Пока мы не вместе

Ники потянулся в постели — тяжело, вяло, будто каждое движение пробивалось сквозь густой утренний туман. Простыни, сбившиеся под ним, обвивали руки и ноги, не давая выбраться, как будто и правда жили своей жизнью. Чем дольше он лежал, тем сильнее казалось, что матрас растёт — расширяется, расползается, превращаясь во что-то большее. Не просто кровать, а мягкая, тёплая пасть, медленно затягивающая его внутрь. И он падал. Но, к собственному удивлению, не чувствовал страха — наоборот, было в этом что-то соблазнительное: исчезнуть, раствориться, не вставать, не видеть, не решать. Это ведь казалось куда проще, чем встать, натянуть штаны, начать разбирать шкаф, собирать коробки, прощаться с привычным и неизбежно приближаться к переменам, которых он откровенно боялся.        Он так и не смог подняться — лишь приоткрыл глаза, ощущая, как солнечный свет, медленно сползающий по стене, ласково касается его лба, и это напоминало не утро, а какое-то затянутое послесловие ко сну. Он всё ещё не был готов — не только к переезду, не только к прощанию с Лисьей башней, но и к признанию самого факта, что всё это заканчивается: комнаты, наполненные голосами, кофейными чашками и чьими-то забытыми носками, спортивные залы с их затхлым потом, вечным гулом мячей и рёвом болельщиков, от которого вибрировал воздух, и — самое болезненное — близнецы.        Он пытался отмахнуться от этого чувства, скомкать его и засунуть куда-то под ребро, но оно не отступало. Мысль о том, что Эндрю и Аарон — эти упрямые, отстранённые, вечно сдержанные засранцы, в которых Ники, тем не менее, вложил столько любви, что иной раз пугался этого сам, — могут исчезнуть из его жизни, казалась невыносимой. Пусть за последние годы между ними стало гораздо больше тепла, пусть теперь они могли иногда обняться с Аароном без взаимного подкола, посмеяться без защиты, поделиться тишиной — всё это всё равно казалось таким хрупким, таким легкоразрушаемым, как будто любое расстояние, пара забытых звонков — и всё рухнет.        Возможно, именно эта шаткость ситуации и удерживала его в постели, приковывая тело к матрасу, словно кандалами, которые мешали вдохнуть, собраться с силами и встать. Он знал, что с родителями справиться не смог. И не был уверен, что сумеет пережить, если потеряет и эту крошечную, криво сшитую, но такую родную семью.        Он попытался скрыть это напряжение за игривостью, словно накинул на себя лёгкую вуаль, которая маскирует, но на самом деле не прячет. Протянул с полуулыбкой, притворно лениво:        — Знаешь что? Я лежу в постели и думаю о тебе…        Рядом, на прикроватной тумбочке, лежал телефон, экран которого медленно тускнел, подсвечивая простыни мягким голубым светом. Из динамика, через громкую связь, донеслось заинтересованное и почти мурлыкающее «М-м?», за которым последовал голос Эрика, обволакивающий, чуть насмешливый, но ласковый:        — И о чём же конкретно ты думаешь? — Хм… У меня есть парочка идей, — произнёс Ники, чувствуя, как его губы медленно расползаются в выражение, которое он не мог удержать, даже если бы захотел. Как будто само дыхание Эрика сквозь динамик медленно сгоняло тьму из его мыслей, вымывало тяжесть из грудной клетки и выжимало из него остатки утренней хандры. Улыбка расползалась, как солнечное пятно по полу, и мрак, державший его почти час, начал отступать. Но прежде чем он успел превратить их утренний созвон в секс по телефону, Эрик сменил тон — чуть глубже, чуть мягче, с тем особенным оттенком нежности, который умел разрушить в Ники все защиты с одного только слова: — Птичка моя, я понимаю, что ты не хочешь вставать, но давай ты всё-таки попробуешь? И это на шаг приблизит нас к тому моменту, когда тебе не нужно будет думать обо мне в кровати, а ты окажешься в ней со мной. — Его голос стал глубже, проникая в каждую клеточку Ники, даря такой заряд бодрости, который и не снился какому-то там жалкому кофеину: — И тогда, обещаю, думать тебе станет некогда. Смеясь, Ники подскочил, не разрывая связи — телефон, как оберег, по-прежнему был в его руке. Он направился на кухню, уже напевая что-то себе под нос, игнорируя как изнутри его опалило таким томным жаром от интонации Эрика, что хотелось… Просто очень хотелось Эрика, надёжного, крепкого, любящего и, самое главное, рядом с собой. — Звучит многообещающе. Я очень на тебя рассчитываю, знаешь ли. Нам нужно восполнить всё то потерянное время, пока мы были не вместе. — А у тебя большие планы, — одобрительно произнёс Эрик. — Обещаю, мы восполним каждую минуту. И Ники знал, что он сдержит слово. Было в этой фразе что-то неизменно надёжное, как будто Эрик подставил ладонь под сердце Ники и крепко держал его там, пока оно билось. — Ловлю на слове. — Включая кофеварку, он признаётся: — Люблю тебя. Кто бы что ни говорил, но ни одна сила на свете, ни один человек, ни одна мотивационная речь не смогли бы заставить его встать с кровати после нескольких дней парализующей апатии, а Эрику стоило всего лишь сказать пару слов, как он чувствует в себе несокрушимое желание разобраться с переездом как можно скорее. Он понимал, что должен был позвонить раньше, но старая привычка экономить, постоянно откладывать, бояться счета за международную связь, держала его в тисках — точно так же, как и страх быть навязчивым, отвлекать Эрика от работы. Но теперь, когда голос любимого отразился в каждой стенке маленькой общажной кухоньки, всё стало очевидно: этот звонок оказался самым лучшим решением из всех возможных. Как и всегда. Эндрю съехал еще неделю назад — как обычно, молча, хмуро, по-своему невозмутимо, он покидал свои вещи в сумку, сделав вид, что незаметил несколько футболок подозрительно точно принадлежавших Нилу. Ники, конечно, обратил внимание, и его сердце наполнилось очень тихой, но искренней радостью за кузена, но смолчал: горький опыт научил, что это не обсуждается. Эндрю уже даже отвёз вещи в их дом в Колумбии. Ники только завистливо смотрел вслед Эндрю и Нилу, которые уехали в очередную совместную поездку, чертовски романтичную по мнению Ники, обосновывая это тем, что им нужно перевезти вещи Эндрю из общежития. Ники был абсолютно уверен, что это предлог для того, чтобы просто провести время наедине, перед тем, как Эндрю переедет в другой штат, и они с Нилом впервые за три года окажутся так далеко друг от друга. Он верил, что они обязательно справятся с расстоянием, как и они с Эриком (только совершенно по-своему, как и всё у этой пары). А вот Ники всё никак не мог собраться. Но он по крайней мере уже встал с кровати, что являлось огромным плюсом, верно? — И я тебя люблю. И ради этой фразы, ради её тепла и спокойствия, он был готов выгрести из своей души всё это густое, липкое уныние и начать, пусть медленно, но возвращать себя к жизни. Но следующее же действие доказало ему, что всё не будет так просто. Он открыл шкафчик с мюсли, собираясь быстро позавтракать, да так и завис: он не заберёт коробки с собой. Мелочь, и в то же время удар в грудь. Осознание резануло, простое, обыденное, но неожиданно болезненное: всё что останется от него в общежитии — это несколько коробок мюсли, которые наверняка выкинут Робин или Нил, которые их не особо любили в качестве завтрака. Он провёл здесь долгих пять лет… Целая вечность, вплетённая в криво крашенные стены, в царапины и порожденные дырочки от сигаретного пепла на подоконнике, в стойкий запах кофе, выветривающийся из кухни только к утру, и в приглушённый шум студенческого общежития, просыпающегося к жизни ближе к полудню. За это время многое изменилось, он сам стал другим — взрослее, спокойнее, увереннее. Но здание, в котором он жил, казалось, не изменилось вовсе. Словно само время, устав от бестолковой беготни юных студентов, задержалось здесь на пороге, оставляя каждый вечер точно таким же, каким он был год назад, два, три… И, может быть, именно поэтому казалось, что всё, что происходило здесь, растворится, исчезнет, будто его и не было. Общежитие останется прежним, с пыльным коридором, который всегда скрипел под ногами в самых неожиданных местах, с лампой в холле, мигающей уже третий год, с теми же старыми надписями на стене у лифта. Словно никого по имени Николас Эстебан Хэммик здесь никогда и не было. Ни смеха и возмущенных криков, доносившихся из комнаты, когда он с Аароном до утра играл в приставку, соревнуясь, кто быстрее и громче выматерится при поражении. Ни тишины, наполнявшей комнату, когда Эндрю молча сидел на подоконнике, погруженный в себя и в сигаретный дым, но всё равно следивший за своими — всегда своим, каким бы отстранённым ни казался. Ни теплоты, исходящей от Нила, спящего клубком в кресле-мешке, настолько безмятежно, что на него нельзя было смотреть без улыбки, как на беззащитного котёнка, прибившегося к твоему дому. Ни нелепых листочков с зелёными смузи от Кевина, прилепленных к дверце холодильника скотчем и случайными каплями протеинового коктейля. Да, это была ещё одна из причин, почему Ники так долго не мог собраться с духом, чтобы начать сбор вещей. Он просто не был готов расстаться с той жизнью, к которой так привык. Даже если впереди его ждали лёгкие утра, когда он будет просыпаться от дыхания любимого человека рядом, даже если за горизонтом маячила новая жизнь — настоящая, тёплая, полная и счастливая, — расстаться с тем, что стало привычным, оказалось мучительно. Его пальцы задрожали, а в горле встал тугой ком, от которого невозможно было избавиться. Он сглотнул, будто это могло помочь, будто он мог проглотить горечь, спрятать её поглубже и заставить себя не чувствовать, как будто его не выворачивает наизнанку от страха неопределенности в отношениях его маленькой семьи и неизвестности будущего с Эриком. Эрик!.. И в этой мгновенной, опрокидывающей тишине, звучит голос, тёплый, уверенный, который всегда держал его крепко за руку даже на расстоянии. — Ники, ты подозрительно долго молчишь. Что случилось? Ники ещё раз сглотнул, уже по-настоящему, собираясь с силами, чтобы проглотить неуверенность, тоску, этот дурацкий ком в груди, и нарочито бодро продолжил, словно ничего не произошло, словно он не стоял перед открытым шкафчиком с мюсли, вперившись в яркие коробки взглядом: — Думаю о твоей выносливости. Ты уверен, что у тебя хватит сил выполнить своё обещание? Я, можно сказать, профессиональный спортсмен, а вот ты… — поддразнил Ники, отлично зная, что Эрика хватит и на троих. И ему, чёрт побери, нравилось это. И он прикрыл глаза, позволяя себе на несколько секунд утонуть в воспоминании. Перед внутренним взором всплыло потрясающее тело его парня, словно вылепленное из живой бронзы, прочерченное линиями силы и выносливости, с гладкой кожей, над которой проступали жилки — по рукам, по предплечьям, по ключицам, — и казалось, что по ним течёт не кровь, а сама жизнь, горячая, напористая, упругая. Эти вены хотелось пересчитать губами, идти по ним, как по карте, чтобы найти источник покоя и желания, к которому всегда вёл Эрик. И думать об этом, теряться в этом, было куда безопаснее и приятнее, чем снова скатываться беспокойство, накрывающее его с головой в последние дни, да так, что дыхание сбивалось, а сердце давало осечки. — Я как бы тоже не терял время зря, — после небольшой паузы, во время которой Эрик наверняка обдумывал реальные причины его молчания, ответил на провокацию он. — Кстати, недавно ведь я ходил в поход в место с потрясающим видом, тебе точно понравится! Мы должны будем как-нибудь сходить туда вместе. — Как я уже говорил, если я буду висеть у тебя на спине вместо походного рюкзака, то я «за». — Ники усмехнулся. Он восхищался Эриком и его любовью к походам, но для него самого это было не самым подходящим времяпрепровождением. Честное слово, идея ночевать в палатке среди шорохов леса, когда каждый корень под боком ощущался как гвоздь, а влажный воздух прилипал к коже — это была не его романтика. Их единственный совместный поход спасло только то, что он буквально спал на Эрике, вцепившись в него как в спасательный круг, а маршрут был настолько щадящим, что у Ники не возникло соблазна драматично остановиться на тропе и, взмахнув рукой, воскликнуть: «Оставь меня, спаси себя!» — Я подумаю. Ники хихикнул, снова немного нервно, сердце в груди будто было привязано к резинке, растягивающейся на тысячи километров. Он знал, что этот человек, стоящий на другом конце провода, всерьёз предлагал пройти с ним путь Сантьяго. Сантьяго, мать его. Почти 800 километров пешком. Это было не просто «слишком» — это было невозможно! Но всё же… он знал, знал слишком отчётливо, что это были пустые слова. Если Эрик действительно чего-то захочет, Ники не сможет устоять. Потому что любил его — без меры, без тормозов, без права на отступление. Потому что Эрик был не просто его любимым человеком. Он был его солнцем, озаряющим самую темную часть души, его луной, тихо охраняющей его сны. Он был его вселенной, бесконечной, теплой, расширяющейся от одной только мысли о нём. Он был исцелением: не тем, которое приходит внезапно, а тем, которое происходит годами — прикосновением, принятием, пониманием. Он был тем, кто позволил Ники быть собой. Тем, кто сказал: «Выбирай своих братьев. Я подожду. Живи своей жизнью — я в ней всё равно останусь». Тем, кто слушал его нескончаемую болтовню и грязные шутки, смеялся, выбирал с ним одежду: ту самую яркую, кричащую, которую раньше Ники даже не решался примерить из страха перед отцовским взглядом. Эрик делал всё не из жалости, а из любви. Даже свободу в отношениях он предложил не потому, что хотел уйти, а чтобы у Ники был выбор без чувства вины. А Ники… Ники так и не воспользовался этой свободой. Не по-настоящему. Он целовал парней в клубах, пьяный до потери ориентации и самого себя, когда тоска становилась настолько едкой, что хотелось биться головой об стены, в прямом смысле слова. Когда казалось, что если царапать ногтями по кафельной плитке в ванной, можно будет выскрести эту безысходность изнутри. Но это не помогало. Никто не мог заглушить эти чувства так как Эрик. Никто не ощущался рядом так правильно и верно, да и не будет. Ники точно это знал, хранил эту тайну в глубине души и собирался вот-вот озвучить своим переездом самому важному человеку в своей жизни. И он расскажет, что в его отсутствие Ники словно был домом, в котором никогда не горел свет. Эрик появился в его жизни как раз в тот момент, когда этот дом совсем обветшал и грозился в скором времени пойти под снос, но он покрасил фасад, залатал трещины в стенах и, наконец, привёл проводку в полную исправность. И дом ожил, наконец-то ожил по-настоящему… Так что все эти мимолётные моменты в клубах не имели ни шанса перерасти в нечто большее, хотя Эрик и сказал ему однажды, объясняя почему же им стоит сделать отношения свободными: — Я действительно считаю, что такая договоренность нам необходима, дроздёнок. Я не хочу, чтобы ты всё это время жил воспоминаниями обо мне. Я хочу, чтобы ты жил, воспитывал своих братьев, общался с людьми. Возможно ты встретишь кого-то… И я не хочу, чтобы ты мучился совестью об измене мне. Если полюбишь, хватай свой шанс и не оглядывайся, договорились? — и Эрик тогда крепко сжал его запястья, почти до боли, как будто пытался впечатывать каждое слово прямо в его пульс. Но потом сразу разжал руки и, с той же мягкостью, с которой всегда умел возвращать спокойствие, провёл пальцами по его коже — извиняясь, понимая, принимая. А Ники… А Ники именно в тот момент понял, что не сможет полюбить кого-то ещё уже никогда. Это не просто казалось невозможным — это было невозможным. Разве можно впустить в сердце кого-то нового, когда оно уже отдано без остатка? Когда ты уже увидел, узнал, коснулся идеала — и тот не оказался иллюзией, не развеялся, а, напротив, остался рядом, живой, тёплый, настоящий? Не мечта, а человек. Его человек. И вот теперь, спустя годы, наполненные расстоянием, рвущей тоской, попытками быть сильным, он наконец собирал вещи, чтобы вернуться туда, где было его место. Не просто дом — место. Туда, где его всё это время ждал человек, любимый до боли, до дрожи, до мурашек. И — невероятно — всё ещё любящий его в ответ. Ники позавтракал и умылся, чувствуя в себе прилив сил наконец расправиться со сборкой вещей под разговоры с Эриком. Он решительно зашёл в спальню, где свет падал на кровать ровным прямоугольником, будто сама комната подталкивала его к переменам. Он собрал картонные коробки, хрустящие, пахнущие свежей бумагой, и подошёл к шкафу. Распахнув дверцы, он уставился на полки и вешалки и с тяжёлым вздохом протянул: — Мда… Работы тут до хрена. — Я верю в тебя, — с наигранной серьёзностью и той самой щепоткой иронии, которая могла растопить лёд в самом упрямом сердце, ответил Эрик, и Ники не смог сдержать смех. — Ты справишься с этим ужасным препятствием, мой рыцарь. — Знаешь, я почти уверен, что победить дракона было бы легче. — Ты не любишь принцесс, так что оставь драконов на гетеро. — Ники засмеялся ещё громче, до икоты: — А мне, как самому настоящему гею, придется сражаться с шкафом полным вещей, — услышав ответный смех Эрика, Ники начал перебирать вещи, раскладывая их в стопки на кровати, а затем уже собираясь упаковывать их в разные коробки. И тут он вытащил из дальнего угла нечто неожиданно скользкое, шуршащее и роскошно чёрное — шёлковый халат. Он замер, держа находку перед собой, и в изумлении рассмеялся. Это точно был не его халат. И не было ни единого шанса, что его когда-либо надевал кто-то из соседей. Он попытался на секунду представить в этом Эндрю… но фантазия тут же захлебнулась и с треском развалилась. Даже от этих тщетных попыток он хихикал, как школьник. Ники накинул халат на плечи. Шёлк скользнул по коже, прохладный, ласковый, словно прикосновение чего-то дерзко-элегантного. Длина была… возмутительно неприличной. Он покрутился перед зеркалом, оценивая отражение с притворным ужасом, но при этом не мог не признать: выглядел он ослепительно вызывающе. — Кажется, я несколько лет назад ограбил Элисон и забыл об этом… — М-м? — протянул Эрик, на фоне было отчётливо слышно, как он перестал заниматься своими делами, полностью сосредотачиваясь на Ники, явно заинтригованный. — Это черный шёлковый халат. Пауза. Тишина. Потом лёгкий смешок Эрика. А Ники уже вертелся перед зеркалом с азартом модели на подиуме, поправляя кружево на груди. И решил: Элисон переживет утрату, а вот если он не позволит Эрику стянуть с себя эту вещицу — это уже будет просто преступлением против прекрасного. — Хочешь, чтобы я прилетел к тебе в таком виде? — спросил Ники, игриво прищурившись себе в зеркало. — Хочу, — честно признался Эрик. Он хохотнул: — Народ обзавидуется! Твой путь будет устлан отпавшими челюстями и закапан слюной. — Мне нравится как это звучит, — Эрик согласился и попросил: — Я хочу тебя увидеть. Добей меня. Ники коварно улыбнулся и выполнил просьбу своего парня: — Мои боксеры длиннее этого чёрного шелкового безобразия с кружевными вставками на груди. Эрик простонал с другой стороны провода, а затем повторил почти с мольбой: — Я хочу тебя увидеть. — Только увидеть? — Ники притворно обиделся, вкладывая в голос побольше драмы. — Раздеть тебя я всегда успею, а вот полюбоваться на горячего парня в пеньюаре… это, знаешь ли, редкий шанс. — Эксклюзив. И всё для тебя одного! — Хэй, ты же вроде собирался покорять аэропорт в таком виде? — Ах да, точно. Ну, значит, не только для тебя… — Теперь я ещё больше уверен в этом, что ты станешь причиной неконтролируемого возбуждения у всех свидетелей, — довольно заявил Эрик, и Ники покрылся мурашками от удовольствия. Он никогда не мог до конца понять, как Эрик так легко и естественно восхищался им. Не просто внешностью — всем, что в нём было. Эрик не ревновал, не ограничивал. Он был уверен в себе и в них, и эта уверенность действовала как заклинание. Ники тоже обожал хвастаться Эриком, но, признаваясь себе честно, часто хотел спрятать его от всех, прижать к груди, закрыть руками от чужих взглядов и держать при себе следующую вечность. Эрик, всё такой же внимательный, как всегда, отвлёк его от затянувшихся мыслей: — Но боюсь пограничники не оценят твоего шикарного вида. А может и наоборот, слишком оценят… В общем, не стоит рисковать тем, что тебя запрут на несколько суток за неподобающее поведение. — Ты прав. Но дома… — Ники замолчал, сердце на секунду сбилось с ритма. Он сам удивился, как легко у него вырвалось это слово — дома. О квартире Эрика. О жизни с ним. Именно как о доме. Не как о временной остановке, не как о путешествии, а как о точке назначения. Как о чём-то незыблемом, своём, до боли настоящем. Осознание, что ещё всего лишь несколько дней, и они начнут жить вместе, как полноценная семья — Ники почувствовал, как горло пережимает от прилива такой всепоглощающей любви, радости и счастья, что это невозможно было передать никакими словами. Эрик был его дефибриллятором, запускающим сердце и возвращающим жизнь в тело. Ники серьёзно подозревал, что без него уже никогда не сможет жить, и это не красивая фраза из романов, а объективная реальность. Разлука далась ему сложно, но он всегда знал, что Эрик всё ещё с ним, просто далеко. Эрик незримо оставался с ним рядом, утешая уже просто фактом своего существования. Он всегда был на связи, смски и телефонный звонки, их долгие разговоры обо всём на свете. Утешение, когда у Ники не оставалось сил жить. Горячие слова и сбитое дыхание на двоих, хоть и не рядом, а вместе на пике. Ники всегда успокаивал себя тем, что стоит прожить ещё несколько секунд, минут, часов, дней, месяцев, и они снова увидятся, и эта встреча словно вычеркнет всё их время, прожитое по-отдельности. Но вот если Эрик полностью исчезнет из его жизни… Ники не выживет. — Теперь я жду встречи ещё сильнее. — Я тоже, — Ники провел пальцами вдоль халата, смаргивая выступившие слёзы, а затем снял его и убрал в стопку вещей, которые планировал взять в ручную кладь. Так, перемерив кучу вещей, рассортировав их по коробкам и выставив оные в коридор, Ники и провёл целый день, ни на минуту не прекращая телефонный разговор с Эриком, который как обычно стабилизировал его и направлял тогда, когда сам Ники мог потерять ориентиры. Оглядев гору коробок он произнёс: — Кажется всё. — Не могу поверить, что ты это сделал! — Эрик звучал так, будто стоял рядом с флажком на вершине горы. — Поздравляю, птичка моя, теперь ты на шаг ближе ко мне, чем вчера. — Даже не верится, — признался Ники, но сейчас он уже не ощущал того страха и тоски, что гложили его утром. Проведя целый день на созвоне с Эриком, он словно в очередной раз влюбился в этого человека. Это было невероятное чувство в самой глубине его сердца, которое не получится вырвать и которое никогда не угаснет. Оно будет греть его изнутри всю жизнь, заставляя сердце биться, отстукивая, как мантру: «Э-рик, Э-рик, Э-рик». — А я в тебе и не сомневался. Осталось повторить завтра то же самое в доме в Колумбии, и ты готов вылетать. Ники простонал: — О боже, я забыл, что есть ещё и наш домик… Не-ет!.. Эрик хохотнул и ласково произнёс: — Ты справишься, дроздёнок. Мы справимся, как сегодня, семь лет назад или ещё через десять. Ники готов был расплыться в лужицу, ему так невыносимо хотелось зацеловать этого человека, прижать к себе и никогда не отпускать! И кричать о своей любви на весь белый свет, но он решил начать с малого: — Люблю тебя. — И я тебя. Позвони мне завтра, когда начнёшь сборы. Ники замялся и уточнил: — Ты уверен? Я сегодня тебя весь день отвлекал от работы. Да и счёт за телефон теперь будет просто космический, — ему стало неловко. В конце концов, он уже взрослый мальчик и мог бы справиться сам… — А зачем тебе ещё муж, если он не может помочь даже с такой мелочью, как сбор вещей?! — Да, ты прав, — он мягко улыбнулся словам Эрика, отгоняя мысли, которые ему когда-то навязали в семье. Давно пора было выкинуть их из головы, а за основу взять слова Эрика: он не был слишком шумным, ярким, навязчивым. Он имеет право вести себя так, как хочет, и любить того, кого хочет. Он может быть собой. Он может получить помощь, когда она ему нужна, а не справляться сам. Ники старается, правда, но иногда голос отца в голове звучал громче… К счастью, перекричать Эрика у него не получалось никогда. Ники был уверен, что переезд поможет ему наконец закрепить эти ориентиры в его голове, и теперь уже навсегда. Эрик снова будет трудиться над этим днём и ночью, он ни капельки не сомневался в этом. И эта мысль наполняла сердце теплой, робко искрящейся радостью. Скоро. Совсем скоро. Телефон пиликнул из-за пришедшей смски, Ники взял его в руки и с удивлением увидел сообщение от Эндрю: «Мы приедем через полчаса. Аарон поможет с коробками» Ники судорожно вздохнул, ощущая, как внутри окончательно успокаивается зверь тревоги, терзавший его изнутри долгие недели, если не месяцы. Близнецы его не бросят. Да, может они никогда не смогут открыто сказать, что любят его, но вот в таких мелочах Ники и находил их, иногда очень завуалированную, заботу. Почти без слов, но их поступки говорили сами за себя. Он научился замечать это за последние годы. — Что там? — уточнил Эрик. — Эндрю написал, что они скоро приедут с Нилом, а ещё он позвал помочь с коробкам Аарона. — Хорошая новость! — Да, это точно, — Ники засиял. Его маленькая семья, своя собственная, которая «не определяется кровью». Он прикрыл глаза, наслаждаясь этой мыслью, погружаясь в неё без страха, как опытный драйвер на глубину. Тут раздался стук в дверь, а за ней обнаружился Аарон, который оглядел собранные коробки, кивнул и проворчал: — Хорошо, что ты собрался. А то я начал представлять «восторг» Эндрю, если бы ты ничего не собрал за весь день. Эрик хохотнул: — Привет, Аарон. Согласен, нам бы всем не понравились его методы экстренных сборов. — Привет, Эрик. Теперь понятно кто помог Ники собраться… Что ж, тогда может посмотрим телек, пока эти двое не приехали? — Подожди, Эндрю послал тебя помочь мне собраться? — уточнил Ники, замирая на полушаге, пока шёл вслед за кузеном. Он думал, что Аарон пришел помочь вынесут коробки из комнаты, но не собрать… — Да, — небрежно пожал плечами Аарон. Он невозмутимо сел на диван и включил телевизор, начиная щёлкать каналы. Ники налетел на него сзади, крепко обнял и чмокнул в макушку: — Спасибо, мой маленький, дорогой кузен! — Я ничего не сделал, — пробурчал Аарон, позволив обнимать себя секунд пять, а затем начав отталкивать Ники. — Но ты собирался, — Ники напоследок ещё раз крепко его сжал, а затем взял телефон, слыша как на том конце посмеивается Эрик. — Думаю, нам пора прощаться. До завтра, дорогой. Я тебя очень-очень люблю! — проговорил Ники быстро и восторженно. Внутри всё просто полыхало, Ники чувствовал себя так, словно он скоро начнёт излучать энергию и от него можно будет заряжать электрические приборы. — До завтра, дроздёнок. Я люблю тебя не меньше. — Ой, только не начинайте эту хрень из сопливых фильмов, меряясь кто любит другого больше, а? — закатил глаза Аарон, ставший невольным слушателем их прощания. Парочка засмеялась. Ники отлично понимал, что ворчит Аарон скорее по привычке, а не из-за того, что они оба мужчины. И это тоже было замечательно. Затем Ники произнёс: — Ладно, так и быть, Аарон, только ради тебя! До завтра, Эрик. — До завтра, — не прекращая посмеиваться ответил Эрик. — Пока, Аарон. — Пока, — ответил с дивана парень. Ники нажал на красную трубку, прерывая телефонный звонок, чувствуя себя впервые за последние дни настолько спокойным и счастливым. Да, вот теперь, кажется, он полностью готов к переезду. У него есть его любимые Эрик и близнецы, и они его не оставят за спиной, как пройденный этап. А трудности… А трудности они преодолеют, как они это и делали все последние годы. Вместе.