Это временно

— А твои друзья? — спросила женщина в белом халате, сухо, почти без интонации. — Разве они не заметили кхм-кхм всех изменений? У неё наготове уже был остро заточенный карандаш и старый блокнот — она ловила каждое слово, чтобы тут же его записать, но Одри смотрела достаточно сериалов, чтобы знать, что она имеет право хранить молчание. Она не знала, применимо ли это в данном случае, но чувствовала, что все её слова точно могут и будут использованы против неё. Одри закатила глаза и сильнее закуталась в кофту, пряча руки в подмышки. Последнее время ей всё время было ужасно холодно. — У меня нет друзей, — усмехнулась Одри, стараясь скрыть стыд за маской безразличия. — Ты перестала с ними общаться? — уточняла доктор будто это действительно сейчас имело значение. — Или тебе тяжело сближаться с другими? Одри безразлично пожала плечами. — У нас просто разные интересы. Верно, её однокурсницы и знакомые, которых она с натяжкой могла назвать хорошими приятелями, вечно куда-то стремились: устраивались на работу, начинали бизнес или даже заводили собственные семьи. У них попросту не было времени на всякие глупости, в то время как Одри могла думать только о том, как бы ей не набрать вес. Да, точно, разные интересы. Доктор кивнула, глядя на неё полным грусти и жалости взглядом — будто на умирающую, даже на смертном одре отказывающуюся признать очевидное. Одри не понравился этот взгляд. — Я же не умру от этого, — фыркнула она, отчаянно пытаясь разрядить тяжёлую атмосферу. — Человек может неделями жить без еды. Но доктор перед ней не рассмеялась и даже не усмехнулась, она только молча записала её слова, и в этой тишине Одри впервые стало по-настоящему страшно. — Всего существует три стадии анорексии. Одри не смогла сдержать громкий стон, чувствуя, как всё тело сжимается от досады. Ещё одна непрошенная и абсолютно бесполезная лекция от человека, которого Одри видела впервые в жизни. Ещё один день, когда её заставляют слушать эти проклятые поучения, которые ещё ни разу не смогли её затронуть. Внутри росла усталость, и хоть она уже давно научилась скрывать своё раздражение, сегодня оно было особенно сильным, явно читаясь в выражении её лица. — Первая стадия — дисморфическая, когда человек недоволен своим телом и только мечтает похудеть, — продолжала женщина, не обращая на Одри внимания, её голос был спокойным, но каким-то отчужденным. — Для этого он ограничивает себя в пище и постоянно занимается спортом. Одри едва сдерживала желание уткнуться лицом в ладони, но она знала, что это только усилит и так направленные на неё подозрения. Она продолжала в упор смотреть на врача, заставляя себя не отворачиваться. У неё уже давно не было сил на эти разговоры. — Потом наступает анорексическая стадия, когда человек резко худеет и практически отказывается от пищи. А чтобы достичь ещё больших результатов, он голодает, вызывает рвоту и принимает слабительные. Каждое новое слово обжигало своей правдивостью, но Одри понимала, что сейчас её могло спасти только молчание. Она сидела прямо, стараясь не двигаться, пока проклятая тяжесть в желудке не оставляла её в покое, и она чувствовала, как каждая клеточка её тела буквально «сгорала» от ощущения, что она делает недостаточно. — И наконец кахектическая стадия, — произнесла женщина, и её глаза, кажется, на мгновение остановились на Одри с каким-то холодным, расчетливым интересом. — Это последняя и самая опасная стадия. У пациента наступает крайняя степень истощения и различные осложнения. Больной часто теряет сознание, могут начаться судороги, нарушения ритма сердца, почечная недостаточность... Велика опасность летального исхода. Одри почувствовала, как её горло сжимается. Она знала, что это правда, но всё равно не могла остановить то, что делала. Одри задумчиво посмотрела в пол, перед глазами пронеслось её возможное скорое будущее, но она упрямо попыталась отогнать эту страшную картину прочь. Доктор указала на неё, и Одри почувствовала, как всё её тело мгновенно напряглось. Ей не хотелось смотреть на себя, так ещё и этот знакомый с детства снисходительный взгляд, который вмиг заставил её почувствовать себя какой-то бездушной куклой, которую непременно нужно «исправить». Женщина, кажется, не заметила её дискомфорта или просто не обратила внимания, продолжая давить на неё. — Посмотри на себя, Одри, — поучительно произнесла она, глазами указывая на худые ноги и руки, теперь не скрытые объёмным свитером, как бы подталкивая к правильному ответу. — Разве это то, чего ты хотела? Одри всё же заставила себя опустить взгляд и будто впервые за всё это время по-настоящему взглянула на себя: рёбра, выступающие из-под кожи и торчащие кости, которые она так давно скрывала под многочисленными слоями одежды, привели её в ужас — это не было телом её мечты. Одри просто не могла поверить, что это действительна она. Что это она с собой сделала. — И это по-твоему красиво? — с вызовом спросила врач, её пальцы, не спрашивая разрешения, коснулись подбородка Одри, поднимая её голову вверх. — Нет, — тихо ответила Одри, будто признавая своё поражение. Она так долго старалась, так мучила себе и по итогу всё это оказалось зря. Одри почувствовала отвращение к себе из-за такой глупой неудачи, но ещё больше из-за понимания, что даже сейчас, зная, чем всё может для неё закончиться она не собиралась останавливаться. Просто не могла этого сделать. Доктор, довольная собой, продолжила. — Ты знаешь, что твое тело сжигает после того, как в нём больше не остаётся жира? Она не ждала от неё ответа и продолжила свою речь, загибая пальцы для наглядности. — Мышцы и ткани органов. И, поверь мне, очень скоро ты будешь больше похожа на скелет, обтянутый кожей, чем на настоящего человека. Одри сжала вмиг ставшие холодными руки в кулаки. Всё, что она чувствовала в этот момент — это опустошение. На грани отчаяния она взглянула на врача перед собой, осознавая, что ничьи слова сейчас не смогли бы её остановить, потому что она уже давно приняла этот путь как единственный возможный. Ей просто нужно больше стараться. Одри выдавила из себя фальшивую улыбку, всё равно не в силах скрыть отчаяния в голосе. — Ух ты! Я уже чувствую, как исцеляюсь, — фальшиво рассмеялась она, сжимая руки крепче. Доктор ей не ответила, будто знала, что одними словами не удастся помочь, а понапрасну тратить силы на того, кто не оценит её усилий ей явно не хотелось. Одри провела в больнице несколько недель и довольно быстро научилась обманывать систему: внимание врачей, их контроль и постоянное наблюдение во время еды — всё это было слишком очевидным, и вскоре она нашла способы оставаться незаметной. Хотя им и подавили вкусно пахнущие и аппетитно выглядящие блюда, которые она любила в детстве, Одри все равно не хотел это есть. Все, что она через силу клала в рот, ощущалось таким пресным, и независимо от количества использованных приправ ей казалось будто она жуёт картон. Так что в очередной раз поковырявшись для убедительности в тарелке, она дождалась, пока медсестры отвернутся, чтобы быстро спрятать еду в принесённый с собой под одеждой пакет и сделать вид, что поела: — Я всё. И с довольными улыбками на лицах, её без лишних вопросов отпускали. Все эти маленькие победы — скрытые и незаметные для остальных, — стали для неё единственным источником утешения. Возможно, ещё пару фунтов и тогда она добьётся идеала, а сейчас... сейчас это просто промежуточный результат, на который не стоит обращать столько внимания. После контрольного взвешивания перед выпиской Одри с удовлетворением увидела, как её вес уменьшился ещё немного. Это было её личным триумфом, и она переживала его как момент, когда выигрываешь самую важную битву в жизни, но почему-то это всё равно не принесло ей столь желаемой радости. Это был только холодный внутренний расчёт. Наверное, именно так и ощущалась настоящая победа. Про головокружение, болезненный голод, постоянный озноб и мурашки всё время пишут в книгах и показывают в фильмах, только вот про боль никто не говорит. Впрочем, ни одна победа ещё не доставалась легко, а за красоту, как известно, нужно платить. Несмотря на явное разочарование врачей и её плачевные результаты лечения не было смысла продолжать держать её в больнице. Одри боялась взглянуть на папу, когда он приехал за ней по истечении нескольких рекомендованных недель. Сердце начало колотиться с удвоенной силой, когда она увидела его посреди белого коридора — не такого, как раньше, с мягким взглядом и ласковой улыбкой, а с усталыми глазами и сгорбленными плечами, словно он нес на себе тяжесть её ошибок. В его взгляде была тревога, скрытая за фальшивым спокойствием, чтобы не беспокоить её. Одри боялась, что улыбка, которую он натянул на лицо при виде неё — не более чем маска, за которой скрывалось горькое разочарование. Он, наверное, не знал, как смотреть на неё теперь, после всего, что произошло. Одри не знала, что ей делать, чтобы не испортить всё ещё больше. Папа сделал шаг вперёд и слегка наклонился, раскрывая руки, как для объятий. Его глаза слегка сузились, а улыбка на его лице стала чуть шире, когда он позвал её, как и множество раз до этого: — Иди ко мне, звёздочка. Одри не могла сдержать внезапно охвативший её порыв: словно снова почувствовав себя ребёнком, она побежала вперёд, обнимая его со всей силой, на которую была сейчас способна, и уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах парфюма — тот самый, который всегда ассоциировался у неё с домом и с безопасностью. Она почувствовала, как его сильные руки обнимают её в ответ, мягко поглаживая по плечам, словно пытаясь заверить её, что всё будет в порядке. Плечи Одри задрожали от этих ласковых прикосновений — страх отвержения не покинул её и сейчас. Что, если он разочаруется в ней? Что, если он почувствует, что она стала какой-то чужой, не такой, как раньше? Когда Одри была маленькой, она не могла представить себе, что однажды, стоя в его объятиях, будет чувствовать этот ужас неизвестности внутри. Его руки скользили по её спине и худым плечам, заботливо поглаживая выпирающие косточки, но вместо того, чтобы испытать тепло от этого жеста, она тряслась от страха. Что всё это может так же быстро закончиться, как и началось. Может, он уже не сможет смотреть на неё как раньше? Может он уже понял, насколько она отвратительна? — Ты выглядишь… — начал он, но так и не смог закончить. Папа, наверное, хотел сказать что-то поддерживающее, что-то утешительное, но нужных слов не нашлось, а голос его дрогнул от эмоций. Он не мог больше, глядя ей в глаза, сказать, что всё будет в порядке, что она выздоровеет и вернётся в прежнюю форму. Его слишком долго не было в городе, и он не видел, как сильно она изменилась, как её тело стало тонким, а лицо — чужим. Одри чувствовала, как его взгляд останавливается где-то на её лице, которое она плотнее прижала к его плечу, не в силах поднять глаз. Её голос дрожал, когда она попыталась произнести слова, которые прозвучали как просьба и извинение одновременно. — Прости меня, пап, — прошептала она, глотая ком в горле. Папа не ответил сразу, только крепче прижал её к себе, словно желая избавить её сердце от всех страхов и сомнений, выжав их силой. Она прижалась к нему ближе, наслаждаясь теплом и пытаясь найти успокоение в его руках. — Поехали домой. В мыслях Одри царил настоящий хаос, а внутри всё болело, будто каждое прикосновение её папы, каждая молчаливая попытка заставить её поверить в то, что она могла бы быть счастливой — были пыткой. Большую часть пути Одри не решалась нарушить повисшее между ними молчание, время от времени чувствуя на себе папин взгляд, видимо пытающегося начать разговор. Несколько раз она всё же набиралась смелости и поднимала глаза, но, к счастью или сожалению, так и не встретилась с ним взглядом. Они так и доехали до дома в полном молчании, также не произнося ни слова зашли внутрь, не зная, как вести себя друг с другом дальше. Неужели ещё никто не придумал специального пособия по общению детей и родителей, когда первые довели себя до голодного обморока, пока вторые были в командировке? Нет? Что ж может быть Одри займется этим в свободное время, которого теперь будет много ведь вряд ли она в ближайшее время вернётся к учёбе. Папа, как и всегда, сдался первым, что было довольно ожидаемо, если подумать — он никогда не был силён в игре в молчанку. К тому же, то время как мама Одри могла молчать часами, совершенно спокойно игнорируя её, её папа считал, что нет ничего хуже недосказанности и замалчивания проблем. Одри сидела за кухонным столом, покачивая ногой и натянув свитер до самых кончиков пальцев, когда он заговорил. Его голос звучал осторожно, словно он ещё не был уверен, как лучше начать этот разговор, но был полон решимости это сделать: — Мы с твоей мамой очень переживали за тебя, Одри. Она поджала под себя ноги, ловя на себе недовольный взгляд и тут же со вздохом опуская их вниз. В её груди вспыхнула обида, и, даже зная ответ, она не могла не спросить: — Тогда почему же она мне ещё ни разу не позвонила? Папа, поджав губы, неторопливо разлил чай по чашкам и поставил её любимую, с чёрными сердечками, перед ней. Также никуда не спеша он добавил несколько ложек сахара в свой напиток, не обращая внимание на то, как Одри скривилась, только представив на вкус сладкий чай. Папа сделал первый глоток приторной жидкости и тихо ответил: — Я вежливо попросил её этого не делать. Вежливая просьба в случае её родителей означала, что папа позвонил её маме в ярости и, скорее всего, час орал в трубку, выслушивая такой же крик в ответ. А когда всё заканчивалось, они переводили дыхание и начинали всё сначала. Её родители совершенно не выносили друг друга и развелись ещё когда Одри была совсем маленькой. Папа поначалу пытался сохранить брак, но сохранять там было нечего — их семья была большой ошибкой их бурной молодости, а Одри живым доказательством этой самой ошибки. И всё же папа посадил её, тогда ещё маленькую четырёхлетнюю девочку, перед собой и мягко объяснил, что они с мамой больше не любят друг друга, и что теперь они будут жить раздельно, но Одри, конечно, в этом вовсе не виновата, и что любить они её будут, как и прежде. Однако Одри даже в четыре года уже была достаточно сообразительной, чтобы понять, что мама её не любит. Папа читал ей на ночь сказки разными голосами и пел песни, пусть это и был рок, он готовил ей черничные панкейки на особый завтрак в воскресенье и знал имена всех её плюшевых игрушек наизусть. В то время как мама даже не знала, что Одри терпеть не может груши и что её любимый цвет фиолетовый. Так что, когда папа спросил её, с кем она хочет жить, она не сомневалась ни секунды и сказала, что с ним. И если она и заметила облегчение, мелькнувшее на лице мамы в тот момент, то не сразу это поняла. Одри часто с досадой вспоминала, как несмотря ни на что, она всю свою сознательную жизнь пыталась ей угодить. И когда успехи в школе не сработали, а картины, нарисованные ей, не восхищали маму также, как папу, она начала худеть, твёрдо веря, что всё дело в её толстых руках и огромных, как у хомяка, щеках, которые её папа так любил ласково ущипнуть, проходя мимо. Одри всё время считала калории, стараясь подогнать себя под идеальный стандарт и всё время снижая планку: 2000, потом 1800, 1500, 1000 — так низко, как могла, чтобы оставаться на ногах и более-менее в сознании. Тем летом, когда всё это только началось, она жила, оговоренный в документах на развод, месяц у мамы с её новым мужем и новыми идеальными детьми. Не то чтобы Одри не любила своих младших брата и сестру, но отношения с ними у неё были, мягко говоря, натянутыми. Разница в возрасте, расстояние и совершенно разное воспитание сыграли свою роль. Одри не была с ними близка, и за весь месяц они едва ли обменялась парой фраз, прежде чем разошлись по разным концам дома. Новый муж её матери, Дэйв, всё время проводил на работе, брат и сестра убегали на прогулки с друзьями, оставляя её одну, но Одри это не волновало — она приезжала к маме, которой, к сожалению, до неё тоже не было никакого дела. — Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя ещё хуже после разговора с ней, — продолжил папа. Он говорил мягко, но она слышала в его голосе усталость. — А она вообще хотела мне позвонить? Одри сжала чашку обеими руками, грея холодные пальцы и поглаживая чёрные линии рисунка на керамических стенках. Папа бросил на неё сочувствующий взгляд, и Одри почувствовала, как слёзы обиды начали собираться на глазах, когда она потёрла лицо, но её отец уже наклонился вперёд, мягко взяв её за подбородок и поворачивая к себе. — Посмотри на меня, звёздочка, — попросил он тихо, но с твердостью в голосе, как будто эти слова должны были вытянуть её из темной пропасти собственных мыслей. Одри не смогла сдержать сорвавшихся с губ рыданий — разве она так много просила? Только чтобы мама её любила: папа ведь мог, так почему же она не могла? Одри громко и некрасиво всхлипнула, её грудь сжалась, и она почувствовала, как слова, которые так долго были заперты внутри, наконец прорвались наружу: — Почему она меня так не любит? Что я ей вообще сделала? Отчаянно спросила Одри, уткнувшись лицом в папину ладонь, который, не говоря ни слова, протянул вторую руку вперёд, крепко сжимая её запястье. — Ничего, ты ни в чём не виновата, — тихо проговорил он. Она отстранилась и взглянула на него полными боли глазами, ребёнка непонимающего за что его наказывают. — Тогда почему? — её голос почти сорвался на истеричный крик, она просто не могла понять, почему, несмотря на все успехи и заслуги, её мама не любила её. — Потому что она вот такая, — ответил папа, склонив голову и поглаживая её запястье большим пальцем. — Не думаю, что она делает это специально, но это её не оправдывает. Он тяжело вздохнул, взгляд его стал глубже, как будто он пытался донести до неё что-то важное. — Если бы я мог, я бы забрал всю твою боль себе, — сказал он тихо, и Одри почувствовала, как его слова ударили по ней, заставляя сердце сжаться ещё сильнее. — Если бы ты только выбрал себе другую жену... — произнесла она шёпотом, не смотря ему в глаза. — Тогда тебе не пришлось бы со всем этим разбираться. Ты мог бы быть счастлив. Папа замер, его взгляд стал серьёзным. Он посмотрел ей прямо в заплаканные глаза, и, несмотря ни на что, его слова были полны любви. — Если бы я мог вернуться в прошлое и всё изменить, я бы сделал всё точно также, — сказал он, его голос звучал с такой искренностью, что Одри не смогла бы поверить в другое, даже если бы попыталась. Она всхлипнула, и папа нежно провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы. — И пусть наш брак не был долгим или счастливым, я всегда буду благодарен ей за тебя, — добавил он, поглаживая её по волосам, и несмотря на тяжёлое дыхание, Одри почувствовала, как тепло его объятий успокаивает её. — Будь у тебя другая жена, у тебя была бы другая дочь, — упрямо прошептала она. — Она мне не нужна, — уверенно заявил папа, не думая ни секунды. — Только моя маленькая звёздочка. Ему не нужна была идеальная версия Одри — лучшая студентка, староста группы, талант, восхваляемый всеми преподавателями. Он бы не променял её ни на одну её версию, которая могла бы стать лучшей дочерью, чем она. Нет, он любил именно её. Одри кивнула, давая понять, что понимает, о чём он говорит. Слёзы снова наполнили её глаза, но этот раз они были не такими уж и горькими. Она всхлипнула, устало опустив голову. — Я люблю тебя, пап, — прошептала она. — И я тебя. Так сильно. К сожалению, ни их душевный разговор, ни групповая терапия, на которую её обязали ходить, не излечили её моментально, но вот только будучи дома Одри уже не могла продолжать свой привычный ритуал, когда её папа внимательно следил за каждым её шагом. Это давило на неё, заставляя чувствовать себя словно в ловушке, но она была готова найти новый способ, чтобы почувствовать себя лучше, хотя бы на короткое время. В этот раз она впервые попробовала слабительное. Это оказалось менее приятным, чем привычные два пальца в горле, но результат был почти такой же. С каждым разом, когда ей нужно было "очиститься", она принимала несколько таблеток и говорила, что у неё просто расстройство желудка. Её оправдание работало почти два месяца, пока однажды папа не нашел полупустую упаковку от таблеток и не спросил её, что это. Он не ругал её и не читал нотаций, просто выбросил упаковку в мусорку, а потом попросил её больше не запираться в ванной. Папа, очевидно, сильно переживал, и Одри не могла даже представить, что именно врачи наговорили ему о ней. Она боялась думать о том, что он мог переживать, видя свою любимую дочь в таком виде. — Тебе нужно поесть, милая, — напомнил он снова, ставя перед ней тарелку с кашей за завтраком. Его голос звучал мягко, почти умоляюще, а в глазах читалась тревога, которую он уже даже не пытался скрывать от неё. Он сел напротив, придвигаясь ближе, как будто физическая близость могла бы хоть немного сократить ту пропасть, которая росла между ними с каждым днём всё больше и больше. Одри уставилась в тарелку пустым взглядом, словно в ней было что-то опасное. Каша остывала, маленькими островками застывая по краям. Она протянула руку, дотронулась до ложки, но тут же отдёрнула её, будто обожглась. — Я не голодна, — прошептала она, отодвигая тарелку в сторону. Папа не позволил ей уйти, наоборот, он осторожно накрыл её руку своей ладонью — тёплой и тяжёлой, пытаясь вложить в этот жест всю свою заботу. — И всё же тебе нужно есть, — взмолился он, встретившись взглядом с Одри. — Хотя бы немного. Одри зажмурилась, качая головой: как же всё-таки трудно, когда то, что сохраняет тебя живым, становится твоим самым большим страхом. — Если ты не будешь есть, тебя снова заберут в больницу, — тихо сказал он, будто боясь произнести эти слова вслух и признать, что они больше ничего не могут сделать. — Милая, они вставят тебе трубку через нос... чтобы кормить тебя принудительно, ты это понимаешь? Одри вздрогнула, как от удара, представляя эту картину перед глазами. Она знала, что папа не хотел пугать её по-настоящему — он просто пытался защитить её от самой себя, но страх всё равно пронзил её до самых костей. Одри молчала, уставившись в столешницу и пытаясь сдержать тошнату, подступающую к горлу при мысли о том, что её всё же придётся поесть. — Пап... — начала она, но слова застряли в горле. Он отпустил её ладонь и поднялся, обходя стол и опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней. — Я видел это в одном фильме, — начал он. — Это выглядело ужасно, Одри. Я не хочу, чтобы ты через это проходила. Я не хочу потерять тебя. Понимаешь? Она резко встала, стул неприятно скрипнул по полу. Её лицо покраснело от нахлынувших чувств — страха, гнева и стыда. — Пусть делают, что хотят! — выкрикнула она, срываясь. — Я сказала, что не хочу есть! Не хочу! Папа поднялся вслед за ней, не давая ей уйти и запереться в своей комнате. Его лицо было искаженно отчаянием. Он схватил её за запястье — не сильно, осторожно, но твёрдо. — Почему? — спросил он хрипло. — Почему, Одри? Помоги мне понять... Она засмеялась коротко и горько, но он не отступил. — Что бы я ни делала, я только всё порчу! Я отвратительная и мерзкая, но, папа, я не могу остановиться. — Не говори так про себя. Я знаю, что не понимаю всего, что с тобой сейчас происходит, но позволь мне помочь тебе. Его руки крепко обняли её, словно он боялся, что она вот-вот исчезнет — рассыпется прямо в его руках. — Мне страшно, папа, — призналась она, уткнувшись лицом в его футболку, чувствуя, как дрожит её тело, словно от холода. — Пожалуйста, пожалуйста помоги мне...я не могу...я так больше не могу... — Тшш я с тобой, милая, — прошептал он, гладя её по спине так же, как когда-то в детстве. — Это займёт время, но я помогу тебе. Они долго стояли вот так, не говоря больше ни слова. Через какое-то время папа осторожно отстранился. — Я думал... — начал он медленно, будто боясь спугнуть её. — Я думал о специализированной клинике. Там есть врачи, которые знают, как помочь. Одри вскинула на него глаза — испуганные и настороженные. Её тело снова напряглось. — Клиника? — её голос прозвучал почти по-детски, смущённый и непонимающий. Он кивнул, не отпуская её. — Да. Я нашёл одну. Она очень хорошая. И совсем не как больница, в которой ты была раньше. Одри опустила глаза, кусая губу. Всё внутри неё кричало "нет", хотелось спрятаться или убежать. Но обычная терапия очевидно не помогала, и она всё равно возвращалась сюда — к этому холоду и одиночеству внутри. — А если я не справлюсь? — неуверенно спросила она. — Что, если снова ничего не получится? Папа взял её осунувшееся лицо в ладони, нежно поглаживая скулы большими пальцами. — Тогда мы начнём сначала. Столько раз сколько тебе понадобится. Дыхание перехватило от нахлынувшей на неё благодарности, и Одри кивнула. Маленький, почти незаметный кивок — согласие, полное отчаянной надежды, что всё наладится. — Хорошо, пап, — прошептала она. — Я попробую. Одри спряталась в его объятиях, наверняка пачкая его домашнюю футболку своей косметикой, но ей было всё равно. — Мы справимся с этим вместе, — сказал он, и в его голосе было столько уверенности, что Одри на мгновение почувствовала, как тяжесть в её сердце немного уменьшилась. Вместе всё же было не так страшно. *** Одри нервно трясёт ногой, сидя на жёсткой кушетке в процедурном кабинете. Сара суетится вокруг, подготавливая всё для осмотра и конечно же доставая толстый журнал, чтобы записать туда все её параметры. Каждый её шаг кажется таким громким и пугающим в тишине, которая давит буквально со всех сторон. Одри чувствует, как её сердце бьётся слишком быстро в груди, и хочется просто сжаться, а ещё лучше просто исчезнуть, чтобы никто больше не смог её найти. Майя стоит рядом, молча поддерживая, её присутствие заставляет Одри почувствовать себя хоть немного защищённой. Она сжимает губы, пытаясь сдержать дрожь, но чувствует, как её тело всё равно начинает поддаваться тревоге. — Эй, — тихо шепчет Майя, наклоняясь ближе и беря её за руку. Её горячие пальцы крепко сжимаются, обхватывая её тонкое запястье и пытаясь удержать в реальности. — Эй, — отзывается эхом Одри, сжимая руку Майи в ответ. Одри не может контролировать охвативший её тремор, но она позволяет Майе почувствовать свой внутренний страх, это дрожание, которое она больше не пытается от неё скрыть. Майя понимает сколько доверия вложено в этот жест, и её пальцы начинают нежно поглаживать кожу Одри, создавая хоть какое-то ощущение тепла и безопасности. Одри отпускает немного скопившееся напряжение, хотя бы на несколько секунд, и бросает на свою девушку благодарный взгляд. — Так, всё как обычно, мне нужно будет тебя осмотреть, — мягко напоминает Сара, заканчивая подготовку и останавливаясь прямо перед ней. Она смотрит с пониманием, но её взгляд всё же остаётся достаточно профессиональным, чтобы Одри не думала каждую секунду, что её либо осуждают, либо жалеют. Она нервно кивает, при этом не выглядя особо уверенной в происходящем. Сердце колотится в груди, и она ощущает, как её желудок буквально сжимается от страха. Майя замечает её дискомфорт и снова сжимает их сплетённые вместе руки, отвлекая и помогая ей почувствовать своё присутствие в этом моменте. Ты не одна. Я рядом. Всё будет хорошо, как и всегда. С каждым таким сжатием Одри успокаивается всё больше — Майя права, она через это уже проходила, так что бояться нечего. — Давай начнём с давления, — предлагает Сара, голос у неё ровный и спокойный. Одри без лишних раздумий протягивает свободную руку вперёд, позволяя Саре застегнуть манжету тонометра. Она закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Глубокие вдохи и выдохи помогают не испортить результаты и не думать о том, что будет потом. — Низкое, — говорит Сара, недовольно вздыхая и записывая что-то в журнал. Одри понимает, что сейчас ей снова придётся оправдываться. — От недоедания? — Сара подозрительно прищуривается, смотря на неё и пытаясь понять, что же на самом деле происходит. Одри молча пожимает плечами, и её взгляд опускается в пол, когда она пытается защититься: — Я ем согласно своей диете. Она надеется, что её оправдание будет достаточно убедительным, чтобы не возникло новых проблем. Сара кивает, хотя они обе прекрасно знают, что на самом деле Одри не совсем честна и чаще всего не доедает свои тщательно просчитанные порции. И всё же Одри делает самый невинный вид, на который сейчас способна, она не хочет снова получать пакеты с противной и вечно мешающейся трубкой и парентеральным питанием по 1500 калорий каждый. — Ладно, — Сара делает небольшую паузу, а затем переводит разговор, опрашивая её дальше. — Сейчас будет личный вопрос: менструация вернулась? Одри чувствует, как её щеки горят от смущения. Она сжимает руку Майи ещё сильнее, будто это может помочь избавиться от стыда. — Ох, я... — её голос почти пропадает, и она отводит взгляд, чтобы не видеть жалости в глазах напротив, которую в этот момент точно примет за подтверждение своей ущербности. — Ещё нет, да? — уточняет Сара, делая быстрые пометки и продолжая мягким голосом. — Не переживай, цикл наладится и скоро всё будет в порядке. Она не добавляет "будем надеяться" в конце, но Одри отчётливо слышит эти слова между строк. Она знает, что это не будет легко. Она сломана и испорченна, но её тело, несмотря на отсутствие какой-либо помощи со стороны хозяйки, всё же пытается восстановиться, так что надежда ещё есть. Майя, пытаясь разрядить атмосферу, громко хмыкает и шутит: — Зато тебе не нужно пихать в себя тампоны каждый месяц, счастливица, — она слегка пихает её в плечо, прищуривая глаза с игривым взглядом. Одри отвечает тихим смешком, пихая её в ответ. Майя, кажется всегда умевшая в нужный момент сделать всё немного легче, с лёгкостью переводит разговор, отвлекая её. — Можно и мне нарушенный цикл? — Майя делает комичное лицо, будто школьница, поднимая руку, как на уроке. — Хочу хоть один спокойный месяц! Сара фыркает, качая головой, но её глаза остаются строгими, несмотря на улыбку. — За этот месяц тебе потом придётся дорого расплачиваться, уж поверь мне, — говорит она с лёгким сарказмом. В комнате на мгновение воцаряется тишина. Сара, заметив неуютное молчание, вздыхает, поворачиваясь к Одри. — Хорошо, а теперь сними платье, пожалуйста, — звучит её голос, но для Одри он кажется каким-то далёким. Она вздрагивает от этих слов, её сердце пропускает удар, но тело не двигается. Майя замечает её замешательство и мягко тянет за руку, чтобы помочь Одри спуститься с кушетки. Её прикосновения — тёплые и уверенные. — Давай, ты справишься, — подбадривает её Майя. — Я буду прямо здесь. Она тяжело вздыхает, а её голос снова становится дурашливым: — Буду смотреть на скучную стену вместо твоего божественного тела. Сара отводит взгляд, делая вид, что не замечает этого откровенного флирта. Одри с облегчением принимает эту небольшую уступку — справляться с осмотрами намного легче, когда её девушка рядом, даже если она каждый раз отворачивается, чтобы Одри не переживала, как она выглядит со стороны. Одри улыбается уголком губ, благодарная Майе не только за попытки разрядить обстановку и помочь ей расслабиться, но и за то, что она без лишних вопросов поворачивается к ней спиной, как только Одри снимает платье. Атлас неаккуратной кучей падает у её ног, блестя и переливаясь, словно насыщенная морская пена необычно синего цвета. Одри следит за ним взглядом, обхватывая себя за худые плечи, то ли прикрывая обнажённую грудь, то ли утешая себя так. Сара никак не комментирует ни её движение и ни красные щёки. Одри жалеет, что не надела сегодня лифчик, но она не подозревала, что Сара выберет именно сегодняшний день, чтобы позвать её на неожиданный осмотр. Одри не любила такие дни, к которым она никак не могла морально подготовиться заранее, но в этом и был смысл — чтобы Одри никак не готовилась. По крайней мере, это была их милая медсестра, а не Барбара с раздражёнными взглядами и постоянными командами поторопиться и перестать уже зажиматься. Сара заботливо улыбается и обходит её по кругу, рассматривая тело на предмет самоповреждений или новых синяков. Одри поднимает глаза к потолку, отлично зная, что она там видит прямо сейчас. — Ты снова качаешь пресс? — спрашивает Сара, её голос всё ещё спокойный, чтобы обычные вопрос не звучал, как осуждение или претензия. Одри тут же замирает, борясь с желанием одеться. Она бросает быстрый взгляд на Майю, которая, судя по её спине, уже напряглась, и внимательно прислушивается к их разговору. Она не хочет огорчать Майю, не хочет, чтобы она переживала, но ей предстоит сказать правду — пусть и неполную. — Не так уж и много, — признаётся Одри, её голос звучит слегка неестественно. Она ощущает, как её шея горит от стыда. Она ведь не может признаться в том, что её занятия — это её способ борьбы с беспокойством и болью. Это её способ почувствовать контроль над собой и всем тем, что происходит вокруг. Майя, даже не глядя, чувствует её напряжение и кашляет, как бы напоминая, что она всё ещё здесь. — У тебя на спине слишком много новых синяков для редких тренировок, милая, — мягко упрекает Сара, как бы говоря, что она легко уловила её ложь. Одри нечего на это ответить, ведь всё так и есть. Когда никто не видит, она находит способы тренироваться, пытаясь восстановить контроль над своим телом, но результат всегда один — она чувствует себя ещё более уставшей и сломленной, чем до этого. Такой вот небольшой порочный круг Одри Беннет. — Можешь одеваться, — разрешает Сара, давая ей возможность закончить унизительный осмотр. Одри поспешно натягивает на себя теперь уже слегка помятое платье, её руки дрожат, но она старается не показывать, как ей неловко. Сара не торопит её и ничего не говорит, но Одри уже и так знает, что будет дальше. Несмотря на свою осведомленность, ей всё равно не становится от этого легче. Сара подтверждает её опасения, кивая в сторону весов в углу. — Одри, я должна тебя взвесить. Когда будешь готова… — Нет. Быстро перебивает её Одри, качая головой, и чувствует, как подступают паника. Ей хочется убежать, просто уйти отсюда и никогда больше не возвращаться. — Одри. Тихо и мягко говорит Майя, поворачиваясь к ней с искренним сочувствием в глазах. Одри знает, что, если бы Майя могла, она бы точно поменялась с ней местами, забрала всю боль на себя, лишь бы Одри не пришлось проходить через всё это самой. И Одри бы сделала для неё то же самое, но она понимает, что это ничего не изменило бы. — Я не… не могу. Я просто не могу. Одри качает головой из стороны в сторону. Её волосы падают на лицо, прикрывая глаза, но она не может скрыть насколько ей сейчас страшно. Майя делает шаг вперёд и тихо что-то говорит Саре, тактично отходящей в сторону, после чего наклоняется, аккуратно проводя кончиками пальцев по красной щеке Одри, убирая мешающиеся волосы и заправляя их за ухо. Её прикосновения такие нежные, что Одри на мгновение чувствует, как её пульс замедляется. — Ты сможешь. Одри стонет, закрывая лицо руками, но Майя мягко отводит их в сторону, бережно, словно оберегая от всего остального мира, и ведёт её к весам. — Я буду рядом всё время. Одри зажмуривается, пытаясь сдержать дрожь в теле, но на трясущихся ногах всё же встает на весы. Майя, как и обещала, не отходит от неё ни на шаг, крепко сжимая её руку. — Не смотри, — говорит она тихо, и Одри поднимает взгляд вверх, чтобы случайно не увидеть цифры на весах. — Помни, это всего лишь цифры. Они ничего не значат, кроме твоего здоровья. Всё остальное неважно. Одри сжимает зубы, но ничего не может с собой сделать, чтобы не чувствовать ужас от одной только мысли, что она набрала ещё несколько фунтов. — Не смотри, Майя. Клянись, что не посмотришь! Просит она отчаянно, и Майя кивает, крепко сжимая её пальцы и смотря только на неё. — Клянусь. Сара молча записывает цифры, и Одри слышит только звук ручки, скребущей по бумаге. Эти несколько секунд длятся целую вечность. — Вот и всё. Майя мягко подталкивает её сойти с весов, и Одри поспешно отходит в сторону, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Как только они выходят из кабинета, Майя притягивает её к себе в объятия, крепко сжимая и шепча ей на ухо. — Я так тобой горжусь. Одри чувствует, как её трясёт, когда она прячется в этих объятиях. — Я так больше не могу. Не могу. Одри отказывается ужинать в этот день. Никто не удивляется её решению — все привыкли к её спадам настроения, особенно в дни осмотров, когда становится очевидным, как сильно она изменялась с самого начала пути выздоровления. Все эти перемены, которые кажутся такими значимыми, сейчас становятся болезненно отчётливыми. Головой она понимает, что всё это к лучшему, что теперь она может провести несколько часов в саду и не устать, что, расчесавшись утром, она не найдёт на расческе почти половину своих волос, что они больше не ломаются и не секутся, напоминая о дефиците витаминов. Но понимание головой не освобождает её от колющей боли в груди. От стыда, охватывающего её, стоит только представить, как глупо она выглядит со стороны, не понимая, что для неё лучше. Поздно ночью Одри притворяется спящей, свернувшись на боку и прислушиваясь к тихому дыханию Майи на соседней постели. Майя переворачивается на бок, закидывая ногу на смятое в одну большую кучу одеяло. Она довольно улыбается во сне, тут же разрушая всё очарование момента громким всхрапом, от которого Одри невольно вздрагивает. Подождав ещё немного, Одри тихо встает, морщась от холодного ощущения под ногами даже через пушистые носки, в которых она спит, и на цыпочках выходит из комнаты, замирая, пока открывает дверь как можно тише. Но предательница всё равно громко скрипит, и Одри бросает быстрый взгляд на всё ещё крепко спящую Майю. Она сама не знает, куда идёт. Ноги просто несут её вперёд, пока она не оказывается на тёмной кухне перед холодильником. Не то чтобы Одри здесь никогда не была — они когда-то устраивали совместную готовку, но в итоге рассорились, и ничего не получилось. Сейчас тут нет ни шумного Джастина, ни Витора, пытающегося успокоить всех, хотя сам едва ли удерживался от того, чтобы не закричать, потому что они всё делают не по рецепту. Нет Ингрид, которая потихоньку, пока никто не смотрит, наполняет карманы конфетами из вазы на столе. И Майи тоже нет. Даже вечно хмурого Тайлера с его саркастичными комментариями сейчас было бы достаточно, чтобы развернуться и избежать того, что должно было вот-вот случиться. Одри чувствует собирающийся узлом ужас в животе и готова на всё, чтобы избавиться от этого чувства. Одри медленно открывает холодильник. Её рука дрожит на белой пластиковой ручке, словно она борется сама с собой и снова проигрывает. Неестественно яркий свет бьёт ей прямо в глаза, и Одри чувствует себя, пойманным на месте преступления, вором в свете полицейского фонарика. Но пути назад уже нет, и Одри тянется к остаткам с ужина, на который она не пошла сегодня: курица, картошка и запеченные овощи. Она ест руками прямо из пластиковых форм, еда солёная на вкус от её слёз, текущих по щекам, но и это её не останавливает. Она жадно набирает в ладонь овощи и кусочки курицы, запихивая их в рот и глотая почти не жуя. Это не насыщает её, а только наоборот. Одри кажется, что внутри неё черная дыра, и она оглядывает холодильник в поисках ещё чего-нибудь, находя утренние булочки с завтрака. Одри съедает и их, сыпя крошки прямо на пол и давясь от сухого теста. После булочек она съедает рыбу с обеда и оставшийся к ней рис, затем вареное яйцо, забытое на полке, зачерствевший хлеб и пару соленых огурцов, запивая всё это рассолом прямо из банки. Одри испытывает огромное облегчение, набивая желудок, и пока она ест, в этот короткий миг между тем, как она жуёт и глотает, остальные мысли исчезают. Больше нет ни постоянного страха разочаровать других, ни стыда за себя. Однако она знает, что это коварная ловушка, и как только она закончит, ужас содеянного навалится на неё с удвоенной силой. После того как на полках не остаётся ни одной хоть сколько бы приемлемой еды, Одри, борясь с тошнотой и давясь сухими рыданиями, берёт в руки пачку сливочного масла. Такой её и находит Майя: заспанную и растрёпанную, сидящую на холодном кухонном полу в тусклом, мерцающем свете открытого холодильника, а вокруг — куча пустых контейнеров и крошки. Ледяной воздух тянет по ногам, но Одри будто не замечает этого. Она сидит, скрючившись и вцепившись в подтаявшую пачку масла, и продолжает жадно откусывать от неё огромные куски, с усилием сглатывая через ком в горле. Майя замирает в дверном проёме. Её глаза широко раскрываются от шока. — Одри... что... что ты делаешь? — шёпотом спрашивает Майя. Одри вздрагивает, и новые слёзы стремительно катятся по её щекам, горячие и солёные, оставляя липкие дорожки на коже. — Не смотри на меня... — выдавливает она, и голос срывается на всхлип. Она захлёбывается в рыданиях, судорожно прижимая пачку масла к животу и зажимая рот рукой, чувствуя, что её вот-вот вырвет. Майя делает решительный шаг вперёд, направляясь к ней, но Одри качает головой: — Нет... нет, уходи... — она закрывает глаза, надеясь, что Майя послушается и уйдёт, оставив её разрушать себя в одиночестве. Одри мечтает исчезнуть, стать невидимой, чтобы Майя не видела её такой: жалкой и отвратительной, но та всё равно остаётся рядом. — Ты не должна проходить через это одна, — твёрдо говорит она, хотя голос её срывается от волнения. Одри хочет закричать в ответ: "Ты не понимаешь! Я омерзительна! Я не заслуживаю твоей любви!" Но вместо этого только шепчет, захлёбываясь рыданиями: — Ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я... Майя медленно опускается на пол рядом, не отводя от неё обеспокоенного взгляда. Она осторожно берёт её за руку, в которой та судорожно сжимает пачку с уже наполовину съеденным маслом. — И моё лучшее — это ты, — уверенно говорит Майя. Она осторожно разжимает её пальцы, и масло падает на пол с противным шлепком. Одри всхлипывает ещё сильнее, прижимаясь лбом к тёплому плечу Майи. От неё пахнет ромашкой, которую она пьёт всё время от тревожности, и гелем для душа с лёгким лимонным ароматом. — Меня сейчас вырвет... — хрипит Одри, когда к горлу снова подкатывает волна тошноты. Голова кружится, а всё тело покрывается холодным потом. Одри чувствует, как Майя начинает медленно поглаживать её по спине, успокаивая и прижимая к себе, словно пытаясь склеить по кусочкам и не дать рассыпаться прямо сейчас. — Нет... я серьёзно... — Одри слабо толкает её, пытаясь сдержать надвигающийся приступ и чувствуя, как всё съеденное за последний час подступает к горлу. Майя сразу всё понимает. Её лицо меняется за считанные секунды от испуганного до сосредоточенного, и она уже готова действовать. — Ох, чёрт. Ты серьёзно? У Майи молниеносная реакция, и вот она уже протягивает ей глубокую пластиковую чашку для салата. — Держи! — она подсовывает её ей под руки, но кажется это была ложная тревога. Одри тяжело дышит, уткнувшись лицом в миску, а Майя не отходит ни на шаг, одной рукой придерживая её, а другой поглаживая по мокрой спине. — У вас тут всё в порядке? — раздаётся сонный, немного хрипловатый голос откуда-то сзади. Одри хочет рассмеяться — ну конечно, Тайлер решил зайти на кухню именно в этот момент. Только этого ещё не хватало. Она поднимает глаза, и в дверном проёме кухни действительно стоит их новенький: взъерошенный, босиком, в мешковатой футболке, которая свисает с него, как с вешалки. Его волосы растрепаны, глаза полуприкрыты после недавнего сна. Он мнётся в дверях, неловко переступая с ноги на ногу, будто не знает, уйти ему или подойти ближе. И всё же в его голосе звучит искренняя тревога, но он держится осторожно, как будто боится сделать ещё хуже. Одри нервно хмыкает, сглатывая горькую слюну: — Ага, мы здесь просто развлекаемся посреди ночи... — саркастически шепчет она, чувствуя, всё сильнее охватывающий её озноб. — Присоединяйся... Одри, к счастью, успевает договорить, прежде чем желчь обжигает горло, и весь её сегодняшний поздний ужин выходит наружу. Тайлер мгновенно отворачивается, вежливо уставившись в стену, словно давая ей немного личного пространство. Как любезно с его стороны. Он сжимает руки в кулаки, и по нему видно, что он хочет помочь, но не смеет вмешаться. Майя, наоборот, ещё крепче обнимает Одри за плечи, аккуратно отводя назад прилипающие к её лбу волосы, чтобы она не запачкалась. Тайлер делает шаг назад и на секунду замирает в дверях, будто не решаясь уйти. Потом шумно выдыхает, быстро проходит к раковине и включает воду, которая шумит оглушительно громко в ночной тишине. Тайлер держит под краном стакан, набирая воду до краёв, будто это сейчас самое важное дело на свете. Майя, всё ещё поддерживая Одри, протягивает к нему руку: — Дай сюда. Тайлер послушно передаёт ей стакан, чуть не уронив его от дрожи в пальцах. Он снова отступает, вжимаясь в стену, чтобы не мешать, и неловко трет ладонью лицо, прогоняя сонливость. Майя аккуратно подносит воду к губам Одри: — Пей маленькими глотками или просто прополощи рот и выплюнь. Одри с трудом поднимает голову. Её морозит, горло горит, а тело трясёт. Она чуть отпивает воду, тут же выплёвывая её и с облегчением чувствуя, как во рту становится хоть немного чище. Но, стоит ей сделать даже маленький глоток, желудок снова сводит, и она резко отстраняется, когда её снова выворачивает в миску. Тайлер морщится, отводя глаза, будто сам почувствовал тошноту. Майя терпеливо держит Одри за плечи, шепча успокаивающие слова на ухо: — Просто дыши... Одри захлёбывается в рыданиях между приступами, задыхаясь не только от боли в теле, но и от безмерного унижения. — Всё нормально... Лучше пусть всё выйдет, потом станет легче, — тихо шепчет Майя, поглаживая её между лопатками. Её голос дрожит, хоть она и пытается держаться уверенно. Одри судорожно сжимает края миски, зажмурив глаза и горя от стыда и ненависти к себе. Новый приступ уже на подходе, и её начинает трясти ещё сильнее. — Вы уверены, что вам не нужна помощь? — осторожно спрашивает Тайлер, всё ещё стоя в дверях. Он стоит там, беспомощный, со своими взъерошенными волосами и несчастным выражением лица, и Одри хочется кричать: "Уходи! Не смотри! Не запоминай меня такой!" — Да... нет... — запинается Майя, оглядываясь по сторонам. — То есть да, позови кого-нибудь, пожалуйста, — наконец выдыхает она. Одри тихо стонет, опуская голову ещё ниже, чувствуя, как новая волна рвоты подступает к горлу. — Не надо, — сипит она, пытаясь остановить их, остановить время, остановить этот непрекращающийся кошмар, в котором сама же и виновата. Майя цокает языком, качая головой: — Ты лежишь на общей кухне почти без сил, Одри... И тебе точно понадобится что-нибудь для желудка. А лекарства мы получим только если... — Если я позову кого-нибудь, — устало кивает Тайлер. Он коротко вздыхает, нервно потирая переносицу, будто собираясь поправить очки, которых нет. — Сегодня Сара дежурит? — Нет, Том. В любом случае лучше, чем эта сучка Барб, — ворчит Майя, скользя на секунду взглядом по Тайлеру. — Спасибо за помощь, — добавляет она. — Ага, — бурчит Тайлер, снова бросая на них короткий взгляд. — А ведь я просто воды спустился попить. Он остаётся стоять ещё мгновение — нерешительный, будто хочет ещё что-то сказать, но потом просто разворачивается и быстро уходит, босыми пятками шлёпая по коридору. Одри смотрит ему вслед мутными глазами. Она опускает голову на плечо Майи, вцепляясь в её футболку. — Всё хорошо... я рядом... я не уйду... — шепчет Майя, обнимая её крепче. А Одри только всхлипывает, ненавидя себя всё больше с каждой прерывистой судорожной дрожью. Майя нежно гладит щеку Одри кончиками пальцев — медленно и почти благоговейно. — Ты всё? — спрашивает она тихо, голос её полон заботы. — Хочешь снова попробовать попить? Одри едва слышно всхлипывает, отодвигаясь от стакана с водой, как будто тот внезапно стала для неё отвратительней яда. — Я просто не понимаю, — она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, сжимая пальцы в кулаки. — Что со мной... чёрт возьми... не так? Одри отворачивается, замыкаясь в себе, но Майя не отпускает её. Не позволяет ей утонуть в этом бесконечном самобичевании. Она бережно поворачивает её лицо к себе, заставляя Одри встретиться с ней взглядом. — С тобой всё так, — говорит Майя твёрдо, без малейших сомнений. — Просто сейчас у тебя не лучшее время. Но Одри смотрит на неё с таким опустошением, что сердце Майи сжимается: её девушка будто ломается прямо у неё на глазах — трещина за трещиной. — Кажется, это "сейчас" длится уже целую вечность, — выдыхает Одри, безнадежно опуская плечи. Майя не пытается её переубедить. Она просто остаётся рядом, и этого пока — достаточно. — Давай сюда своё беспокойство, — вдруг говорит Майя, протягивая ей раскрытую ладонь. Одри чуть улыбается сквозь слёзы и делает вид, что вкладывает в её руку что-то невидимое и тяжёлое. Майя мгновенно сжимает пальцы в кулак: — Всё. Теперь оно моё. Одри на секунду прикрывает глаза, чувствуя, как давление внутри ослабевает. Как будто с её плеч действительно сняли хотя бы часть тяжести, которую она носила слишком долго. Она смеётся, коротко и неловко, но смех всё равно пробивается сквозь слёзы. — Чем я тебя заслужила? — спрашивает она вслух. Майя только улыбается, тепло и немного устало, так, как улыбаются те, кто выбирает любить, даже когда это причиняет боль. Они не замечают, как проходит время. Мир за пределами кухни словно растворяется. Только их дыхание и гул холодильника остаются реальными. Они сидят на холодном полу, облокотившись на кухонные шкафы, плечом к плечу. Одри чувствует, как Майя смотрит на неё — спокойно, без тени отвращения, от которого она сама никак не может избавиться. Одри не отводит взгляда, и Майя тоже. Между ними тянется тонкая, натянутая до самого предела нить, дрожащая от напряжения. Почти болезненная. И вдруг, сквозь эту хрупкую тишину прорывается голос Майи прорывает: — Я люблю тебя, — говорит она так тихо, что слова кажутся почти частью её дыхания. И Одри хочется кричать. Как она может говорить ей эти заветные три слова в такой момент? Как она может впервые признаться в любви, когда она сидит вся заплаканная, с пятнами рвоты на воротнике старой футболки? Это просто нечестно. Нечестно. — Я очень сильно люблю тебя, — повторяет Майя, и её голос становится тверже, давая понять, что в этом признании нет ни капли жалости. Одри беспомощно моргает, не зная, что сказать. Её душит стыд, гложет ненависть к себе, и, что ещё хуже, она всё ещё чувствует горечь на кончике языка, и желание доесть пачку масла медленно и неотступно возвращается. Майя будто читает её мысли. — Тебе не нужно ничего говорить, — мягко шепчет она. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Майя улыбается уголком губ, смотря на неё так же, как сегодня днём, когда она входила в общую комнату. — Ты идеальна, такая какая есть, — выдыхает она, и в её голосе нет ни капли сомнения. И на одну, единственную, потрясающую секунду Одри ей верит. Верит, что она — не монстр и не ошибка. Что она — просто человек, которого тоже могут любить. — Хотела бы я, чтобы ты могла увидеть себя моими глазами, — тихо добавляет Майя.