорошо. — Лидокаин 80 мг внутривенно. Разряд на 300 Дж! — Раз! Два! Три! Руки! Разряд! Майю снова подкидывает, и снова она падает. Врачи не выглядят довольными. — Не вздумай умереть мне тут, — женщина-медик опускается ниже, приближаясь к лицу Майи. — Я и не таких упрямых, как ты, спасала! — Ещё раз на 360 Дж! Раз! Два! Три! Руки! Разряд! — Что там?! — Нет пульса. — Начинаю массаж сердца! Руки медика ложатся на грудь Майи, быстрыми, сильными движениями сдавливая её, снова и снова, пытаясь заставить сердце работать. — Давай же! Твой брат здесь! Не заставляй его смотреть на твою смерть! Санёль чувствует, как ноги подкашиваются, как земля уходит из-под него после этих слов. — Добавим ещё лидокаин? — Да! 100 мг лидокаина и 300 мг амиодарона внутривенно! — Есть! — Эй-эй, не смотри. Тот же мужчина снова ловит его взгляд, мягко, но настойчиво поворачивая его голову в сторону. Он наклоняется ближе, крепко берет Санёля за плечи, привлекая его внимание. Его голос ровный, уверенный, пропитанный тем самым спокойствием, которое даёт надежду даже в самые отчаянные моменты. — Меня зовут Марк. Это твоя младшая сестра, да? Санёль нервно кивает, борясь с желанием снова посмотреть на сестру. — Слушай меня внимательно, Санёль, — продолжает Марк, глядя ему прямо в глаза. — Я могу остаться здесь с тобой или помочь ей. Что ты предпочтешь? Вопрос заставляет его застыть на секунду. В горле ком, слова не хотят выходить наружу. Он смотрит на сестру, на её белые, безжизненные губы, на тонкие пальцы, сжатые в слабые кулаки. В груди нарастает паника, но он заставляет себя говорить. — Помогите ей. Пожалуйста. Это моя младшая сестра. Не дайте ей умереть. — Хороший выбор, приятель, — кивает Марк, а его губы дрожат в намёке на ободряющую улыбку. — Мы сделаем всё возможное, чтобы ты так и остался старшим братом. Но ты не должен смотреть, понял? — Давай ещё разок! Раз! Два! Три! Руки! Разряд! Санёль отворачивается, сжимает веки, не в силах смотреть, как её тело трясётся от разрядов, как оно подскакивает на холодном кафеле, будто выброшенная на берег рыба. Глухие удары тишины сменяются голосами врачей, тревожными, быстрыми, сливающимися в неразборчивый шум. А потом становится слишком тихо. Слишком. Сердце замирает. Он открывает глаза. Электрический импульс снова пробегает по телу Майи, но оно остаётся неподвижным. Медик, сидящий рядом, тяжело выдыхает, печально качает головой и медленно убирает дефибриллятор. Женщина с сожалением поджимает губы и смотрит на часы на своём запястье, а затем произносит слова, которые Санёль не в силах осознать. — Время смерти 4:43. Санёль слышит это, но не понимает. Он смотрит на врачей, не в силах уложить сказанное в голове. — Что… — хрипло выдавливает он. Врач смотрит на него с сочувствием, но его слова остры, как лезвие, затерявшееся где-то в суматохе. — Мне очень жаль, но она уже умерла. Умерла. Майя умерла. Умерла. — Нет! Попробуйте ещё раз! — отчаянно кричит Санёль, указывая на сумку с дефибриллятором. В груди всё переворачивается, его рвёт изнутри невыносимая, раздирающая пустота. Марк качает головой, медленно вытягивает руку, словно пытаясь его успокоить. — Парень, послушай, это бесполезно… — Нет! Голос срывается, превращаясь в животный крик. Эмоции, до этого сдерживаемые, вырываются наружу ураганом. Вина, страх, ярость, абсолютная, всепоглощающая беспомощность. — Нет! Он бросается к сестре, к её холодному телу, цепляется за неё, трясёт за плечи, стараясь разбудить. — Ты не можешь умереть! — он кричит во всю силу лёгких, пытаясь перекричать неизбежное. — Не смей умирать! Вставай! Громкие слова превращаются в бормотание, судорожное, срывающееся. Он снова и снова ударяет её по груди, в отчаянной попытке заставить сердце забиться. — Раз. Два. Три, — шепчет он себе под нос, как заклинание, как молитву, надавливая на её грудь. — Раз. Два. Три. Он наклоняется, зажимает её нос, вдыхает воздух ей в рот. Ощущает вкус крови и медикаментов, но не останавливается. Снова нажимает на грудь, снова вдыхает, снова и снова, в бессмысленной, отчаянной борьбе с реальностью. — Давай… Давай же… — его голос ломается, срывается. Санёль не замечает ничего вокруг. Время словно замедляется, растворяя звуки, голоса, движение. Перед его глазами только застывшее, холодное тело сестры. Мир без неё кажется немыслимым, нелепым и пустым. В нём больше нет её тёплых объятий, нет вечерних прогулок, нет звонков с мольбами забрать её из университета. Она больше не будет жаловаться на парней, которые никак не могут понять, что ей неинтересны отношения. Больше не принесёт ему горячий мятный чай, когда он корчится от мигрени на диване. Не попытается приготовить для него что-то сложнее омлета и не спалит прихватку, стараясь удивить настоящим ужином. И больше не будет этих нежных, почти невесомых касаний, когда она, думая, что он спит, поправляет одеяло на нём. — Нет... — выдыхает Санёль, голос его срывается. Он судорожно сжимает её лицо в ладонях, в отчаянии пытаясь согреть ледяную кожу. Он не верит в Бога, но сейчас умоляет его о чуде. Он готов отдать что угодно, только бы Майя вернулась. Только бы открыла глаза. Только бы вдохнула. И она вдыхает. Тихий, едва слышный звук. Такой слабый, что сначала Санёль думает, будто ему померещилось. Но нет. Он опускается ниже, позволяет этому хрупкому дыханию коснуться его мокрой от слёз щеки, ощутить его по-настоящему. — О, Мэй-Мэй… — всхлипывает он, голос дрожит. Он торопливо прижимает пальцы к её шее, выискивая слабый, но настоящий пульс. Сердце Майи бьётся. Оно снова здесь, под его пальцами, живое. Несколько секунд тянутся как вечность, прежде чем он, наконец, убеждается в этом. — Отойди! — раздаётся чей-то голос. Врачи снова приходят в движение, быстрые, сосредоточенные. Кто-то накидывает кислородную маску на лицо Майи, кто-то ловкими движениями закрепляет бинты, кто-то что-то кричит, но смысл слов теряется в гуле эмоций. Капельницы, пульсометр, шуршание латексных перчаток. Всё это вдруг наполняет Санёля новой надеждой. Если они суетятся, если они продолжают бороться, значит, не всё потеряно. Значит, она жива. Где-то в стороне говорит Марк, его голос мягкий, почти успокаивающий: — Ты это сделал, парень. Смотри, она снова дышит. Санёль зажмуривается. На глазах снова выступают слёзы — теперь уже слёзы облегчения. Он открывает их в тот момент, когда Майя моргает, её веки дрожат, глаза мутные, непонимающие, но живые. — Вот так, милая, вот и всё, просыпайся, — говорит одна из врачей, слегка похлопывая её по щеке. И Санёль, в первый раз за весь этот кошмарный день, позволяет себе дышать свободно. — Хэй, думаю, кое-кто будет рад увидеть тебя. Женщина оборачивается, жестом подзывая его ближе. — Ей нужно оставаться в сознании. Вы должны говорить с ней. Санёль едва слышит её слова. Всё, что есть в его переполненной ужасом голове, — застывшие, покрасневшие от слёз глаза. Живые. Майя жива. Он поднимает руки, словно хочет коснуться ее лица, но не решается. А вдруг ее кожа такая же холодная, как тогда? — Мэй-Мэй? Он говорит это так тихо, что почти не слышит свой собственный голос. Он боится, что она его не услышит. — Майя, ты меня слышишь? Мне нужно, чтобы ты не спала. И вдруг — тихий звук. Едва слышный, почти неразборчивый. — Мммм. Санёль замирает, ощущая, как по груди прокатывается волна облегчения. Он, даже прислушавшись, не может разобрать, пыталась ли Майя произнести что-то определённое, и на всякий случай быстро говорит, стараясь удержать её сознание на поверхности. — Это я, Санёль. Я здесь. Врачам просто нужно, чтобы ты не засыпала, хотя бы ещё немного, — его голос дрожит, но он всеми силами пытался сохранять спокойствие, как будто одной его уверенности может хватить, чтобы удержать Майю в этом мире. Майя медленно моргает, её веки тяжело поднимаются и опускаются, как будто каждое движение даётся с невероятным усилием. Когда её глаза снова открываются, они лениво бегают по комнате, не задерживаясь ни на чём, пока, наконец, не находят его — обеспокоенное, побледневшее лицо Санёля. — Сан? — хрипит она слабо, её голос едва слышен из-за кислородной маски. Она пытается пошевелиться, но тут же болезненно стонет, когда один из врачей, наконец, находит подходящую вену и вводит иглу, закрепляя её пластырем. — Да, я здесь, — поспешно заверяет её Санёль, стараясь говорить ровно, но сам ощущает, как у него подрагивает нижняя губа. — Мне нужно, чтобы ты не спала, хотя бы немного. Мы поможем тебе, слышишь? Он поднимает руки над её дрожащим, ослабленным телом, но не решается дотронуться, боясь, что любое неосторожное прикосновение причинит ей боль. В голове мелькают тысячи мыслей, и он не знает, что делать. Не знает, как правильно себя вести. Всё, что он может — это быть здесь, рядом. Один из фельдшеров разворачивает носилки, и слаженными движениями они перекладывают Майю, которая едва реагирует на происходящее. Санёль чувствует, как его сердце сжимается от беспомощности. — Сан! — вдруг срывается с её губ тревожный звук, и он тут же бросается вперёд, склонившись к ней так близко, что чувствует тепло её дыхания, слабое, но оно есть. — Я здесь, я здесь. Я никуда не уйду, — обещает он. Время теряет очертания. Всё происходит как в замедленной съёмке. Он наблюдает, как врачи выносят её из ванной, их движения чёткие и отрепетированные, но в этом механическом порядке есть жизнь, есть надежда. Она дышит. Она слабо отвечает на его вопросы. Она здесь. Его взгляд метается по комнате: на полу валяются уже растаявшие пакеты с замороженными ягодами и насквозь пропитанные кровью полотенца. Липкие, багровые разводы на холодной плитке, на стенах, на его собственной одежде. Санёль с изумлением смотрит на свои руки, покрытые подсохшей кровью. Его дыхание сбивается, а в груди что-то сжимается. Когда он успел так испачкаться? Когда вся эта кровь оказалась на нём? Ему становится страшно, будто он только сейчас осознаёт всю опасность случившегося. Чья-то рука ложится ему на плечо, осторожно, успокаивающе. Он вздрагивает от неожиданности, и вдруг его тело сотрясает волна тошноты. Адреналин, который до этого гнал его вперёд, оставляя место только действиям, исчезает, уступая место чему-то гораздо более разрушительному. Паника, ужас, слабость — всё это наваливается разом, как гигантская волна, захлёстывая его с головой. Сорвавшись с места, он вырывается из чужой хватки, спотыкаясь, бросается к унитазу, срывает крышку и с глухим стоном выплёвывает туда весь свой ужин. Его плечи содрогаются, пальцы вцепляются в холодный фарфор, он зажмуривается, пытаясь прогнать из головы картины, которые снова и снова вспыхивают перед глазами — неподвижное тело Майи, кровавые пятна и её слабый хрип. Самое главное — она жива.