Pinned and Spoiled

Лес был мокрым. Пропитанным гнилью, листвой, жизнью, за которую нужно было хвататься зубами. Сквозь тяжёлый туман, в котором терялись силуэты деревьев, один за другим выходили волки. Крупные, мощные — чёрный, серый, бурый. Их лапы были в грязи, бока в ссадинах, морды в свежей крови. Стая возвращалась с охоты. Хёнджин шёл первым. Его облик был невозможен для обычного глаза — чёрная как ночь шерсть, длинные конечности, и глаза, в которых плескалась тревожная тишина. Ни один из волков не осмеливался обгонять его, даже когда он замедлял шаг, будто прислушиваясь к чему-то глубинному, что вибрировало под шкурой. Стая молчала. Даже молодые альфы, что обычно перегрызались в играх, сегодня не вякали. Они чувствовали: вожак напряжён. Что-то в нём дрожало — не страх, нет, — дрожала древняя сила, зов, что сжимал нутро цепкими когтями. Хёнджин появился на свет в тени старых сосен — во плоти благословенного рода альф, чья кровь несла в себе первобытную силу. Уже щенком он отличался от других: тяжёлый взгляд янтарных глаз, чуткие уши, тишина, в которой он замирал, уловив шорох ветра, и резкая, упрямая прыть, из-за которой его мать вздыхала чаще, чем улыбалась. В семнадцать лет, когда другие всё ещё спали бок о бок с матерями, он уже проходил подготовку. Каждое утро начиналось с патруля — бок о бок со старшими, молча, стиснув зубы, запоминая. Он не задавал вопросов — учился в бою, в неравных схватках, в проверках, которые устраивал ему тогдашний вожак: тяжёлый, уставший жизнью и гордостью самец, что видел в юнце своё продолжение. Он знал: альфа не просто сильнее всех. Он — первый в бою и последний, кто покинет поле. Он — позвоночник стаи, её кровь, её воля. Когда старины не стало — внезапно, на охоте, где сердце не выдержало бега, — стая ждала хаоса. Но он встал. Вышел к кругу, к центру, где капала ещё свежая кровь предшественника. Ни один волк не выл. Ни один не встал против. В двадцать три он принял клык — старинный, чернёный, что передавался из лап в лапы вожаков. И в ту же ночь не сомкнул глаз. Впервые ощутив на плечах вес чужих судеб. Стая не раскололась. Она расцвела. Под его властью они перестали выживать — начали жить. Старые границы стерлись, были вытоптаны лапами и зарыты клыками. Вокруг них снова запахло безопасностью. На рассвете рождались волчата. В сумерках звучал смех. Они строили, укрепляли, рыли канавы и прокладывали тропы. Те, кто однажды ушёл, возвращались. Им было куда вернуться. А он… он жил на поле битвы. Каждый день — с рассвета до полночи — он нёс на себе всё. Каждую болезнь, каждый укус, каждую охоту, каждый голод. Он был жесток, но справедлив. Строг, но не безжалостен. Он умел держать за загривок — но умел и вылизывать раны. На горизонте появилась деревня. Их территория. По склону сбегал ручей, и у воды копошились волчата — тонкие лапы, светлая шерсть, игривые повизгивания. Они гонялись друг за другом, валялись в траве, перекидывались в стороны, пока не заметили идущих. — Вожак вернулся! — донеслось где-то сбоку, на человеческом языке, в голосе подростка, что был наполовину волком, наполовину ещё щенком. Мелкие тут же кинулись ближе, возбуждённо пища, хвосты крутились колесом, лапы скользили по мокрой земле. Одна из омег — взрослая, осторожная, — бросилась перехватить их. Но когда чёрный волк шагнул ближе, дети сами остановились. Он шёл тяжело. Лапы подрагивали от напряжения, а под шерстью перекатывались мышцы, будто вот-вот сорвутся в бой снова. От него пахло смертью. Кровью. И ещё чем-то… горячим. Волнительно-опасным. Он прошёл сквозь них, не сказав ни слова. Один из волчат, особо смелый, попытался прижаться к его лапе — но Хёнджин полурыча, полускуля отстранился, опустив голову и вильнув хвостом чуть в сторону. Щенок отпрянул, не испугавшись, но поняв — не время. Он почувствовал это ещё в лесу. Гон. Медленно, как по капле в воду, он просачивался в кровь. Приятный зуд в затылке, пульсация между рёбер, будто внутри тела пробудилось нечто тёплое и нетерпеливое. — Как же не вовремя… — пронеслось в голове. Завтра — обряд. Завтра — очищение. Завтра он, наконец, назовёт Феликса своим мужем. Он должен быть чистым. Спокойным. Сдержанным. А не вот таким — с горлом, рвущимся воем, с болью в паху и пульсирующим, настойчивым желанием. Но — может, это знак? Судьба не бывает удобной. Она приходит, когда ты нужен. Когда нужно защитить. Уберечь. Любить. Долго. Он пересёк центральный круг деревни — место, где устраивали церемонии и собирали советы. Несколько омег в облике людей опустили головы в уважительном поклоне. Кто-то протянул свежую ткань, чтобы он мог укрыться — он промолчал, не принял. Грязный, чумазый, в крови — он таким и должен был пройти. Он шёл домой. Глина чавкала под лапами. Небо нависало низко, приглушённое, словно ткань, натянутая над деревней. Ветер гнал в морду запах дыма и мокрой земли, а сердце гнало — вперёд. Хижина стояла у северного края поселения. Крепкая, на каменном фундаменте, с дощатой крышей, которую он перекрывал сам в прошлом году. В этом доме пахло им. Пахло мягко — хвоей, сеном, шкурами, и чем-то домашним, будто воспоминанием о долгих вечерах. Он толкнул лапой дверь. Не заскулил. Не рыкнул. Просто вошёл. Прошёл мимо очага. Мимо старой стойки, где сохли связки трав. Мимо деревянной чаши с водой — умыться потом. Сейчас — не до этого. Уже внутри — перекинулся. Позвоночник хрустнул, мышцы свело — и вот он стоял в полный рост, тяжело дыша. Грязь сыпалась с волос, кровь подсохла на шее. Грудь ходила ходуном. Он потянулся к сундуку, открыл его. Нашёл там смену — полотнище, грубую рубашку, штаны. Перекинул через руку. Рядом — перевязи, если раны промокнут. Щёлкнул суставами пальцев. Провёл рукой по затылку. Жар медленно полз к паху, будто нажимал изнутри. Запахи были гуще, чем обычно. Чужие. Свои. И его собственный — резкий, насыщенный, настойчивый. «В баню. Быстро». Он вышел за порог. Дождь уже не хлестал, но капли всё ещё скатывались с крыши, разбиваясь о землю с коротким чвяканьем. Воздух был плотным, как мех под дождём — насыщенным запахами, тягучим от феромонов. Дверь в баню была приоткрыта. Он нырнул внутрь, пригнувшись — и захлопнул за собой. Пар встречал, как старый друг: обволакивал, впивался в ноздри, проникал под кожу. Внутри пахло можжевельником, гарью, горячими камнями. Он молча скинул на пол окровавленную ткань, швырнул одежду на деревянную скамью и сел на низкий табурет у бадьи. Вода шипела, когда он плеснул её на раскалённые камни. Пар обжигал лицо, резал глаза. Он зачерпнул ковшом, плеснул на плечи, на грудь, на живот. Кровь стекала тёмными дорожками. Потом — снова. И снова. Тело зудело, будто под кожей кто-то скрёбся. Жар поднимался волнами — от низа живота к позвоночнику, дальше, до самого затылка. Гон впивался, тянул пах, стягивал живот, бил в грудь. Хёнджин дышал медленно, как учили — не спеша, контролируя каждый вдох. Пытался не замечать, как сильно налился член, как тянет и сводит, как влажный воздух бани лишь усиливает давление. Он сидел на лавке, голый, мокрый, с обнажёнными венами и пульсирующей нуждой. — Хёнджин? Голос. Тихий, будто неуверенный. Он вздрогнул. Феликс. Стоял на пороге — полураздетый, в распахнутой у ворота рубашке, с растрёпанными волосами, влажными губами. Кожа на щеках порозовела, дыхание было сбито. Он весь был тревожный, сбитый с толку, и пах… пах просто невыносимо. Густо, сладко, горячо — как огнём по лёгким. Хёнджин зарычал, еле сдержанно, утонув в запахе. Феликс тоже был возбуждён. И видно это было сразу. Сквозь тонкую ткань рубашки — налитые соски, дрожащий живот, а ниже… Глаза Хёнджина скользнули по его телу — и он увидел. Возбуждённый, красный член, дрожащий, будто от каждого его взгляда. А по внутренней стороне бедра блестела смазка, текла лениво, как будто тело Феликса само звало. Омега шагнул внутрь. Закрыл за собой дверь. Хёнджин стиснул зубы. Возбуждение било по вискам, пульс в паху казался оглушающим. — Почему ты пришёл? — хрипло, сдержанно. — Тебе… нельзя было. — Я искал тебя, — выдохнул Феликс. — Все говорили, что ты вернулся. А я… тоже хотел увидеть. Он говорил тихо, но в голосе сквозил упрёк. Пальцы дрожали у пояса. Он не отводил взгляда. Щёки горели. То ли от жара, то ли от смущения. Он посмотрел на Хёнджина — на его налитый член, вздрагивающий от каждого движения, от каждого глотка воздуха — и немного отвёл взгляд. — У тебя… ? Хёнджин поднял голову. В глазах — вся боль, весь жар, всё, что он сдерживал. Феликс смотрел на него снизу вверх — так близко, что дыхание касалось кожи. — Завтра обряд, — прошептал он, будто напоминание самому себе. — Ты должен быть в доме… за дверью… — А ты должен был быть рядом, — отрезал Феликс, и в голосе дрогнуло. — Но тебя не было. И теперь… всё. Он подошёл ближе. Медленно, как дикий, что выходит из леса к костру. Опустился на корточки напротив, лицом к лицу, чуть приподнялся, обнял за шею, и пальцы скользнули по мокрой коже. Он тихо выдохнул, будто сам не до конца верил, что делает это. Прижался лбом, а потом, нежно, почти шепотом: — С возвращением. Пальцы пробежались по мокрым прядям, сдвинули их с виска, за ухо — и он поцеловал. Медленно, как будто всё время сдерживал этот момент. Поцелуй был солоноватым — от пара, от пота, от всех слов, которые они не сказали. Хёнджин сжал его талию, но не потянул ближе. Только зацепился пальцами — будто проверяя, что он настоящий. Он всегда был таким. Хёнджин закрыл глаза, и мысли сами потянулись назад — туда, где всё начиналось. ….Феликс появился в деревне осенью. Было прохладно, в воздухе висел запах влажных листьев, а земля под лапами пружинила от дождей. Его привёл старейшина соседнего клана — сирота, младший сын, потерявший родителей на чужой земле. Погибших вдалеке, на южной границе. Феликсу было шестнадцать. Хёнджину двадцать. Он стоял у костра в тонкой куртке, с мешком за спиной. Волосы выгоревшие — почти золотые, но спутанные и небрежно подстриженные. Глаза — огромные, тёмные, с опаской в каждом движении. Он выглядел так, будто может сорваться с места, если на него крикнуть. И пах иначе. Свежо, как после грозы. Неместный запах. Чужой и удивительно… правильный. Стая только оправлялась после смерти прежнего вожака. Хёнджин ещё не встал на ноги как лидер — учился, договаривался, строил. Но даже в потоке дел сразу заметил его — тонкую фигурку у воды, упрямый взгляд из-под капюшона, слишком взрослую осанку для мальчишки. Феликс держался стойко. Он не прятался — но и не вился рядом. Помогал, где нужно, быстро учился, редко улыбался. Сидел с волчатами, когда было надо. Работал руками. Не жаловался. И смотрел — внимательно. Особенно, когда говорил Хёнджин. Его ухажёры менялись — кто-то приносил ягоды, кто-то дрова. Один альфа подарил ему вырезанный кулон, другой хвастался силой. Но он будто никого не слышал. Будто их и не было вовсе. Зато Хёнджин — был. Всегда. Если он говорил — Феликс поднимал голову. Если проходил рядом — чуть замирал. Не улыбался, не шутил — но всё в нём отзывалось, отзывалось на него. Маленькая заноза. Никакой нежности — только острое, цепкое присутствие. И что-то упрямо-родное. А ведь и за самим Хёнджином бегали. Особенно после того, как он стал вожаком. Омеги пытались быть ближе — приглашали на вечерние сборы, приносили настои, плели узелки с именем, гладили лапу при встрече, как будто случайно. Сладко пахли, смеялись громче при его приближении, ловили взгляд. Он вежливо кивал. Отводил глаза. Не потому что не хотел. Просто… знал, что ищет не это. И каждый раз, возвращаясь в свою хижину, находил на крыльце свежую чашку отвара — или сложенный плед, или просто тень, исчезающую за поворотом. Феликс не просил внимания. Он был — и этого было достаточно. Когда наступали бессонные ночи, он приходил сам. Не звал. Не трогал. Просто садился рядом, прикрывал его плечо и молчал, пока дыхание Хёнджина не выравнивалось. Когда гремели споры — Феликс первым брал его за руку. Когда вожак терялся — он был тем, кто спокойно говорил: «Ты справишься. Просто выдохни». Он был его островом. Без клейма. Без прав. Без требований. Но с верностью, глубокой, как инстинкт. — Я не хочу никуда уходить, — сказал он однажды, глядя в костёр. Голос был низкий, спокойный. Но дрогнул на последнем слове. — Даже если выгоните. Я всё равно останусь. Здесь… где пахнет дымом. Где ты. Слова были почти неслышными. Но сердце их запомнило. И уже тогда Хёнджин понял: этот омега — его. Он не касался. Не клеймил. Только был рядом. Защищал. Уважал. А Феликс оставался — без слов, без просьб. Тихой верностью, прикосновением плеча, чашкой настоя, брошенной на крыльцо курткой. Феликс вырос. Стал красивее, сильнее, увереннее — но с тем же взглядом, в котором затаилось что-то его. С тем же запахом, свежим и тёплым. С той же верностью — не обручальной, но бесспорной. Как луна. Как земля под лапами. Влажный воздух гудел от пара и сдержанности. Феликс отпрянул, едва ощутимым движением, будто в нём что-то дрогнуло изнутри. Снова — болезненный толчок внизу живота, тёплая, густая влага хлынула по внутренней стороне бедра. Он тихо заскулил, прикусив губу, и уткнулся лбом в шею альфы, пряча дрожь и стыд. Хёнджин только крепче обхватил его затылок, гладя, успокаивая. Дышал ровно, хотя сам внутри сгорал — гон не отпускал, наоборот, всё глубже вгрызался в тело. Мышцы будто гудели от напряжения, член ныл, не находя разрядки. Феликс пах сильнее, насыщеннее, и это сводило с ума. — Иди домой, — хрипло прошептал Хёнджин. — Я скоро буду. Омега кивнул. Ушёл первым — тихо, без слов, как всегда. Запах в доме стоял густой, сладкий, будто насыщенный ягодами и жаром. Хёнджин толкнул дверь спальни — и сердце дёрнулось. Феликс лежал на боку, лицом к подушке. Голый, горячий, с раскрасневшимися щеками и блестящей от пота спиной. Бёдра чуть раздвинуты, с внутренней стороны бедра — блеск, где вытекала прозрачная смазка. Он не спал. Просто ждал. Хёнджин подошёл молча. Гон гремел в крови, в висках, давил в грудной клетке, разливался жаром ниже живота — тело знало, чего хочет, раньше разума. Он лёг рядом, не скрываясь, не притворяясь, обнял Феликса за талию и медленно, почти заботливо, перетащил его на себя. Как будто именно здесь, на нём, омеге и было место. Феликс дёрнулся — будто испугался, но не ушёл. Только всхлипнул тихо, тонко, и сам обвил альфу бёдрами. Голова уткнулась в шею, горячее тело дрожало. Член Хёнджина тут же упёрся в его вход — чувствительный, тёплый, податливый, всё ещё влажный после предыдущего прилива. Смазка вытекла снова, лениво скользнула по коже. Феликс чуть задрожал, но не отпрянул. Только крепче прижался, будто искал в нём опору. — Так лучше? — прошептал Хёнджин, чувствуя, как натягивается последняя нить самоконтроля. Феликс тихо кивнул. Задержал дыхание, а потом еле слышно сказал: — Мне страшно, – он замер, потом выдохнул: — Они говорят, что… больно. Особенно в первый раз. И когда... когда сцепка. Хёнджин затаил дыхание. Его сердце сжалось — не от вожделения, от нежности. — Слышишь?.. — Он медленно провёл ладонью по его спине, вверх-вниз, утешающе. — Вы, омеги… вы наша сила. Не слабость. Он наклонился ближе, губами коснулся влажных волос на макушке. — Вы — опора, продолжение, дыхание. Нельзя вас ломать. Надо беречь. Ласкать. Защищать. Он замолчал, прислушиваясь к дыханию омеги. — Если ты мой, — прошептал он в самое ухо, — тебе не будет больно. Никогда. Я не позволю. Феликс сильнее прижался, почти забираясь на него, будто хотел раствориться, стать частью. Его тело всё ещё дрожало — но уже не от страха. От доверия. Хёнджин зажмурился. Волна накрыла снова — сильнее, чем прежде. В груди сжалось, в паху резко потеплело, дыхание участилось. Он шумно выдохнул, будто сдерживал нечто дикое, рвущееся наружу. Гон сводил с ума, но он держался — ради него. Феликс медленно поднял голову с пригретого места на его груди, посмотрел в лицо. В глазах — робость и сияние. Щёки пылали. — Ты точно… — он всхлипнул, голос дрогнул, — точно не сделаешь мне больно? Хёнджин встретился с ним взглядом. Никаких сомнений. Только нежность, трепет и больное от сдержанности желание. И бескрайняя любовь. Феликс смутился, отвёл глаза, снова уткнулся в шею, почти спрятался. — Я хочу, — выдохнул он. Едва слышно. — Просто… страшно. Альфа обнял крепче. Провёл ладонью по спине. — Ты не поверишь… — его голос стал тише, будто изнутри, — мне тоже. Хёнджин медленно перевернулся, унося Феликса с собой, укладывая его на мягкие, ещё тёплые простыни. Омега послушно откинулся назад, тяжело дыша, но ни на миг не отпуская его. Альфа накрыл его собой — но не навалился, а будто обернул, окружил. Начал с лица: поцеловал висок, скулу, тёплую щёку, потом скользнул губами ниже, к горлу, груди — оставляя дорожку лёгких, влажных, почти обожжённых поцелуев. Одна рука держала омегу за талию, другая медленно скользнула вниз. Пальцы мягко легли на пах, нежно обхватили член, покрытый собственной сладкой смазкой. Он провёл рукой вверх-вниз, размазывая тепло по коже, одновременно лаская и тяжело дыша, будто эти прикосновения нужны были не только Феликсу. Феликс задрожал. Резко втянул воздух и застонал — тихо, прерывисто, с придыханием. Его пальцы вцепились в плечи Хёнджина, будто искал, за что держаться, пока мир плыл перед глазами. — Хё… — вырвалось у него всхлипом, когда альфа коснулся яичек и начал медленно, осторожно массировать. Он молчал, не говоря ни слова, но в каждом прикосновении было больше, чем во всех клятвах. Хёнджин склонился ниже, скользнул губами по соску — тепло, мягко, с лёгким нажимом, зацепив языком. Феликс дёрнулся, будто от тока. Живот невольно втянулся, грудь приподнялась, а ладонь — дрожащая, тонкая — резко закрыла рот, сдерживая громкий вскрик. Альфа не останавливался. Его рука всё так же была на члене омеги: скользила, поглаживала, собирала сладкую влагу на пальцах, чувствуя, как всё становится чувствительнее, горячее, влажнее. Он сам задыхался. Его возбуждение било волнами, ныло внизу живота, член налился, стал тугим, тяжёлым, блестящим от предэякулята. Горячая капля сорвалась и упала на простыню между ними, но он даже не пошевелился, чтобы коснуться себя. Пока омега не сорвётся — он не позволит себе ни капли лишнего. Хёнджин медленно опустился ниже, покрывая живот омеги поцелуями — горячими, глубокими, будто хотел вжечь в кожу признание. Ни слова, только дыхание и губы. Он скользнул ниже — туда, где тело Феликса дрожало от возбуждения. Он замедлился у основания, провёл языком вдоль паховой линии и наконец наклонился к члену. Сначала облизал — медленно, смачно, оставляя влажный след. Потом сжал губами головку, втянул чуть глубже… и взял почти всю длину. У Феликса задрожали ноги. Пальцы на ногах поджались, а руки рванулись в волосы Хёнджина. Он потянул его — не сильно, но с отчаянием, будто пытался отстранить, остановить. Всё нутро сопротивлялось: так нельзя, так не делают, так не должны. — Хё… не надо, — сорвалось с губ омеги, почти беззвучно. Он всегда слышал: такое делают омеги. Альфы не должны. Альфы не опускаются на колени, не отдаются — тем более вот так. Но Хёнджин даже не вздрогнул. Продолжал, как и начал — с наслаждением, будто это была его привилегия. Он сосал, иногда прижимая язык к венке, иногда беря до самого конца, так что горло вздрагивало, а омега терял дыхание. Феликс стонал — но глушил, закусывал губу, прижимал ладонь ко рту. Альфа заметил. Он остановился на секунду, провёл по внутренней стороне бедра и вдруг резко укусил — не больно, но чувствительно. — Не закрывайся, — прошептал он. Его голос был хриплым, тёплым, требовательным. — Мне нужно слышать тебя. И снова вернулся — жадно, горячо, не оставляя шанса спрятаться от его ласки. Хёнджин продолжал сосать, глубоко, размеренно, будто знал каждую грань удовольствия Феликса. И вдруг — одной рукой, без предупреждения, скользнул вверх и начал играть с сосками. Пальцы теребили, тянули, подрагивая от напряжения и азарта. Он делал это в том же ритме, не прерывая движений ртом. И этого оказалось слишком много. Феликс вскинулся, выгнулся всем телом, вцепился в волосы Хёнджина — и застонал с надрывом. Звон ударил в уши, вспышки света — в глаза, и он больше не мог сдерживаться. Спазм, дрожь — и он кончил прямо в рот альфы, с громким, отчаянным вскриком. Хёнджин не остановился. Принял всё — проглотил, провёл языком по губам, будто смаковал, выдохнул медленно. Его пальцы в это время скользнули по бедру омеги, другой рукой он гладил бок, ласково, будто возвращал из прострации. Смазанная простыня под Феликсом потемнела от пятна — влажного, горячего. Смазка продолжала вытекать из его заднего прохода, сочилась по коже, растекалась по ткани. Альфа поднялся, склонился ближе и поцеловал Феликса в щёки. Мягко, медленно, нежно. — Здесь, — шептал он, — я здесь. Феликс тяжело дышал. Его глаза стеклянно блестели, губы были приоткрыты, на щеках играли розовые пятна. Он чувствовал, как тело расслабляется… но и снова напрягается. Течка не отступала. Волна возбуждения, тягучая, медленная, как жаркий воздух, вновь поднималась снизу живота. Он перевёл взгляд на альфу. Губы дрожали, а в голосе, когда он наконец прошептал, была невинность и притягательная искренность: — Хочу… ещё. Хёнджин ответил не словами. Склонился, поцеловал его в губы — медленно, глубоко, будто по-новому утверждая свою любовь и притяжение. Потом сел, откинувшись к спинке кровати и потянул омегу за собой. Феликс понял, что от него хотят, и послушно, будто во сне, забрался на него, обвивая руками за шею, прильнув за поцелуем. Альфа гладил его по спине, по рёбрам, а потом рука скользнула ниже, между их тел — туда, где всё было горячо и влажно. Он не торопился — просто провёл пальцами по смазанной дырочке, растирая сладкий след возбуждения. Феликс дёрнулся, всхлипнул в губы, но не отстранился. Напротив — крепче обнял, будто и сам не хотел останавливаться. Первый палец вошёл медленно, осторожно. Тело Феликса поддалось навстречу. Он зажмурился, дышал часто, рвано. Вторая рука Хёнджина нащупала член омеги, обхватила и начала двигаться — с лаской, в том же ритме. Феликс задрожал, потерянный в ощущениях. Он таял, плавился под прикосновениями, всхлипывал в губы альфы, пока всё внутри становилось всё более податливым. И только когда тихий стон срывался один за другим, когда тело невольно поддавалось движениям пальцев, он понял, что внутри — уже три. Три пальца, медленно растягивающие чувствительный вход. Но было не больно. Только жарко. Слишком жарко. И сладко — до мурашек по позвоночнику. Он всхлипнул, прильнув к шее Хёнджина, а тот чуть отстранился — чтобы видеть его, дышать его запахом, гладить по боку и бедру, по мягкой, дрожащей коже. А потом Феликс опустил взгляд — и замер. Член Хёнджина был большой. Толстый, налитый, с выступающими венами, от которых хотелось зажмуриться и вцепиться во что-нибудь покрепче. Он был яркий, глянцевый от смазки, пульсирующий — и весь мокрый от возбуждения, с головки капало на живот альфы. Феликс сглотнул. — Он не… не влезет… — шепнул он, прижавшись щекой к шее. Сердце стучало так, будто хотело выскочить наружу. Хёнджин выдохнул ему в висок, поцеловал. — Проверим? Он устроился поудобнее, облокотившись на подушки, и взял член в руку, пару раз провёл по нему ладонью, размазывая смазку, будто нарочно показывая — насколько он готов. И медленно, осторожно, направил головку к уже влажному, податливому входу омеги. — Руки назад, Ликси, — шепнул он, — раздвинь для меня. Феликс подчинился, хоть и запыхался от волнения. Завёл руки назад, раздвинул ягодицы — и невольно всхлипнул, когда тёплый, скользкий член коснулся самого центра, а потом начал медленно входить. Сантиметр за сантиметром. Головка растягивала его, проникала во внутрь, и вместо боли — только жгучее, тягучее наслаждение. Он убрал руки и, дрожа, опёрся ими об грудь Хёнджина. Глаза были зажмурены, лоб чуть влажный. И сам, очень медленно, начал опускаться ниже. Он опускался медленно — но с каждым сантиметром мышцы сжимались всё сильнее. Слишком плотно. Слишком туго. Хёнджин тихо застонал, чуть откинув голову назад. Его пальцы вцепились в бёдра омеги, и он мгновенно остановил движение, прошептав: — Нет-нет… не сейчас. Не сжимайся. Не торопись, Ликси. Феликс дрожал. Всё тело напряжено, губы прикушены, глаза всё ещё зажмурены. Альфа одной рукой скользнул по талии, другой — обхватил его бёдра, начал медленно гладить, убаюкивать, успокаивать. То легко сжимая кожу на животе, то снова возвращаясь к бокам. — Расслабься… всё хорошо… — выдохнул Хёнджин, мягко. Его голос звучал глухо, чуть сдавленно, но в нём не было ни тени упрёка. Только терпение и забота. И оно сработало. Постепенно напряжение спало. Тело стало мягче, податливее. Феликс, всхлипнув, снова начал медленно опускаться. На этот раз — плавно, будто нащупывая каждый сантиметр внутри себя, будто запоминал это новое, обжигающе близкое чувство. Дышал тяжело, прерывисто, цеплялся пальцами за плечи альфы. А когда сел до конца, впустив его полностью — замер. Лоб прижался к шее Хёнджина, а из горла сорвался сдавленный стон. — Вот так… умница… — прошептал Хёнджин, прижимая его к себе, поглаживая по спине, словно боялся спугнуть. А потом взял его за бедра и помог двигаться. Медленно, осторожно — круговые движения, лёгкие покачивания вперёд и назад. Чтобы привык. Чтобы прочувствовал. Феликс тихо застонал. Сам начал двигаться — чуть быстрее, чуть увереннее. Сначала привстал, потом сел, и в этот момент оба застонали — низко, в унисон, будто не могли дышать порознь. Он повторил — ещё раз, и ещё, всё смелее. Их лбы соприкоснулись, пальцы сплелись, дыхание смешалось. — Ещё… — прошептал омега, почти жалобно, жалуясь на собственное желание, — Хёнджин, хочу… ещё… Альфа вдруг крепче обхватил его за бёдра — жёстко, с силой, оставляя на коже омеги следы пальцев. Уперся ногами в матрас, подался вверх и начал двигаться — ритмично, с каждым толчком вырывая из Феликса сдавленные звуки, будто из груди выбивало воздух. Омега судорожно втянул воздух, зажмурился, обвил его за шею. Прижался ближе, уткнувшись в губы — поцелуй вышел неточным, прерывистым, с тихими всхлипами между вдохами. Альфа не только держал крепко — он оставлял следы. Тепло его рук жгло, а пальцы вжимались в кожу так, что, казалось, отпечатаются навсегда. Он склонялся ближе, кусал плечо, оставляя тёплые, влажные следы на шее, иногда скользя ниже — к ключицам, к груди. Лёгкие покусывания сменялись глухим рычанием, и от каждого звука у Феликса пробегали мурашки по спине. Он дрожал всем телом. Стон срывался — рваный, надломленный, — когда волна накрыла. Словно ток прошёл по позвоночнику, пронзая изнутри, — сперва на живот, на пальцы, на кожу… а потом просто растворяя его в тепле, в судорогах, в боли, граничащей с наслаждением. Хёнджин, почувствовав, как Феликс дёрнулся и заскулил, ускорился. Его толчки стали короче, резче. Глубже. Омега закричал — не громко, но пронзительно. Он не мог уже сдерживаться — ладони соскользнули с плеч, тело будто разомкнулось, и он начал плакать: от перенасыщения, от близости, от того, что уже не мог отличить боль от удовольствия. И в этот момент — тёплый рывок внутри. Один, второй — и альфа крепко обнял его, втолкнувшись до конца. На выдохе. На стоне. Глубоко. До самого конца. Феликс вскрикнул, когда почувствовал, как внутри начинает формироваться узел — мягкий, пульсирующий, нежно распирающий. Он ещё не мешал двигаться. Только горячо касался стенок, вызывая мурашки и дрожь, но не боль. Напротив — от этого касания хотелось выгибаться ещё сильнее, быть ближе. Он опустился на грудь Хёнджина, щекой к коже, дрожащий, обессиленный… Но тело не отпускало. Вместо облегчения — в животе заворачивалась новая волна. Он заскулил. Хрипло, невольно. Пошевелился — и судорога прошла по пояснице. — Хёнджин… я… опять… Голос дрожал, глаза блестели. Альфа не сказал ни слова. Только крепче прижал его к себе, погладил по спине и бедру — и позволил двигаться. Феликс медленно сел на мягкий узел — и тихо застонал. Слишком много, слишком тепло. Но он начал. Медленно. По сантиметру. Ритмично. Первые движения были почти лаской. Но с каждым опусканием, с каждым толчком вниз, узел внутри становился плотнее. Уже не просто мягкое уплотнение, а настоящее, горячее, раздувающееся. Внутри становилось тесно. — А-а... — сорвался стон, когда раздутый узел толкнул по чувствительной стенке. Он застонал. Почти закричал. Не от боли — от переполняющего ощущения. Феликс плакал. В голос. Слёзы катились по щекам, дыхание сбивалось, тело дрожало от перенасыщения, а губы дрожали от сдерживаемых криков. Он не умел это сдерживать — и не хотел. Хёнджин рычал. Низко, прерывисто, сквозь зубы. Слишком сильно хотел — и слишком знал, что не имеет права. Метка — ещё нельзя. Ещё рано. Завтра обряд. Завтра всё по правилам. Но сейчас — его клыки будто давили на нёбо. Он закусил нижнюю губу до металлического привкуса, чтобы сдержаться. И только тогда, когда Феликс задыхаясь потянулся за поцелуем, — расслабился хоть на секунду. А потом снова зашевелился. Пальцы сжимали бедра. Он помогал — насаживал, направлял, не отрывая взгляда от шеи омеги. Той самой точки. Там, где должна быть метка. Он наклонился и оставил след. Один, второй, третий. С силой. С нажимом. С рычанием. До синевы, до жара, до дрожи под кожей. Феликс вскрикнул и обвился крепче, сжав плечи альфы и зарывшись носом в его шею. — Пожалуйста… — всхлипывал он, не в силах остановиться. Хёнджин начал насаживать его сам — на полном, зрелом, крепком узле, который уже не сжимался, а держал внутри до самого основания. Феликс вскрикнул. Тело содрогнулось в последнем рывке, охваченное разрядом — он кончил, сжавшись изнутри так сильно, что у обоих перехватило дыхание. Хёнджин не выдержал. Пульсация внутри, плотное кольцо сцепки, тугое, сладкое давление — и он сам сорвался во второй оргазм, зарывшись лицом в шею омеги. Рычал, сдержанно, с надрывом, прикрывая глаза и прижимая дрожащее тело к себе так, будто боялся отпустить. Феликс чувствовал, как его заполняют до последней капли. Горячо. Тягуче. Непрекращающе. И внизу — тепло. Такое тёплое, будто что-то разлилось по животу изнутри. Он вздрогнул, вдохнул — и выдохнул, тяжело, слабо, бессильно. В глазах мутнело, в ушах пульсировало. Он проваливался. Сквозь туман ощущений — кожа к коже, дыхание над ухом, шепот… что-то укрывает его. Осторожно, бережно. Сверху ложится плед — или крылья. Ткань шуршит, но почти невесомо. И — поцелуй. В висок. Легкий, почти невесомый. Как точка. Как точка в конце этой истории. Феликс улыбнулся едва-едва. И растворился в темноте — спокойной, тихой, полной послевкусия. 𓃬𓃬𓃬 Феликс не сразу понял, что проснулся. Сначала — тепло. Рука, лежащая на талии. Плед, сбившийся к пояснице. Голову тянет вниз — она покоится в изгибе плеча, щекой к коже, губами к родинке под ключицей. Всё тело будто лениво дышит в унисон с другим телом. Хёнджин. Он не шевелился. Не открывал глаз. Просто лежал, ловя каждое движение пальцев на спине, каждый вдох, каждый едва слышный разговор. Голоса — несколько. Один знакомый. Остальные — нет. Он затаил дыхание, прислушиваясь. — …прошу. Всего три дня. Я сам всё улажу. — Это идёт против срока, — отозвался чужой, строгий. — Мне плевать. Он не в состоянии пройти обряд сейчас. Не заставляйте. — Это не обсуждается. — Тогда дайте нам хотя бы эти три дня, — голос Хёнджина звучал не злым — острым, твёрдым. — Я умоляю. Наступила тишина. Та самая — густая, напряжённая, в которой решаются судьбы. Феликс сжал пальцы в ткани одеяла, едва слышно вдохнул. Никто не заметил. Он знал, о каком обряде речь. О свадебном. О том, что связывает их навсегда — на уровне клана, крови, власти. Он знал, как важно быть «чистым» — спокойным, отдохнувшим, без следов ночи, без заплаканных глаз и срывающегося голоса. Но всё в нём говорило об обратном. Всё: боль в мышцах, щемящая грудь, солоноватые ресницы, подрагивающие пальцы. Он не мог пройти обряд сегодня. Он просто… не мог. А ещё — было жутко неудобно. Ноги затекли так сильно, что он уже почти не чувствовал пальцев. Шея ныла от того, что всё это время голова была повернута в изгиб чужого плеча. А внутри всё ещё оставался Хёнджин. Он лежал на альфе, не двигаясь, укрытый пледом, тёплым, почти душным. Пахло телом. Пóтом. Их ночью. Он не открывал глаз, просто слушал. Голоса — чужие, негромкие, но вполне различимые: — Может, действительно стоит перенести? Он даже на ногах не стоит. — Это венчание, а не прогулка. Он не пройдёт обряд в таком состоянии. — Старейшины уже дали дату. Перенос — это неуважение. — Но он же омега. Ему нужно восстановиться. Феликс сжал пальцы в ткани под собой. Он чувствовал, как напрягся под ним Хёнджин. Как его ладонь чуть сильнее легла на спину, потом начала двигаться — медленно, ласково. Поглаживая по позвоночнику, будто укачивая. — Знаю, что не спишь, — вдруг прошептал альфа, почти в ухо. Голос был тёплым, хрипловатым, как после долгой дороги. — Всё хорошо. Я разберусь. Он чуть шевельнулся, насколько мог, и поцеловал Феликса в висок. Прижал сильнее к себе, убаюкивающе. Омега, не открывая глаз, едва слышно прошептал: — Ноги затекли… и… кушать хочу. Хёнджин тихо хмыкнул, продолжая гладить его по спине. — Потерпи ещё чуть-чуть. Я всех выгоню — и накормлю тебя. Обещаю. Он поднял голову, перевёл взгляд на остальных — трое альф, стоявших у входа, переглянулись. В помещении повисло напряжённое молчание, нарушаемое только их дыханием и шелестом пледа, когда Феликс слабо шевельнулся. — Попробуем договориться, — наконец сказал один из них, сухо, но не враждебно. — Со сроками. Хотя бы на день-два. — Сделайте это, — ровно произнёс Хёнджин. — А сейчас… всем пора на выход. Он даже не повысил голос, но интонация была окончательной. Как приговор. Как приказ. Один из чужих, с самым упрямым лицом, нахмурился: — У нас ещё дело— — Всё потом, — резко перебил Хёнджин, не сводя с него взгляда. — Я не повторяю дважды. На этом всё и закончилось. Спокойствие. Тяжёлые шаги. Скрип двери. И, наконец, тишина — настоящая, домашняя, с тёплым воздухом и бьющимся где-то рядом сердцем. Когда последний шаг затих за дверью, Хёнджин медленно выдохнул, чуть приподнялся и осторожно перевернулся на бок, поддерживая Феликса, чтобы не уронить. Осторожно, сдержанно — вышел из него. Омега тихо застонал, не то от боли, не то от обрушившегося ощущения пустоты, и, едва легли на бок, зашевелился. Сначала потянулся, хрипло выдыхая, потом ссутулился и начал мять затёкшие бёдра и шею, морщась. — Больше… — проворчал он севшим голосом, — больше никогда так не спим… слышишь? Хёнджин, всё ещё лежа рядом, приподнялся на локте и потянулся к его затылку. Осторожно, бережно убрал волосы с шеи, начал медленно массировать, проходясь по напряжённым мышцам пальцами — тёплыми, сильными, с привычной аккуратностью. Феликс зажмурился, захныкал — отчасти от удовольствия, отчасти потому что было больно и приятно одновременно. Он скосил на него взгляд, недовольно нахмурившись, будто хотел поругать, но сил не хватило — только нос сморщил. Хёнджин усмехнулся и, не дожидаясь слов, наклонился, поцеловал его — мягко, с нажимом, затяжно. Омега почти сразу оттаял, потянулся ближе, чуть улыбнулся, когда тот отстранился. — Кушать? — спросил Хёнджин с выражением самой серьёзной заботы на лице. Феликс, как по команде, оживился. Глаза засветились, он сделал вид, что поднимается, но в следующий момент просто закинул ногу через бёдро альфы, залез на него, всем телом повис, пряча довольную физиономию в шею. — Неси, — потребовал, голосом, полным ленивой наглости. Хёнджин рассмеялся, подтянул его крепче к себе, с лёгким ворчанием поднялся с кровати, держа омегу на руках, как самого ценного в мире. Тот только довольно выдохнул, уткнувшись носом в ключицу и обвив его за шею. — Раз ты меня избрал на всю жизнь, — пробормотал Феликс, едва слышно, — теперь неси ответственность. И меня. — Да, ваше высочество, — усмехнулся альфа, выходя из комнаты.