Это временно

Джастин с тяжелым вздохом сдается и после многочисленных, но увы безуспешных попыток заснуть, всё же открывает глаза. Уставившись ничего невидящим взглядом в потолок, он трёт лицо дрожащими от усталости руками и случайно попадает себе ладонью по носу, раздражаясь из-за этого ещё больше. Лекарства, которые доктор Штрауд выписала Тайлеру, очевидно, совсем не работали или же, к несчастью для Джастина, наделили его соседа одним из самых неприятных побочных эффектов — бессонницей. Тайлер, как и несколько таких же ночей до этого, уснул на жалкий и самый спокойный для Джастина за всё это время час, после чего начался настоящей кошмар: он безостановочно ворочался в кровати, взбивал подушку, поправлял одеяло и тяжело вздыхал, никак не находя себе места. Джастин понимает, что ему тяжело, ладно? Он и сам не так давно был на месте Тайлера и тоже мучился от выматывающих побочных эффектов выписанных ему антидепрессантов и нейролептиков, пока с трудом, методом проб и ошибок, доктор Штрауд не подобрала ему нужную комбинацию и, что не менее важно, дозировку. Он честно всё понимает, но это же не означает, что ему нравится не спать несколько ночей подряд. Чёрт возьми, чтобы поддерживать свой привычный всем весёлый и непринужденный вид, ему нужен нормальный, желательно восьмичасовой, сон и точно не этот жалкий обрывок в четыре часа, после которого Джастин будет чувствовать себя полуживым зомби — с туманом в голове, заторможенностью и вялым, не воспринимающим ни слова сознанием. Его собственные таблетки, которые Джастин, как обычно, принял перед сном, уже действовали: мир вокруг слегка расплывался, а мысли в голове путались, мешая ему на чём-либо по-настоящему сосредоточиться. Веки привычно налились тяжестью, с которой невозможно было бороться даже если бы он захотел, его тело начинало всё глубже и глубже проваливаться в медикаментозную полудрёму, обещающую покой и умиротворение всего через пару минут. И Джастин почти — почти — провалился в эти объятия, в это долгожданное забвение, но каждый новый звук, скрип кровати, очередной тяжкий вздох и шевеление под одеялом, вырывали его обратно, как будто насильно тянули на поверхность. Туда, где всё кажется слишком ярким, слишком острым и слишком раздражающим. Кровать рядом снова отвратительно громко скрипит, когда Тайлер в очередной раз переворачивается на бок, безуспешно ища удобную позу. Он громко вздыхает и дёргает на себя тонкое больничное одеяло, пиная его ногами в небольшом приступе ярости, когда оно путается и не поддаётся с первого раза. Тайлер, судя по доносящимся с его стороны звукам, не успокаивается на этом, начиная мять и переворачивать подушку снова и снова, будто это всё и правда могло бы ему помочь уснуть. Джастин не плохой человек. Он умеет сочувствовать и хорошо знает, насколько ужасно хотеть спать и понимать, что твой мозг решил сыграть с тобой злую шутку, просто не давая до конца расслабиться, как бы ты ни старался. Но что ещё хуже — так это иметь и возможность, и желание спать, и всё равно не получить этого. Просто, потому что рядом кто-то страдает, и ты не по своей воли страдаешь вместе с ним. Джастин стискивает зубы, не моргая разглядывая едва заметные трещинки на белоснежном потолке их общей комнаты и считая про себя до десяти. Раз. Два. Ещё один протяжный скрип, но Джастин заставляет себя не останавливаться, сжимая руки в кулаки. Три. Четыре. Пять. Новый тяжёлый вздох, больше похожий то ли на стон, то ли на всхлип, режет по и так натянутым до предела нервам, но это уже последняя капля. — Клянусь всеми известными мне Богами, Тайлер, если ты не успокоишься прямо сейчас, я придушу кого-то из нас, — стонет Джастин, его голос дрожит от ярости и изнеможения. — И мне уже всё равно кого. В ответ он слышит лишь раздражённое фырканье, будто это вина самого Джастина, что его сосед не может уснуть. Тайлер, не особенно утруждая себя тактичностью, цедит сквозь зубы: — Заткнись. Голос у него тихий и хриплый, звучащий немного не привычно, в отличии от знакомой в нем злости. Тайлер резко разворачивается на другой бок, и кровать снова жалобно скрипит под ним. Джастин выдыхает, уже раздумывая, что будет легче: нарушить обещание, данное брату, или удерживать этого саркастичного придурка, бьющегося в предсмертных конвульсиях, пока сам Джастин будет медленно, но с несвойственным ему обычно садистским наслаждением прижимать эту чертову подушку к его лицу. — Я серьёзно, — Джастин, зажмуривается на секунду и тут же широко распахивает слипающиеся глаза, чтобы хоть немного прийти в себя. — Я не спал нормально уже три ночи. Три! Он слышит, как в его голосе против воли проскальзывает жалостливая нотка, но ему совершенно не стыдно. Ни капли. Джастин готов начать умолять. Готов встать на колени и пустить скупую, трагичную слезу, если это хоть как-то поможет, и Тайлер наконец успокоится. — И что прикажешь мне делать?! — срывается Тайлер, резко садясь на кровати и ероша волосы. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в шторах, его лицо едва освещается, но и этого достаточно, чтобы Джастин увидел, насколько оно перекошено от злости и отчаяния. — Думаешь, я делаю это специально, потому что мне нравится всю ночь не спать, а?! Тайлер разводит руками, будто говорит: «Ты серьёзно? Я что, придурок по-твоему?». Его выражение лица и язык тела не совсем понятны из-за тусклого освещения и безостановочно закрывающихся глаз Джастина, но и этого в принципе хватает. — Мне абсолютно плевать почему ты это делаешь, я уже начинаю сходить с ума! — рявкает Джастин, приподнимаясь на локтях и сверля Тайлера красными от недосыпа глазами. — Мне нужно поспать, понятно тебе?! Он с размаху валится обратно на спину, театрально закрывая глаза бицепсами и мысленно моля всех известных и неизвестных богов о милости. Или хотя бы паре часов тишины. На несколько секунд, будто кто-то его всё же услышал, даже действительно становится тихо. Джастин замирает, задерживая дыхание и надеясь, что всё наконец-то будет спокойно, но не тут-то было. Его молитвы проигнорировали, впрочем, ничего нового. Тайлер снова ёрзает, и простыня сминается под ним с ужасающе громким шуршанием, как будто нарочно издеваясь. Джастин зажмуривается так сильно, что перед глазами вспыхивают огненные всполохи. — Тайлер, умоляю, я больше так не могу... — его голос срывается на отчаянную мольбу. Слёзы бессилия подступают к глазам, и Джастину кажется, что, если он не уснёт прямо сейчас, его просто разорвёт изнутри. — Я не виноват — эти сраные таблетки вообще не работают! — громким шёпотом возмущается Тайлер. Джастин стонет в голос, и уже не сдерживаясь, содрогается всем телом, стуча ногами по матрасу в приступе неконтролируемой истерики, которую Тайлер успешно игнорирует. — Штрауд мне их выписала, чтобы стало «легче», как она сказала! А мне только хуже! — продолжает он, и Джастин зажимает уши, пытаясь выключить реальность, но голос Тайлера всё равно прорывается сквозь эту преграду. — Может, они просроченные или она перепутала что-то и выписала не то! Я, блядь, чувствую себя, словно на электрическом стуле! Джастин поднимает глаза к потолку, беззвучно вопрошая: «За что мне всё это, Господи? Вселенная? Кто-нибудь?..» Может, зря он тогда подошёл к этому новенькому во дворе. Джастин можно сказать подобрал его, как маленького облезлого котёнка, дрожащего под дождём, и принёс домой, а этот «котёнок» оказался демоном. Демоном с острыми когтями, который мало того, что разорвал в клочья все его искренние порывы когда-либо ещё творить добро, так ещё и на ковёр ему нассал. Да, пожалуй, именно так он себя и чувствует сейчас. — Просроченные? Вот и отлично! — Джастин саркастически хмыкает, представляя, как тычет морду демонического котенка в испорченный ковёр и выбрасывает его обратно под проливной дождь. — Пусть у тебя ещё и диарея начнётся, чтобы уж наверняка, а то с одной бессонницей как-то скучновато, да?! Тайлер тут же взрывается, не сдерживая злости: — О, шикарно, спасибо за пожелание! — прищуривается он, тыкая в него пальцем. — А тебе я желаю обратиться к пластическому хирургу и исправить наконец нос — храпишь ты просто ужасно! — Я не храплю, а соплю! — мгновенно огрызается Джастин. Может, Люк как-то и жаловался по утрам, что не мог заснуть всю ночь из-за его храпа, но, когда расстроенный Джастин спросил, правда ли это, их старший брат сказал, что это просто громкое дыхание во сне. — Продолжай себя в этом убеждать, придурок, — фыркает Тайлер. — Засранец, — выплёвывает Джастин. Тайлер не остаётся в долгу: — Идиот. Джастин поджимает губы, но сдаваться не собирается. Это днём, он был таким всепрощающим и готов был выслушивать и терпеть не самое дружелюбное отношение Тайлера к себе, понимая его травму и все сопутствующие обстоятельства. Но прямо сейчас? Нет. — Трус, — продолжает Тайлер насмешливо. Джастин понимает, что Тайлеру и правда видимо дали не те таблетки, потому что словарным запасом и разнообразием нецензурной лексики он явно не блещет. Даже немного разочаровывает — Джастин ожидал от него большего. — Сукин сын. Может, это уже было слишком, потому что Тайлер сжимает челюсть с такой силой, что Джастин слышит стук его зубов друг о друга. — Да иди ты к чёрту! — кричит Тайлер, рискуя перебудить всех и нарваться на принудительный укол транквилизаторов. — Сам иди! — не остаётся в долгу Джастин, уже готовый и на успокоительное, если это будет значить, что он сможет поспать. — Ты правда тупой или не понимаешь?! — Тайлер уже почти шипит, видимо потеряв голос от ярости: — Давай я тебе, как для особо одарённого, повторю: Я. Не. Могу. Спать. С расстановкой и паузами проговаривает Тайлер чуть ли не по слогам. — Ну так не мешай тем, кто может! — огрызается уставший Джастин, с трудом приподнимая голову с подушки. — Имей совесть, в конце-то концов. Глаза Тайлера шокировано расширяются, и, с учётом тёмных синяков под ними и болезненно бледной кожи, он становится пугающе похожим на сбежавшего персонажа из очередного фильма Тима Бёртона. Джастин даже на секунду радуется, что у него никогда не было своей собаки, если не считать тех, за которыми он ухаживал до клиники в приюте для животных. Все уважающие себя ценители знают — в фильмах Тима Бёртона собаки долго не живут. — Совесть?! — Тайлер резко взмахивает руками, чуть не сшибая стакан с водой с тумбочки. Пластик, конечно, не разобьётся, но и в лужу утром наступать не хочется. — Именно, — отзывается Джастин, приподнимаясь и не отводя от взгляда. — Потому что знаешь, что? Он поднимает руку, останавливаясь где-то на уровне груди. — Вот тут моё невероятное терпение, достойное книги рекордов Гиннесса. Джастин облокачивается на подголовник кровати, стараясь не задеть многочисленные постеры на стене, и поднимает руку выше. — А вот тут, — продолжает он, вытягивая руку максимально вверх, — находишься ты. Он вытягивает даже мизинец, как будто это поможет точнее измерить масштаб его раздражения. — И я предупреждаю в последний раз: если ты ещё хоть раз вздохнешь, заскрипишь или зашуршишь этим долбаным одеялом, я тебя реально придушу, — Джастин говорит твёрдо и уверенно, без единого намёка на шутку. — Серьёзно. Мне уже почти снится, как я это делаю. И, поверь, если я начну, то уже не остановлюсь. Они оба замирают, обдумывая угрозу. Джастин тяжело дышит, не отрывая взгляда от Тайлера, а тот медленно моргает, видимо плохо различая его в темноте и без очков. И вдруг, совсем не вовремя, в этой повисшей между ними гробовой тишине раздаётся урчание. — Заткнись, — предупреждает его Тайлер, прижимая руку к животу. — Я ничего и не говорил, — Джастин против воли улыбается, когда со стороны Тайлера вновь повторяется этот звук. — Уже пожалел, что не доел сегодняшний ужин? В темноте их общей комнаты неожиданно для них обоих звучит глухой смешок. Сначала со стороны Тайлера, и он тут же прикрывает рот ладонью, будто стыдится этого звука. Потом уже от Джастина, который слишком устал, чтобы скрываться. Ещё мгновение и смех уже вырывается из них неконтролируемым потоком, как при нервном срыве. Что, к слову, довольно иронично, учитывая, где они находятся. Джастин хохочет, упав обратно на кровать, а Тайлер, последовав его примеру, зажимает рот руками и трясётся от судорожного, почти беззвучного смеха. Они смеются без остановки, пока дыхание не заканчивается, а горячие слёзы не выступают на глазах. Ещё какое-то время после этого они ворочаются на кроватях, изредка бросая друг в друга нелепые обзывательства, но уже без прежнего запала. Постепенно в их голосах становится больше усталости, чем веселья. Проходит всего несколько минут, прежде чем и до Тайлера доходит, что со всем этим надо что-то делать. Он с шумным, показательно тяжёлым вздохом, чтобы Джастин, не дай бог, не пропустил ни капли его недовольства, стягивает с себя бесполезное одеяло, поднимается с постели и, шлёпая босыми ногами по полу, направляется к двери. Напоследок он с грохотом хлопает ею, прежде чем исчезнуть в тёмном коридоре клиники. — Мудак... — хрипло выдыхает Джастин ему вслед, почти беззлобно. Он не сразу осознаёт, что наконец наступила благоговейная тишина. Она окутывает комнату спокойствием, ложась на Джастина тяжёлым покрывалом, придавливая его к постели. Джастин с облегчением ложится на бок и, переворачивая подушку и щекой прижимаясь к прохладной стороне, медленно выдыхает. Его тело словно безвольная масса растекается по матрасу, когда каждая мышца, до этого натянутая, как струна, наконец-то расслабляется. Веки становятся тяжелыми, и он больше не борется с этим ощущением, полностью поддаваясь ему. Все посторонние звуки стихли и ничто или точнее никто больше не тревожит его. Сознание медленно затопляет мягкая, тёплая тьма и с благодарностью Джастин позволяет себе провалиться в долгожданный, целительный сон. Завтра его ждёт ещё один чудесный день, и чтобы его выдержать, Джастину нужно хотя бы немного выспаться.

***

Сегодняшний день просто отвратительный. Хотя, может он и не входит в топ три или даже пять самых худших дней в жизни Джастина. Ведь это точно в разы лучше того дня, когда отец не только узнал, но и сам увидел, что его сын гей. Джастин никогда не забудет его, искаженное ненавистью и отвращением, лицо и, обрушавшиеся на него, удары. Или того случая в старшей школе, на вечеринке его лучшего друга, когда Джастина после пары тройки стаканов непонятной смеси, настораживающе пахнущей спиртом и персиками, вырвало прямо на парня его мечты. Дин Томас вонял рвотой и забродившими фруктами по крайней мере еще неделю, и Джастину пришлось притвориться, что он внезапно и очень сильно заболел и не может прийти в школу. А ведь Джастин начал смотреть Гарри Поттера только из-за него, но он даже был готов потерпеть наказание от отца за пропуски, лишь бы не встречаться с Дином. Или ещё того раза, когда его мама умерла — не самый лучший день. Он всё ещё помнит то утро, как назло, теплое и солнечное, и как ветер дул ему в лицо, пока он шел в школу, поспешно стирая слёзы с щёк. Впрочем, за двадцать два года у Джастина было не мало плохих дней, и у сегодняшнего набралась серьёзная конкуренция, но в топ десять он ещё вполне заслуженно может попасть. Во-первых, даже несмотря на всё то неожиданно щедрое время, которое Тайлер провёл, слоняясь по пустым коридорам, Джастин всё равно не смог выспаться. Во-вторых, оказывается Тайлер не просто так шатался по клинике ночью, он решил пойти на кухню попить воды, как в каком-то клишированном фильме. Вот только вместо изменяющей ему жены он застал там совсем другую парочку. Джастин даже не стал спрашивать у него подробностей, хотя ему и хотелось. В-третьих, у Одри прошлой ночью был срыв. Опять. И теперь она снова ходит в своём ядовито-розовом костюме, будто специально заставляя всех отводить взгляд. Джастину физически больно на неё смотреть, но он всё равно посмотрел и даже улыбнулся, пытаясь дать ей понять, что не осуждает её даже если он слышал слухи, будто Одри съела почти целую пачку сливочного масла. Это, конечно, не самое ужасное в её послужном списке, но и гордиться здесь нечем. В-четвертых, Джастин с самого утра был на нервах, чувствуя, как в внутри всё сжимается в тугой узел, а пальцы холодеют от страха, пока он пытается отвлечься, вводя пароль и блокирую телефон снова и снова, в надежде получить сообщение. Джастин был в Вудхейвене дольше всех остальных. Ну, кроме Виктора, конечно. И он давно привык и к расписанию, и к постоянному контролю персонала, и к тому, что теперь вся его личная жизнь укладывается в пару часов в день, когда им выдают телефоны. Нельзя сказать, что его это полностью устраивает, или что ему нравится обманывать человека, который за всё это время стал ему по-настоящему дорог, но и рассказать ему всё кажется слишком личным. Он познакомился со своим парнем, Тео, ещё до клиники, в каком-то приложении для знакомств. Самое смешное, что Джастин вообще не собирался ни с кем там говорить. Он тогда мучился от бессонницы и просто пытался отвлечься, уставившись в экран телефона красными глазами. В то время Джастин уже почти перестал есть, всё чаще ловя на себе полные тревоги взгляды братьев, не выходил из дома, и уж точно даже не надеялся, что у него впереди есть ещё что-то, кроме спрятанных в шкафчике с носками таблеток, которые он тщательно собирал для своего плана. И вот — неожиданно всплывшее на экране сообщение из приложения, в котором он забыл, что когда-то зарегистрировался. Джастин отвлёкся от просмотра многочисленных видео с котятами, нажимая на уведомление и открывая переписку: «Привет, тоже не спишь?» Джастин сначала хотел проигнорировать вопрос. Серьёзно? Можно ли было начать разговор более банально, разве что ему написали бы: «как дела?» Раздраженно фыркнув, Джастин уже потянулся закрыть окно чата, но вместо этого почему-то нажал на клавиатуру. «Не по своему желанию. А ты?» Ему ведь скучно и делать всё равно нечего, так почему бы и нет? Ответ пришёл сразу. «У меня тяжелый случай прокрастинации. Приятно познакомиться, я Тео!» С этого всё и началось: у Джастина болела голова, экран светил в глаза слишком ярко, а Тео начал знакомство словно им было по тринадцать. Но они переписывались всю ночь, сначала аккуратно, почти формально расспрашивая друг друга про увлечения, цели в жизни и мечты. Затем они перешли к обсуждению фильмов и музыки, что больше понравилось Джастину, чем объяснять незнакомцу почему он предпочитает проводить всё своё свободное время в приюте для животных вместо того, чтобы сосредоточиться на учебе и получении настоящей профессии. Несмотря на первое не самое приятное впечатление, оказавшееся ошибочным, Тео был неожиданно умным, искренним и потрясающим. С каждым новым предложением Джастин всё четче видел в нём что-то своё, будто они говорили на одном языке, смотрели на мир в одном направлении и чувствовали его одинаково. Он не помнил, когда в последний раз ему было так спокойно просто от чьих-то непрекращающихся сообщений. Через пару недель постоянных переписок они начали созваниваться — первый звонок был ужасен. Джастина трясло, как перед экзаменом, к которому он не готовился, сердце колотилось от страха, а голос то предательски срывался на писк, то грубел до странно звучащего хрипа, будто у него вдруг снова начался переходный возраст. — Привет? — начал Тео полувопросительно, когда Джастин с третьей попытки всё же принял его звонок, дрожащими пальцами проведя по экрану. — О, ты звучишь как настоящий человек, это уже хороший знак. Знаешь, после всех наших разговоров про восстание машин и технологический кризис, я ожидал худшего, — затараторил Джастин, чувствуя себя полным идиотом и спеша исправить положение. — В смысле у тебя красивый голос. Черт возьми, я имел в виду не это. Хотя у тебя, конечно же, красивый голос и всё такое, но я хотел сказать не это. Джастин провел ладонью по лбу, стирая пот и закусывая губу, пока на другом конце линии царила тишина. — Не так я хотел начать наш первый разговор. Забудь, всё, что я только что тут наговорил, — Джастин глубоко вздохнул, беря себя в руки, и попытался снова. — Привет. И вместо того, чтобы понять, насколько Джастин, несмотря на всю его показную браваду, неловкий и странный, и сбросить звонок, как уже случалось однажды — Тео почему-то остался. Он позволил ему договорить и громко засмеялся, а Джастин с облегчением подхватил этот смех, впервые за долгое время, чувствуя искреннюю радость. Может он нашёл наконец правильного человека? Они продолжали переписываться, болтая ночи напролёт ни о чём и обо всём сразу. Созванивались каждую свободную минуту и подшучивали друг над другом. И всё это — не видя лиц и не зная, что у одного из них скоро очередной экзамен, а у другого — план о том, как покончить с собой. С видеозвонками всё было немного сложнее. Тео отчаянно хотел увидеть его не только на фотографиях, которыми Джастин его постоянно снабжал, но и в реальности, насколько это возможно через экран. А сам Джастин всё время отнекивался от этой идеи, каждый раз находя новую причину, почему они не могут этого сделать сегодня: старая камера, слишком тусклый свет, из-за погоды отключили свет и его телефон скоро разрядится. В общем что угодно лишь бы не показывать себя, и Тео сильно не настаивал, принимая, что Джастин иногда присылал ему свои фото — со скорченными смешными рожицами и дурацкими комментариями вроде «тут я после кофе, который мне не нужен, но я его всё равно пью» или «моё лицо утром в Понедельник, не суди строго». Тео больше не предлагал им созвониться по видео, отчего Джастин только чувствовал себя виноватым всё больше и больше. И в какой-то момент он сдался и, ничего не говоря, просто нажал на кнопку. Экран замигал, несколько секунд кажется бесконечного ожидания и вот он. Его Тео. Настоящий и безумно красивый, почти нереальный по ту сторону экрана. Его немного растрёпанные волосы легкими волнами падали на лоб, почти закрывая глаза, отчего Тео то и дело хмурился и очаровательно сдувал мешающую чёлку в сторону. Светлая кожа с лёгким румянцем на щеках, то ли из-за волнения, то ли из-за теплой одежды, которую он надел: чёрный ворот водолазки выглядывал из-под светло бежевого, объёмного свитера крупной вязки. Но больше всего Джастину запомнился внимательный взгляд карих глаз, от которого у него в груди что-то дрогнуло. Всё в Тео — и теплый свет от настольной лампы, и приглушённый шум его соседей на фоне, и даже чашка, которую он держал в руках — делало его таким милым и домашним. Джастину на миг показалось, что стоит лишь руку протянуть и он сможет заправить выбившуюся прядь ему за ухо, провести большим пальцем по щеке, считая родинки, и поцеловать пухлые губы. Лишь на миг, ему показалось, что он сидит не в своей темной комнате, уставившись в экран телефона широко распахнутыми глазами, а в какой-то совершенно другой реальности, где всё спокойно, тепло и никто не считает таблетки, спрятанные в шкафу, которых с каждым днём становится только больше. Сам Джастин выглядел как человек, только что с трудом вылезший из постели после долгой ночи, полной беспокойных мыслей. Старая растянутая футболка, ещё и мятая, тёмные круги под глазами и торчащие в разные стороны волосы, которые он всё собирался заплести в дреды, а сейчас попытался собрать в хвост, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Джастин так долго откладывал этот звонок и так долго собирался с силами, чтобы решиться на него, что совсем забыл о том, как он будет выглядеть и сейчас, глядя на идеального Тео, чувствовал себя неуместно. И всё равно Тео смотрел на него так, будто не мог насмотреться. Джастин кое-как завязал волосы и неловко дёрнул плечом, стараясь не смотреть на себя в маленьком квадратике внизу экрана. Он судорожно придумывал что сказать и как оправдаться за свой внешний вид, и тут Тео заговорил: — Tu es magnifique, — сказал он просто. Голос его был тихим и мягким, с лёгким французским акцентом, от которой у Джастина невольно задрожали пальцы. — Vraiment. Tellement beau que ça fait mal aux yeux, — проговорил Тео, глядя прямо на него. Джастин недоумённо моргнул. Не то чтобы Тео до этого не говорил с ним на французском, но его словарный запас всё еще был ужасно невпечатляющим. Даже изо всех сил напрягая память и вспоминая все уроки французского в школе и их разговоры, он смог понять лишь «тю э...» и на этом всё. Остальное звучало неоспоримо красиво и мелодично, но всё же напоминало набор звуков, а не связное предложение. Он смущённо усмехнулся и пробормотал, пытаясь угадать смысл сказанного: — У меня всё отлично, спасибо, что спросил? Тео отставил чашку в сторону, прикрывая лицо руками, и засмеялся. — Я сказал: ты великолепен. Он произнёс это так, будто это должно быть очевидно. Как будто Тео не первый человек, который это говорит, и он просто повторяет то, что Джастин и так должен был бы знать о себе. — Такой красивый, что аж больно смотреть. Джастин замер, от этих слов в нём будто вспыхнули горячие искры, посылающие по всему телу тепло, а быстро-быстро колотящееся сердце, внезапно став слишком большим и тесным для груди, ухнуло куда-то в живот. Его обычно было не заткнуть, но сейчас он так глупо открывал и закрывал рот, не в силах ничего сказать. Что вообще можно на это ответить? Как правильно отвечать на такие комплименты? Спасибо? Ты тоже ничего? — Ты странный, — фыркнул Джастин, сбитый с толку. — Я выгляжу так, будто у меня похмелье. — Peut-être, — усмехнулся Тео и сделал глоток из кружки. — Но разве я не могу сделать комплимент, если ты мне нравишься? Спокойно спросил Тео, чуть наклонив голову. Джастин решил с ним не спорить, закатывая глаза и улыбаясь в ответ. Он почувствовал себя немного увереннее и, закинув руки за голову, кивнул: — Если тебе так хочется: я правда ничего не пойму без перевода, но, чёрт возьми... скажи что-нибудь ещё на французском, — наигранно хрипло выдохнул он, наслаждаясь видом на красивую шею Тео, когда он запрокинул голову назад, смеясь. После этого звонка между ними что-то изменилось: их разговоры стали откровеннее, взгляды дольше, а прощания тяжелее. Джастин так долго сопротивлялся, только чтобы потом ждать этих звонков весь день, то и дело с нетерпением поглядывая на часы. Он мог весь день молчать, игнорируя ещё оставшихся у него друзей и даже братьев, потому что только с Тео он не чувствовал себя жалким и сломанным. Для Тео он не был разочарованием или обузой. С Тео ему не приходилось оправдываться или скрываться, он мог рассказать ему почти всё: и о том, как прошёл его день, и о своем жестоком отце, и о первых неудачных отношениях. Почти всё. Джастин, сколько бы раз не собирался, так и не рассказал ему ни о тяжести, которая не покидала его груди, ни о мрачных мыслях, ни о таблетках, которых наконец стало достаточно для воплощения его страшного плана в жизнь. Они часто мечтали вслух о том, как встретятся вживую, как смогут наконец обняться и просто побыть рядом, не разделенные расстоянием. Джастин больше всего на свете желал, чтобы этот день наступил, как можно скорее, и одновременно с этим ужасно боялся, что так и будет. Несмотря на близость и образовавшееся между ними доверие, он боялся сказать или сделать что-то не так и разочаровать своего парня, также как и всех остальных. Пусть Тео знал и видел чуть больше улыбчивой версии Джастина с вечно хорошим настроением, но он всё ещё не знал всей правды. Не знал почему Джастин внезапно пропал, а после ещё долго отказывался включать камеру, говоря, что плохо выглядит. Не знал почему ему вдруг срочно пришлось отправиться в поездку, в которой у него не будет связи, разве что несколько часов в сутки утром и вечером. И не знал, что в один из тех дней, пока он сам ни о чем не подозревая гулял с друзьями или эстетично сидел у окна в кофейне, читая книгу, врачи боролись за жизнь его парня, который наконец опустошил свою заначку. Джастин до сих пор не может ему признаться в том, что сделал с собой. Иногда, особенно сильно вдохновленный успешно прошедшей сессией с Доктором Штрауд он печатает самое длинное сообщение в своей жизни только для того, чтобы стереть его, как и множество таких же до этого. Для Джастина всё кажется слишком личным. Слишком уродливым. Слишком реальным. Поэтому изо дня в день, вот уже несколько месяцев, он продолжает притворяться, скармливая Тео частички правды и чувствуя себя при этом ужасно виноватым. Тео всего этого не заслужил. Но Джастин эгоистично не хочет его терять и продолжает писать лёгкие, почти беззаботные сообщения, шутить и присылать ему мемы со смешными котами. Он спрашивает Тео о том, как прошел его день в университете, и, как и раньше обсуждает с ним фильмы и строит планы на будущее. Джастин мечтает встретиться с ним. Правда мечтает. Иногда он подолгу лежит без сна, представляя, как увидит широко улыбающегося Тео в далеке, как он будет махать ему пробираясь через толпу, и как сам Джастин застынет на мгновение, не веря, что это правда, как быстрым шагом направиться к нему и как крепко обнимет, вдыхая запах его парфюма. Джастин прокручивает эту сцену у себя в голове с того момента как их взгляды встречаются и заканчивая объятиями снова и снова, и все же каждый раз, когда его фантазия становится слишком реальной он распахивает глаза, потому что уверен в одном: каким бы человеком Тео его не представлял — он не сможет соответствовать. Но сегодня Джастин ожидает совсем других гостей не менее, а то и более важных. Он не видел своих братьев уже несколько месяцев, которые он провел в клинике в далеке от дома и семьи. И если Люк, его младший брат, неизменно пишет ему и звонит с завидной регулярностью, то Трей даёт о себе знать одним и тем же неизменным сообщением: как ты? Джастин каждый день открывает их переписку с одной и той же фразой с замиранием сердца, всё еще надеясь, что однажды в этом сообщении появится хотя бы ещё одно слово, хоть намёк на прежнюю близость. В отличии от их отца, которому никогда и дело не было до Джастина, Трей не наказывал его своим молчанием, он просто не знал, что сказать. С тех пор как он нашёл Джастина — бессознательного и бледного, с полузакрытыми глазами и слюной, стекающей по подбородку, посреди разбросанных по полу таблеток, они говорили от силы лишь пару раз. Джастин всегда знал, что он трус. Отец не боялся ему об этом напомнить и расписать в красочных выражениях все его ошибки и промахи. И Джастин даже поначалу пытался доказать ему и всем остальным, что это не так и все же в конце концов всё оказалось правдой. Джастин любит защищаться смехом и шутками, но на самом деле даже приняв решение он не смог довести дело до логического конца, испугавшись. Он всё ещё помнит, как его старший и сильный брат плакал, заставляя его выплевывать таблетки, которые Джастин с таким трудом заставил себя проглотить. Трей тряс его за плечи и бил по щекам, заставляя прийти в себя, а когда Джастин попытался отмахнуться, он схватил его за челюсть, больно стискивая пальцы, так сильно, что остались синяки, и склоняя его над унитазом: — Блюй, сукин ты сын! — кричал он надрывно, одной рукой удерживая Джастина в вертикальном положении, а другой уже открывая ему рот и давя на основание языка. — Не смей! Не вздумай умирать, слышишь, мать твою?! Его крики, полные отчаяния, до сих пор преследовали Джастина. Они приходили в ночи, пробираясь в самые страшные кошмары, и звучали в моменты тишины, пугая его до дрожи. Он не знал, на что рассчитывал, запираясь в ванной и высыпая в ладонь таблетки, но уж точно не собирался выживать. Джастин надеялся, что закроет глаза, ляжет на прохладный кафельный пол и все его проблемы словно по щелчку пальцев исчезнут. Взмах волшебной палочки, пуф и всё будет хорошо. Да, его братья немного погорюют, похоронят на кладбище рядом с мамой и Люк будет приносить букеты полевых цветы на могилу и ему тоже. Но он не думал, что очнётся в реанимации с капельницей в своей вене и братом, сидящим на неудобном пластиковом стуле около его постели. Трей ничего не говорил, только устало наблюдал за тем, как Джастин медленно открывает глаза, скользя рассеянным взглядом вокруг. Джастин не был уверен, существуют ли какие-то определённые правила или, может, пособия для неудавшихся самоубийц по общению с явно огорчёнными родственниками и близкими, но чем дольше Трей молчал, тем больше Джастин нервничал, испытывая мучительную смесь стыда и ужаса. Он попытался вести себя как обычно и разрядить накалившуюся обстановку больничной палаты шуткой, припомнив брату его же слова, и намекнув, что если сам Джастин — сукин сын, то логически рассуждая, и он тоже, но Трей молчал. Все те долгие дни, что Джастин провёл в больнице, дожидаясь, пока остатки проглоченных им лекарств выйдут из организма, а его обязательные семьдесят два часа наблюдения за самоубийцами закончатся, Люка не пускали к нему, а Трей так и не сказал ни слова. Ни одного. Джастин чувствовал себя таким одиноким и несчастным. Он никогда не думал, что будет скучать по его ворчанию или надоедливой болтовне Люка, но он скучал. Трей ночевал вместе с ним в палате и уходил только во время обязательного прихода психолога или чтобы поесть. Он дождался подтверждения от врача, что Джастин физически здоров и что его можно выписать с обязательной последующей терапией и наблюдением у психиатра, а потом просто ушёл. Он даже не дождался Джастина, жалобно зовущего его по имени и умоляющего остановиться, пока он обувал принесенные братом кеды. Поняв, что Трей может уйти без него и они так и не поговорят о том, что случилось Джастин просто запихнул длинные шнурки вовнутрь, решив не тратить время зря и выскочил в больничный коридор. — Стой! Пожалуйста! Пожалуйста, Трей, прости меня! — кричал Джастин на бегу, перепрыгивая через ступеньки, чтобы не упустить брата из виду. — Только не уходи! Не уходи! Трей замер на секунду, словно размышляя, но этого было достаточно, чтобы Джастин заметил, что он услышал его. Что, может быть, он тоже хочет остаться. Но Трей даже не обернулся, прежде чем выйти за дверь. Джастин знал, что это не какое-то жестокое наказание. Его первый психолог подтвердил, что Трей не пытается таким изощренным способом сделать ему больно, не мстит за пережитый страх и ужас тех дней молчанием и холодной отстранённостью. Это не месть. Это, по словам врача, его собственный способ справиться со случившимся, и Джастину стоит сосредоточиться на себе и своём выздоровлении. И всё же, самостоятельно вернувшись домой, Джастин не мог не попытаться снова перед ним извиниться. Трей даже не смотрел на него. Он проходил мимо, не замедляя шага и не глядя в его сторону, как будто Джастина там и вовсе не было. Но он всё равно осторожно, почти шёпотом, снова и снова повторял: «Прости». Но ответа не последовало. Ни взгляда, ни вздоха, ни даже раздражённого «отстань». Только глухие шаги, звучащие всё дальше по коридору, подальше от него. Люк неловко следовал за братьями, пытаясь разговорить их и помирить: «пожалуйста, мне страшно, поговорите друг с другом?», «он ведь и правда так старается», «я знаю, знаю, что ты волновался…» — но каждый раз его голос затихал под тяжестью их молчания. Люк не понимал, насколько всё было плохо, когда Трей вернулся домой. Не знал, каково им было сидеть в одной палате три дня в гнетущей тишине, вспоминая тот кошмар. Люк и не мог знать, его не было в тот день дома, и Трей и Джастин оба негласно согласились, что это было только к лучшему. Джастин бы возненавидел себя ещё больше, чем сейчас, если бы это Люк, его милый, такой добрый и ласковый младший брат был тем, кто нашел его. Джастин придушил бы себя больничным одеялом лишь бы не видеть, как детство исчезло из его глаз. Впрочем, даже если он не был там лично и не видел Джастина захлёбывающегося рвотой, пока Трей отпаивает его водой, ожидая скорую помощь, он всё равно обо всем догадывался. Ему все равно снились кошмары, после которых он робка стуча в дверь, пробирался в спальню Джастина и забирался к нему в постель только для того, чтобы проверить, что он всё еще дышит. Джастин самолично обрек его на это. После больницы Джастин старался быть с братьями почаще, что было довольно легко сделать, учитывая, что не один из них не желал выпускать его из поля зрения. Они спрятали все ножи в доме, сняли замки с дверей и даже на прогулке, один из них всегда шел рядом, отрезая ему путь к дороге, будто Джастин мог неожиданно броситься под колеса ехавшего мимо грузовика. Джастину очень хотелось пошутить, что это не в его стиле и асфальтной дороге он предпочел бы кафель, но каждый раз, прежде чем слова срывались с языка он себя останавливал, понимая, что ещё не время для таких шуток. И всё же, несмотря, на то, что они были почти неразлучны, Трей всё ещё его игнорировал, общаясь только с Люком, который теперь только расстроенно вздыхал, переводя взгляд с одного брата на другого. Джастин пытался снова и снова, меняя тактики и подходы, но получилось у него всего один раз, когда Джастин, заламывая руки в отчаянной мольбе о прощении, сам предложил Трею вариант лечь в клинику. Он не знал, чего боится больше, что Трей опять промолчит или что наконец заговорит и согласится. — Я могу… если ты хочешь. Я могу это сделать. Обещаю, я сделаю всё, что ты скажешь. И Трей, кажется, выдохнул в тот момент, наконец замечая Джастина посреди их гостиной и поднимая на него взгляд. Джастину пришлось поклясться, что он сделает что угодно, чтобы ему стало лучше: вытерпит все сеансы с психологом, без возражений примет любые назначенные лекарства и никогда, никогда больше, не попытается себе навредить. И всё это только, чтобы Трей взглянул на него как раньше и наконец заговорил с ним. По-настоящему заговорил. Поэтому сегодня Джастин просыпается даже раньше обычного. И если в другие дни он встает за час до общего подъёма, чтобы пройтись по лесу, побить деревья и покричать, то сегодня он распахивает глаза ещё в кромешной темноте, пока в коридорах стоит тишина. Где-то рядом, на своей кровати, Тайлер наконец спит, если это вообще можно назвать сном. Его тело напряжено, пальцы сжаты в кулак даже во сне, а лицо будто застыло в немой борьбе. Джастин с трудом дожидается первых лучей солнца, чтобы начать ещё один новый день, и он собирается сделать его пусть не чудесным, но хоть бы нормальным. Может, если повезёт — на грани с хорошим. Сегодня он должен постараться, как следует. Джастин борется с мелочным желанием скрипнуть кроватью или хлопнуть дверью, чтобы отомстить Тайлеру за бессонные ночи и тихо выскальзывает из их комнаты, направляясь в сторону ванной. Он слишком много думает о предстоящем дне, стараясь идти тихо, и даже не обращает внимания на парня, жутковато стоящего в коридоре в такой ранний час. Он почти врезается в него, вовремя успевая затормозить, и приглядывается, узнавая его лишь по силуэту и по тому, как чуть склонилась в сторону его голова. Приветливо махнув ему рукой, Джастин обходит его по широкой дуге. Береженого и Бог бережет. Если это означает, что Дерек не решит однажды ночью выковырять ему глаза пластикой ложкой, Джастин готов снова стать верующим. — Утро, Дерек? — говорит он пусть и тихо, но бодро, словно не было в этом ничего странного — стоять в пять утра в пустом коридоре и смотреть в стену. Дерек молчит, отводя безэмоциональный взгляд от стены и переводя его на Джастина. Он даже не моргает, смотря будто сквозь и пытаясь разглядеть что-то далекое и невидимое другим. Джастин, поддавшись тревоге, оборачивается, чувствуя пробежавший по спине холодок и почти ожидая там увидеть что-то. Или кого-то. Но, конечно же, коридор всё ещё пуст, а они с Дереком здесь одни. — Слушай, а тебе не опасно находиться на солнце? Он указывает на окно, где уже виднеется, поднимающееся над горизонтом, яркое солнце, и приподнимает брови. Дерек не двигается и, кажется, даже не дышит. Джастин показательно пожимает плечами, мол, делай как хочешь, если ты всё-таки вампир, как ты говоришь — не мне потом твой пепел убирать. Он идёт дальше, не оборачиваясь, но на всякий случай бормоча себе под нос строчку молитвы, единственное, что он запомнил за несколько лет воскресной школы. Они с Дереком оказываются не единственными, кто уже не спит. У самой двери в ванную сидит Кейт, и Джастину хочется побиться головой об стену. Ну сколько можно то? Неужели он вообще не сможет побыть в одиночестве сегодня? Кейт сидит на полу босиком, в растянутой футболке с выцветшими буквами “EVERYTHING IS FINE” и раскачивается вперёд-назад. В руках она сжимает край старого одеяла, который ей видимо привезли из дома, непонятного цвета, с пятнами и зашитыми кое-как дырочками, будто оно пережило не один год. Она прижимает его к груди, словно защищаясь, и бормочет одними губами, еле слышно: — Всё ненастоящее… Они думают, я не знаю, но я всё давно поняла… Всё неправда… Обман… обман… обман… Джастин видит, как её широко распахнутые глаза бегают туда-сюда, и чувствует к бедной девушки столько сочувствия. Насколько тяжело, наверное, не доверять самой себе? Кейт, также как и Дерек, не обращает на него внимания и прислушивается к тишине. — Мы не должны ничего говорить им, мы ничего не скажем… Или они узнают … Они узнают, что я знаю. Но я не скажу. Я не скажу, иначе они услышат… они придут… Они слышат мысли — сквозь провода… через пол… через воду… Внезапно она резко поднимает голову и смотрит прямо на Джастина. Прижимая указательный палец к губам и издавая тихое шипение, видимо призванное убедить его молчать. — Ты ведь тоже слышишь их? Ты тоже знаешь правду? — Прости, Кейти, но нет, — отвечает Джастин мягко. — Почему ты не спишь? Еще слишком рано. Кейт разочарованно прикрывает глаза, продолжая покачиваться. — Потому что они там… Они знают, когда я одна… Я слышала, их голоса ночью. Сара сказала сквозняк... нет... нет… Я знаю, что это не правда… Я чувствую… чувствую, когда они рядом. Джастин присаживается рядом с ней на корточки, осторожно поправляет одеяло на её плечах и стараясь говорить спокойно, почти шёпотом: — Я проверю всё в твоей комнате, чтобы ты смогла поспать. Мы вместе поищем эти голоса, хорошо? — обещает Джастин. — Как только умоюсь, мы всё осмотрим. Всё, что скажешь: двери, окна, даже потолки. Никто тебя не тронет. Кейт на секунду замирает, обдумывая его слова, и медленно кивает. — Пропустишь меня, если пообещаю не шуметь? Кейт снова кивает, в этот раз увереннее, и отползает в сторону, удерживая одеяло на плечах. Джастин осторожно проходит мимо, стараясь не задеть его край, раскинутый вокруг неё. Наконец, он оказывается у раковины, наслаждаясь таким редким для этого места одиночеством. Вода шумит, ударяясь о гладкую поверхность бурным потоком, и Джастину приходится присесть, чтобы увидеть свое лицо в небольшом зеркальце на стене. В отражении, немного испачканным чьей-то зубной пастой и высохшими каплями воды, он замечает уставшее лицо, тени под глазами и плотно стиснутые губы. Он пытается улыбнуться, но получается только кривоватая гримаса, которой он никого здесь не обманет. Он набирает в ладони холодной воды и плещет себе в лицо, пытаясь таким образом избавится от остатков сна и тревожных мыслей одновременно. Сегодня всё должно быть идеально — он не может всё испортить, только не сегодня. Джастин всё утро пытается вести себя как обычно — весело и непринуждённо. Он, как и каждый день до этого, подкалывает Тайлера, шутит с Майей и старается никак не выдать своих настоящих чувств, но, несмотря на все его попытки, внутри всё сводит от тревоги, отчего Джастину то и дело хочется в туалет. И когда на экране телефона, выданного им утром, наконец появляется короткое сообщение от Люка — “Мы почти приехали” — Джастина будто ударяет разрядом тока. Он чуть не роняет телефон из рук, вскакивая со своего места и спеша в их с Тайлером комнату. Он откапывает в своих вещах самую чистую футболку, хотя та уже немного потеряла цвет от слишком частых стирок, и безуспешно разглаживает заломы рукой, решая всё же погладить её позже. После поиска Сары по всей клинике и уговоров доверить ему утюг: “клянусь мне всего на минутку, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…” он придирчиво оглядывает себя в зеркале, поправляя волосы и проверяя дыхание. Он слегка морщится и, бросив взгляд на время, решает почистить зубы. Потом ещё раз — просто чтобы занять руки. Джастин даже моет кроссовки в раковине, стоя в одних, белоснежных, носках на холодном полу и ловя на себе насмешливый взгляд Майи, остановившейся в дверях. — Ни слова, — предупреждает он её, поднимая кроссовок к свету и проверяя, идеально ли вычищена подошва. — Мы не говорим о наших старших братьях, помнишь, Мэй-Мэй? Хмыкает Джастин, выключая воду и оборачиваясь к ней. Они заключили этот небольшой договор ещё в первую неделю пребывания Майи в Вудхейвене, когда Джастин на пробу задал ей пару не очень тактичных вопросов о том, кто тот симпатяга, приезжающий практически каждый день на своём блестящем мотоцикле с развевающимися волосами, словно из очень дорогой рекламы парфюма. У них тогда случился не особо приятный разговор на повышенных тонах, во время которого Майя бросила в Джастина забытый кем-то не осторожным настоящий стеклянный стакан, что было редкостью для этого места, оставив этим маленький, едва заметный шрам на его плече и создав тем самым крепкую дружбу, какая только может быть у депрессивного гея и тревожной лесбиянки. На лице Майи мелькает лёгкое сожаление, а взгляд скользит к его плечу, где под рукавом просторной футболки скрыт крошечный шрам. Она, кажется, тоже вспоминает тот день, но долго по этому поводу не грустит, показательно закрывая рот и показывая ему фак. — Разве тебе не нужно быть с Одри? — спрашивает Джастин. — Держать её за руку и всё-такое? — И всё-такое, — передразнивает его Майя, фыркая. — Я могу оставить тебя сходить с ума одного, если ты еще не всю воду в клинике потратил. Джастин не обращает внимания на её слова, стряхивая оставшиеся капли с влажных кроссовок и обуваясь. Голос её звучит слегка насмешливо, но в нём слышится усталость, которую она даже не пытается скрыть. — И хватит так лыбиться, ты меня пугаешь. — Ты же знаешь, что я всегда говорю: улыбайся — порадуешь друзей и позлишь врагов, — отвечает Джастин, чувствуя, как начинают болеть мышцы лица. Он даже и не замечал, что улыбался всё это время, настолько привык к этому, что даже наедине с собой всё труднее было оставаться настоящим. — Ну со мной-то ты хоть можешь вести себя нормально? — бросает Майя, указывая на него. — Тем более в этом просто нет смысла, я ведь и так всё вижу. Она не повышает голос, но Джастин всё равно слышит в нем упрёк и напрягается. — Не понимаю о чём ты. Майя закатывает глаза с таким выражением лица, будто он только что заявил, что Земля плоская, не меньше. Она недовольно хмыкает, всем своим видом давая понять, что это полный бред, и показательно разворачивается к выходу. Джастин знает, что она собирается пойти поискать Одри, чтобы вместе прятаться от наверняка собирающегося навестить её брата. Джастин, ожидая, что на этом их разговор закончен, следует за ней. Но прежде, чем исчезнуть в коридорах клиники, Майя сжимает его запястье, останавливая. Её руки тёплые, почти горячие, а само прикосновение пусть и уверенное, но в тоже самое время лёгкое и ненавязчивое, не призванное его задержать, а лишь показать свою поддержку. Майя заглядывает ему в глаза, понимающе улыбаясь, будто точно знает, о чём он думает. — Всё будет хорошо, — говорит она тихо, с нажимом на каждое слово. Коридор, посреди которого они остановились, уже не так пуст, как это было сегодня утром, и тут и там слышатся голоса других пациентов. Джастин чувствует себя немного некомфортно, трусливо желая вернуться в ванную, где никто кроме Майи не увидит его слабости, но не может пошевелиться, сжимая руку подруги в ответ. Он перестаёт улыбаться на мгновение, показывая Майе своё настоящее, напуганное лицо. — Думаешь? — он прикусывает губу, как будто пытается сдержать то, чего не должен сказать, и отводит взгляд в сторону. — Я ведь не… — Уверена, — перебивает его Майя твёрдо. Она осторожно поворачивает его голову к себе, не позволяя спрятаться. — Давай же, поверь наконец умному человеку, я знаю, что говорю. — Майя, ты же знаешь, почему я не могу этого сделать. Я не могу просто взять и поверить, что ничего не испорчу и не скажу лишнего. — Я знаю, но тебе не нужно верить этому, — она постукивает по его лбу и указывает на себя. — Только мне. Майя подмигивает, стараясь сделать момент легче. Тот, кто не знает её, может подумать, что она дурачится, но Джастин видит: за всеми её словами прячется нежность и забота, та, которую она слишком смущается показать без иронии. Джастин устало трет глаза свободной ладонью, решая поддержать её настрой и переводя всё в шутку, он не хочет и не может сейчас говорить по душам. — Боже... ты говоришь как одна из тех девчонок, знаешь, «отойдите, только я могу его успокоить». Майя прыскает от смеха и отпускает его руку, слегка ударяя кулаком в плечо. — Заткнись, я пытаюсь быть милой! — С Одри у тебя получается лучше, — усмехается он, делая вид, что ему очень больно от удара. — Ну, в неё я влюблена, — весело парирует Майя, будто, между прочим, заявляя о своих чувствах. — О, так вот как теперь называется, когда ты хочешь заманить человека в свою постель? — Джастин играет бровями, направляясь в сторону выхода в сад, и Майя следует за ним. Мимо них проходит пара девушек, которые, услышав последнюю фразу, начинают хихикать, то и дело оглядываясь на них. — Эй! — возмущается Майя, не обращая внимания на чужие взгляды. — Это… это совсем не так! — Нет-нет, конечно, — Джастин поднимает руки, будто сдаётся. — Прости, как я только мог так подумать, у вас же всё очень невинно. Вы будете всю жизнь держаться за ручки и целомудренно целоваться в щеки. — Кто бы говорил, я хотя-бы могу свою девушку за руку подержать, — Майя закатывает глаза, но продолжает улыбаться. Этот взаимный обмен подколами и безобидными насмешками и есть их способ быть ближе друг к другу, не говоря о своих чувствах напрямую. Джастин выдыхает, ощущая, как напряжение в груди чуть отпускает, пока они идут вперёд, стараясь обходить остальных пациентов. Какое-то время они молчат, просто наслаждаясь обществом друг друга, пока не подходят к выходу на улицу, и Майя не решает снова заговорить. — А если он опять будет вести себя как придурок, натравим на него Тайлера. Я именно так и планирую сделать, если... ну, ты понял. Майя машет рукой в воздухе, как бы говоря "ну все вот эти старшие братья". Джастин хмыкает, чуть качая головой. — Я всё же люблю Трея. Он на секунду жалеет, что сказал это. Джастин уверен, что Майя не меньше любит своего брата, и всё же у них совершенно разные предыстории попадания сюда и разные семьи. — Это на крайний случай, — закатывает глаза Майя, нисколько не обижаясь на его комментарий. — Иди. И не забудь рассказать мне потом всё в малейших подробностях! Майя подталкивает его к двери, напоследок хлопая его по плечу, он не успевает обдумать её слова как следует или возразить, что не собирается ей ничего рассказывать. Она исчезает так быстро, словно тает в коридорах больницы, оставляя за собой лёгкий аромат ромашки и совсем чуть-чуть жвачки. Которую она непонятно, где всё время находит. Джастин подозревает в этом Тома, но доказательств на медбрата у него нет, так что дело всё ещё открыто. Джастин обдумывает это выходя на улицу и вдыхая полной грудью морозный воздух. Он морщится, когда холод добирается до его всё еще влажных кроссовок, но Джастин ни о чем не жалеет, надеясь, что аккуратного внешнего вида хватит, чтобы убедить братьев, что он старается и заслуживает прощение.