Пока мы не вместе

Солнечный свет мягко скользил по подоконникам, будто пытаясь согреть собой очередной чуть тоскливый день. Тёплые лучи тянулись вглубь комнаты через распахнутое окно, заливая всё внутри дневным светом. В квартире было по-настоящему уютно — так, как бывает только в местах, где всё пропитано теплом, терпением и воспоминаниями. Всё вокруг дышало спокойствием и домашним теплом — таким, какое бывает только в тех местах, где каждая вещь что-то значит. Где даже камень в кладке помнит, как по нему скользили пальцы в минуты одиночества, и дерево пола вздыхает под ногами, как живое. Ароматы в квартире сплетались в едва уловимый шлейф: свежая древесина, терпкий, только что заваренный чай, и нежная нота шиповника, источаемая вазой у окна. Комната словно замирала в предвкушении перемен, притихшая, внимательная. Всё было почти готово — почти, но не совсем. На полу, среди досок, инструмента и торчащих из коробки шурупов, Эрик сидел на корточках перед будущим стеллажом. Конструкция уже почти стояла, оставалось лишь закрепить несколько деталей, но доска под его пальцами вдруг чуть дрогнула, и он, прикусив нижнюю губу, сосредоточенно выровнял её, вжимая на место. Из уголка губ торчало несколько шурупов, и выглядел он сейчас одновременно нелепо и до странного трогательно: на лбу выступили капли пота, светлые волосы сбились в хаос, от частых движений прядки то и дело падали ему на лоб, щекотали веки и виски. И всё же в каждом движении сквозила аккуратная забота. Этот стеллаж он делал не просто ради порядка или эстетики. Он уже видел, как тот заполнится: тут — снимки с полароидов, на которых Ники смотрит в объектив с лёгкой насмешкой; там — крупная рамка, где он, зажмурившись от солнца, смеётся во весь голос. И обязательно фотография, где Ники стоит со своей семьей, что обладала хмурыми янтарными глазами. Кусочки их общего времени, уже прошедшего и только будущего, медленно, но неумолимо обретут своё место в этом пространстве. Эрик заранее отобрал несколько фотографий, чтобы тайком поставить их первыми — как небольшой подарок, как тихое «я ждал тебя». Ники сможет заполнить эту полупустую квартиру чем-то родным, а для этого требовалось чуть больше необходимого пространства. Эрик на секунду откинулся спиной к прохладной стене, позволяя себе короткий выдох, и провёл ладонью по гладкой поверхности полки, почти ласково, с той самой нежностью, которую не всегда мог выразить словами. В груди сжалось что-то слишком большое, чтобы его сдержать — тёплая, почти жгущая радость. Вскоре здесь будет не просто уютная квартира. Вскоре здесь будут голоса, запах духов Ники, смешанный с шампунем, стук шагов, споры на кухне, смех сквозь зубную пасту, разбросанные футболки и случайные касания в проходе. Тепло чужого тела в простынях. — Знаешь что? Я лежу в постели и думаю о тебе… Голос Ники, с лёгкой хрипотцой, вырвался из динамика телефона, лежащего на краю дивана, и наполнил комнату почти физическим теплом. Эрик замер, а затем усмехнулся, тихо, по-доброму. Голос дроздёнка был чуть усыпляющим, но в нём слышалось что-то намеренное, почти провоцирующее — они уже болтали какое-то время, но именно сейчас Ники решил выбрать этот тон. Эрик, не убирая рук от незаконченной полки, заинтересовано промычал, а после чуть насмешливо, но ласково поинтересовался: — И о чём же конкретно ты думаешь? Он знал. Он прекрасно знал, куда клонит Ники. Этот голос, эти интонации, мягко стелящиеся в ухо, — классика. Настоящий змей-искуситель, и как бы Эрик ни притворялся, будто не поддаётся, он тонул в этом снова и снова. Потому что Ники было всегда мало. Его хотелось много, сразу, и навсегда — особенно теперь, когда все эти годы расстояний наконец сдвигались к нулю. Тем не менее, сейчас у них не было времени на тягучую страсть, в которую этот диалог неизбежно бы перетёк. Эрик был достаточно терпелив, чтобы подождать ещё несколько дней, а потом — прижать Ники к каждой поверхности в своих крепких объятиях. — Хм… У меня есть парочка идей, — тянул Ники с той самой полуулыбкой, от которой у Эрика неизменно дрожали пальцы. Даже через телефон можно было почувствовать, как он потягивается, как шуршат простыни, как он прикрывает глаза и, возможно, чуть кусает губу, прежде чем продолжить. Эрик, не выдержав, наконец вынул шурупы изо рта, и в его голосе сразу же появилась стальная глубина — он знал, что если дать Ники ещё секунду, тот снова утащит его в те самые грёзы, в которых всё слишком сладко и слишком далеко от реальности. А сейчас, когда они уже почти на пороге новой жизни, ему нужно было немного прагматизма. Совсем немного. — Птичка моя, я понимаю, что ты не хочешь вставать, но давай ты всё-таки попробуешь? И это на шаг приблизит нас к тому моменту, когда тебе не нужно будет думать обо мне в кровати, а ты окажешься в ней со мной, — сказал он низким, вкрадчивым тоном, в котором пряталось не только обещание, но и железная решимость. — И тогда, обещаю, думать тебе станет некогда. Из динамика донёсся звонкий смех, а следом — торопливые шаги. Ники всегда ходил так, словно спешил жить: быстро, громко, с пружинистыми движениями и каким-то своим ритмом, не поддающимся ни времени, ни логике. В этом топоте была энергия, с которой он входил в чужие жизни, переворачивая всё вверх дном — но так, что назад уже не хотелось. Эрик знал этот ритм до боли. По этим шагам можно было определить настроение Ники: сейчас он явно был в приподнятом духе. Вероятно, босиком, ещё не до конца проснувшийся, но уже несущийся навстречу утру и предстоящим сборам вещей. И, конечно, Ники не услышит, как тихо шуршит стеллаж, как дрожат в пальцах крепления — не догадается, что именно для него сейчас мастерится этот кусочек будущего. Эрику никогда не нужно было хранить воспоминания в твёрдом теле вещей. Он помнил всё на уровне прикосновений и запахов, во внутреннем, необъяснимом знании, в чувстве того, что кто-то рядом. Но Ники… Ники всегда цеплялся за визуальное, за застывшие моменты, за снимки и артефакты, которыми можно выложить дорогу назад к себе. Эрик это знал. Поэтому и делал. Поэтому и старался. Он сам научился ценить присутствие с почти болезненной остротой. Большая география, долгие годы — всё это вогнало любовь в узкие рамки экранов и звонков, где нельзя было ни обнять, ни даже просто коснуться. А теперь им предстояло восстановить всё утраченное. — Звучит многообещающе. Я очень на тебя рассчитываю, знаешь ли. Нам нужно восполнить всё то потерянное время, пока мы были не вместе, — отозвался Ники с другой части планеты. Эрик прижался лопатками к стене, глядя куда-то в пространство поверх телефона. Да, им действительно было что восполнять. И он бы начал с прошлого — с того самого кинотеатра Metropol, что семь лет назад был выкрашен в насыщенно-вишнёвый цвет. Туда он тогда повёл одного зажатого, упрямого подростка, вечно хмурого и колючего, который с трудом выдерживал собственный взгляд в зеркало. Они смотрели фильм, который не помнил никто, кроме них — не из-за сюжета, а из-за того, как дрожала рука Эрика, когда он впервые коснулся ладони Ники в темноте. Теперь он бы повторил всё, только ярче. Они бы начали с премьеры, а потом — по привычке — свернули бы на какой-нибудь слащавый романтический фильм, где в зале кроме них никого. Поднялись бы на верхний ряд, но на этот раз уже не остановились бы на поцелуях. Нет, теперь касания были бы жадными, жаркими, как будто каждая секунда была заранее выкрадена у вечности. Эрик бы шептал ему пошлости прямо в ухо, провоцируя румянец и пульсацию под кожей, а потом покусывал бы мочку — небрежно, игриво, почти на грани. Пока у Ники не начали бы подкашиваться колени. И всё это, как и раньше, могло закончиться или дрожащими пальцами на коже, или погоней от охранника и клятвами больше никогда не возвращаться. Чистой воды ложь. — А у тебя большие планы, — одобрительно произнёс Эрик, стараясь скрыть, как внутри всё сжалось от жгучего желания. — Обещаю, мы восполним каждую минуту. У него, впрочем, тоже был свой маршрут воспоминаний. После кино — улица Вильгельмштрассе. Маленькая кофейня у перекрёстка, где пахло корицей и неплохим кофе, и где они ждали друг друга после занятий. Эрик любил смотреть, как Ники тогда входил, напряжённый, почти неулыбчивый, будто всё ещё не верил, что имеет право на покой. И он тогда строил ему рожицы сквозь стекло — глупые, дурацкие, до боли детские. Пока Ники не начинал отвечать: пальцами растягивал себе улыбку, гримасничал в ответ, и в его взгляде впервые проскальзывало настоящее тепло. — Ловлю на слове. — ответил Ники, и на фоне раздалось лёгкое, знакомое жужжание кофемашины. А потом — тише, как будто специально подкрадываясь к самому важному: — Люблю тебя. У Эрика перехватило дыхание. Ладони дрогнули, и незакреплённая полка почти рухнула с грохотом, но он успел — отдернул, схватил, спас. Хоть что-то. Сердце же он не мог удержать. Оно отбивало ту самую мелодию, которую он знал с юности, — ту, в которой слышался голос Ники. Эти три слова, простые, как вдох, снова и снова сбивали его с ног. И хотя он слышал их десятки раз, каждый раз это было как в первый. Ещё немного — и он сорвётся. Оставшиеся дни казались невыносимыми. Хотелось, чтобы Ники был рядом прямо сейчас, чтобы затянуть его в объятия до полнейшего забытья, пока не исчезнут слова и останется только дыхание, прикосновения и трепещущие кости под кожей. — И я тебя люблю, — наконец прошептал Эрик, почти выдохнув, позволив этим словам раствориться в воздухе, как благовоние, и навсегда остаться в этой комнате. Вот-вот он поедет за Ники в аэропорт. Ещё немного — и Эрик окажется среди стеклянных стен и прогретого бетона, в шуме тележек с багажом и многоголосой мешанины. Заберёт его с парой чемоданов. Остальное — коробки с книгами, вещами, и даже любимый свитер, забытый на спинке стула, — приедет позже. Международная доставка как символ того, что теперь их любовь упакована, задекларирована, пересекает границы и больше не собирается теряться. Эрик уже представлял, как увидит Ники в зале прилётов: в той нелепой тёмной толстовке, которую невозможно было потерять в толпе. Волосы чуть взъерошены после пересадки, глаза полные сна и усталости. И всё равно — Ники будет самым красивым, потому что будет его. Эрик подхватит чемодан одной рукой, другой обнимет его за талию, упрётся носом в висок и, не отпуская, скажет: — Добро пожаловать домой, птичка. И всё. Мир снова встанет на место. Полки, пледы, шум воды в душе, музыка из соседней квартиры, даже их тени на стенах — всё станет снова наполненным, оживлённым. А через пару дней появятся коробки, и они вдвоём будут разрывать упаковку, смеяться над тем, как Ники забыл, что сложил три почти одинаковые рубашки, искать между книг фотоальбомы, пахнущие временем, и останавливаться всякий раз, когда пальцы случайно встретятся. Но затянувшаяся тишина на другом конце начала беспокоить. В динамике больше не звучало привычного мягкого жужжания кофеварки, и даже не звякала ни одна тарелка — а это уж точно было бы странно. Ники всегда хоть чем-то шумел по утрам. Либо чашка о край раковины, либо ложка об край стакана, либо собственные торопливые шаги. Сейчас же — полнейшая, зловещая тишина. Эрику не понадобилось и секунды, чтобы понять, в чём дело. В отношениях с Ники сложно не знать, насколько сильно его мальчишка подвержен тревоге. Его беспокойства были не вспышками, а целыми приливами, набегающими исподтишка, в самые неожиданные моменты. И даже без слов — без единой жалобы или вздоха — Эрик ощущал, как на другом конце провода сжимаются плечи, как в горле у Ники подступает колючий ком. Эрик знал: Ники, его дроздёнок, до сих пор боится потерять связь с близнецами. Сколько бы лет ни прошло, в нём всё равно жило это внутреннее чувство — почти инстинкт — быть рядом, оберегать, оставаться доступным на случай беды. После всего того, что они пережили вместе, после дома, который никогда не был безопасным, после отцовских рук, оставивших синяки и душевные шрамы. Ники так и не смог до конца поверить, что у него есть право на себя. На отъезд. На счастье. Он боялся, что, уехав, предаст. Что отвернётся в момент, когда кто-то из них вновь окажется в беде. Что связь оборвётся, как оборвалась с их нормальным детством. Нужно было срочно вытаскивать его из этой тени. — Ники, ты подозрительно долго молчишь. Что случилось? — голос Эрика был предельно мягким, почти бархатным. Он знал, как важно сейчас не задеть — не дать Ники подумать, что он стал проблемой. Последнее, чего бы хотелось Ники — это повесить свою тревогу на любимого человека. Секунда. Другая. И потом — совсем тихо, будто издалека, Эрик услышал, как Ники, словно из глубины, собирает себя обратно. Словно склеивает осколки внутреннего мира, чтобы снова быть здесь, рядом. — Думаю о твоей выносливости. Ты уверен, что у тебя хватит сил выполнить своё обещание? Я, можно сказать, профессиональный спортсмен, а вот ты… — в его голосе слышалось принуждённое веселье. Ники снова прятался за шутку, за подкол — надёжный старый щит, отполированный годами. Это был его способ держаться. Превращать боль в смех, страх — в иронию. Эрик знал: за этим привычным фехтованием словами скрывалось всё, что Ники ещё не готов сказать вслух. И это было нормально. Он подождёт. Он будет рядом столько, сколько понадобится, чтобы этот щит наконец стал ненужным. — Я как бы тоже не терял время зря, — отозвался Эрик с лёгкой, почти зеркальной ухмылкой. Что ж дразниться, так дразниться. — Кстати, ведь недавно я ходил в поход в место с потрясающим видом, тебе точно понравится! Мы должны будем как-нибудь сходить туда вместе. — Как я уже говорил, если я буду висеть у тебя на спине вместо походного рюкзака, то я «за», — голос Ники оживился, и в нём уже звенели знакомые смешинки. — Я подумаю, — усмехнулся Эрик. На самом деле он был готов нести его хоть на руках, хоть на себе, хоть всю дорогу. Главное — чтобы Ники увидел, как красиво бывает здесь, с ним, в мире, который не причиняет боли. А потом — вернуться вместе. К горячему душу, к мягкому дивану, страстным объятиям и мокрым поцелуям. Для Ники он был готов на всё. Потому что Ники — это солнце. Свет, который греет всё вокруг, не спрашивая, заслуживает ли кто-то тепла. И Эрику хотелось быть этим «всем», хотя он понимал, что нельзя держать солнце в ладонях, нельзя приручить свет. Он не хотел превращать любовь в клетку, даже самую красивую. Ники был его путеводной звездой — самой яркой в его небе. Его нельзя было затмить, не заслонить ни планетой, ни другим светом. Он был его млечным путём, дорогой, ведущей сквозь самую чёрную ночь. И потому тогда, пять лет назад, Эрик отпустил. Позволил ему выбрать свою кровь, своих братьев. Он сам сказал: «Выбирай своих братьев. Я подожду. Живи своей жизнью — я в ней всё равно останусь». Он остался, как мог: голосом в трубке, письмом в почте, утренним добрым сообщением. Он дал Ники полную свободу. Потому что знал: если не дать — Ники может погаснуть. Эрик слишком долго боролся за то, чтобы тот снова засиял, чтобы позволить вине и страху потушить его свет. Эрик помнил, как однажды сказал, сжав запястья Ники так, что побелели костяшки: — Я действительно считаю, что такая договоренность нам необходима, дроздёнок. Я не хочу, чтобы ты всё это время жил воспоминаниями обо мне. Я хочу, чтобы ты жил, воспитывал своих братьев, общался с людьми. Возможно ты встретишь кого-то… И я не хочу, чтобы ты мучился совестью об измене мне. Если полюбишь, хватай свой шанс и не оглядывайся, договорились? Эрик был готов отпустить, если нужно, — но бояться этого ему никто не запрещал. Он тоже был всего лишь человеком, а не титаном из легенд. И он был безумно рад, что Ники не покинул его. Что, спустя столько тяжёлого времени, они снова вместе — и теперь уже до самого конца. Эрик чувствовал себя на седьмом небе от счастья: ведь его путеводная звезда осталась рядом — именно с таким жадным до жизни путником, как он. Из динамика было хорошо слышно, как Ники закончил с завтраком и, кажется, уже направлялся обратно в комнату, чтобы наконец-то сложить вещи в коробки и приготовиться к переезду. — М-да… Работы тут до хрена, — пробормотал Ники себе под нос. Судя по звукам, он принялся собирать картонные коробки, чтобы упаковать в них всё, что поедет международной доставкой. — Я верю в тебя, — с наигранной серьёзностью и той самой щепоткой иронии, которая могла растопить лёд в самом упрямом сердце, сказал Эрик, и улыбнулся сам, когда на другом конце послышался облегчённый, тёплый смех. Такой, что мгновенно растапливал и его собственную грудь изнутри. — Ты справишься с этим ужасным препятствием, мой рыцарь. — Знаешь, я почти уверен, что победить дракона было бы легче. — Ты не любишь принцесс, так что оставь драконов на гетеро. Ники захохотал — по-настоящему, открыто, до самого нутра, и Эрик услышал, как в этом смехе смешиваются облегчение, тепло и что-то хрупкое, но живое, вернувшееся на поверхность после долгого погружения в тревогу. — А мне, как самому настоящему гею, придется сражаться с шкафом полным вещей, — прокомментировал Ники, и в трубке снова раздался его смех, теперь с чуть слышной икотой. Эрик слышал, как Ники переговаривается сам с собой, раскладывая футболки по стопкам — одна для того, что поедет с ним в ручной клади, другая для того, что поедет морем в ящиках. Услышал, как ругается шепотом, обнаружив забытый зарядник под кроватью. И Эрик почувствовал, как у него медленно расслабляются плечи. Почти собранный стеллаж неровно покачнулся в его руках, пока Эрик прилаживал последнюю боковую планку. Шурупы упрямо не желали вставать ровно, пальцы скользили по металлу, а на затылке уже вспотела тонкая прядь волос. Он тихо чертыхнулся себе под нос, выровнял дыхание и привычным движением плеч сбросил напряжение. Он делал это не в первый раз. Но впервые — для кого-то. Для Ники. Ники продолжал оставаться на линии, и даже просто его голос через старенький телефон создавал ощущение, что тот где-то совсем рядом — на диване, в обнимку с подушкой, закутанный в одеяло и с чайной кружкой в руках. Эрик машинально поправил раму у стены — будто готовился к тому, что любимый человек войдёт вот прямо сейчас. И тут Ники вдруг выдал это: — Кажется, я несколько лет назад ограбил Элисон и забыл об этом… Эрик замер. На мгновение показалось, что ослышался. — М-м? — протянул он, в полголоса, не отрываясь от мелкой возни с шестигранником. Где-то позади доносился уличный шум, распахнутое окно лишь способствовало этому. — Это черный шёлковый халат. Наступила тишина. Ослепительная, звенящая. Эрик оторвался от стеллажа, поднял бровь, прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться сразу — и, всё-таки, не удержался. Смешок сам сорвался с губ. В голове мгновенно нарисовалась картина: Ники, крутящийся перед зеркалом, полуобнажённый, с этим возмутительно дерзким выражением лица, которое он всегда принимал, когда знал, что выглядит ослепительно. Его волосы взъерошены, губы чуть припухшие от смеха, и где-то в зеркале отблескивает мягкий свет, скользящий по чёрному шёлку. Эрик закрыл глаза и выдохнул. Всё внутри сладко стянулось. Он обожал такие моменты. Без прикрас, без масок — просто жизнь, которая случалась здесь и сейчас. И он мог быть её частью. — Хочешь, чтобы я прилетел к тебе в таком виде? — голос Ники был дразнящим, хищным. Эрик сжал пальцы на перекладине, будто хватался за неё как за единственный шанс не расплавиться. — Хочу, — честно признался Эрик, и даже не попытался скрыть, как именно это прозвучало. Он выдохнул, почти с удовольствием, представляя себе взгляды всех, кто окажется в радиусе трёх метров от Ники в таком виде: — Народ обзавидуется! Твой путь будет устлан отпавшими челюстями и закапан слюной. — Мне нравится, как это звучит, — хитро сказал Ники. Эрик усмехнулся — так, что у него даже на шее пошли мурашки. — Я хочу тебя увидеть. Добей меня. Ему уже было всё равно, что в руках всё ещё держится отвёртка, а незаконченный стеллаж в углу висит как символ затянувшегося холостяцкого интерьера. Всё, что он хотел — это видеть. Его. Вот таким — распущенным, игривым, беспощадно прекрасным. — Мои боксеры длиннее этого чёрного шёлкового безобразия с кружевными вставками на груди. Эрик закрыл глаза и простонал. По-настоящему. Сочно. Почти с болью. — Я хочу тебя увидеть, — повторил он, и теперь в голосе было больше мольбы, чем желания. Потому что, на самом деле, он жаждал не просто тела, а самой жизни, бурлящей в этом человеке. Его огня, его радости, его сияния. — Только увидеть? — голос Ники притворно надулся, словно обиженный кот, и от этого у Эрика вспыхнула улыбка. — Раздеть тебя я всегда успею, — отозвался он, чувствуя, как в груди разрастается жар. — А вот полюбоваться на горячего парня в пеньюаре… это, знаешь ли, редкий шанс. — Эксклюзив. И всё для тебя одного! — Хэй, ты же вроде собирался покорять аэропорт в таком виде? — Ах да, точно. Ну, значит, не только для тебя… — Теперь я ещё больше уверен в этом, что ты станешь причиной неконтролируемого возбуждения у всех свидетелей, — выдал Эрик с торжествующим довольством, глядя на отблески вечеряющего солнца в окне. От этих слов даже его собственная кожа покрылась мурашками, будто тело отозвалось на собственную фантазию. Он уже не мог дождаться, когда увидит его вживую. Когда этот голос превратится в дыхание у его шеи, в реальное прикосновение, в вес тела на груди, в тихий смех, разливающийся сквозь утро. До этого оставалось совсем немного. И всё внутри него уже начинало дрожать от предвкушения. — Но боюсь, пограничники не оценят твоего шикарного вида. А может, и наоборот, слишком оценят… — сказал Эрик, стараясь, чтобы голос звучал лёгким, — В общем, не стоит рисковать тем, что тебя запрут на несколько суток за неподобающее поведение. Секунда тишины. И потом: — Ты прав. Но дома… Эрик затаил дыхание. Это слово. Ники произнёс его так тихо, будто сам не верил в его вес. Дома. И он не говорил о Калифорнии, не о месте, где родился. Он говорил о квартире Эрика. О них двоих. Как о чём-то укоренившемся, настоящем, как о земле, в которую можно пустить корни. Грудь Эрика болезненно сжалась. От нежности. От восхищения. От какой-то почти панической благодарности — за то, что он может быть этим самым местом. Тем, куда возвращаются. Тем, где растут. Он ничего не сказал сразу — просто слушал, как молчит Ники. Это была не тишина, это было дыхание между строк, пульс, отдающийся в ухе через динамик. Слишком хрупкий момент, чтобы испортить его словами. Эрик знал, что было трудно. Разлука разъедала. Но он всегда старался быть рядом — в словах, в сообщениях, в голосовых, в случайных открытках, которые Ники находил в книгах. Он хотел быть тем якорем, который не держит на месте, а помогает не унестись ветром. И, судя по голосу на другом конце линии, он с этим справлялся. — Теперь я жду встречи ещё сильнее, — сказал он, и в голосе дрожала нетерпеливая радость. — Я тоже, — отозвался Ники, и Эрик словно услышал, как тот трогает шелковую ткань, как замирает на секунду — возможно, сдерживая слёзы, — и как бережно, почти торжественно, складывает вещь в стопку. Прошло ещё несколько часов. Они не прерывали звонка — перескакивали с темы на тему, обсуждали, какие книги брать, а какие оставить, спорили о том, сколько рубашек влезет в ручную кладь, шутили, зевали. Эрик попутно расставлял по полкам книги, поднимал мелочи с пола, вытирал пыль с рамок. И всё время ловил себя на мысли, что дышать с Ники легче. Всё — легче. Когда тот наконец произнёс: — Кажется, всё, — в голосе звучала усталость, но и облегчение. Эрик расплылся в улыбке, такой широкой, что щеки зазудели. — Не могу поверить, что ты это сделал! — радость вспыхнула, словно он стоял рядом с финишной лентой и ждал любимого марафонца. — Поздравляю, птичка моя, теперь ты на шаг ближе ко мне, чем вчера. — Даже не верится, — услышал он, и это «не верится» было уже не от страха — от почти детского изумления. От предвкушения. Эрик почувствовал, как что-то в его груди раскрылось, как бутон от солнца. Каждый раз, когда он думал, что уже любит Ники всем сердцем, оказывалось, что в этом сердце есть ещё места. Он влюблялся заново, в новых интонациях, в каждом мягком «мм», в каждой шутке, в том, как тот боролся со своими страхами, не уходя с линии. И это было глубоко. Безвозвратно. Сердце Эрика стучало в такт, как в ритуальном напеве: «Ники, Ники, Ники». — А я в тебе и не сомневался, — сказал он. — Осталось повторить завтра то же самое в доме в Колумбии, и ты готов вылетать. Ники простонал: — О боже, я забыл, что есть ещё и наш домик… Не-ет! Эрик рассмеялся, не сдержав нежности. В голосе было всё: и утешение, и тепло, и лёгкая подначка, чтобы не позволить упасть в усталость. — Ты справишься, дроздёнок. Мы справимся, как сегодня, семь лет назад или ещё через десять. Он закрыл глаза и представил, как Ники сейчас сжимает телефон у уха. Хотелось дотронуться, вытереть ладонью пот со лба, прижать ко лбу губы, пробормотать прямо в висок: я рядом, я всегда рядом. И услышать то, что он так отчаянно ждал. — Люблю тебя, — сказал Ники, тихо, но чётко. Словно поставил печать на всём дне. — И я тебя. Позвони мне завтра, когда начнёшь сборы. Скоро их дом будет полным. Эрик услышал, как Ники замолчал на пару секунд, а потом, слегка неуверенно, будто собирался с духом, произнёс: — Ты уверен? Я сегодня весь день тебя отвлекал от работы. Да и счёт за телефон теперь будет просто космический… Тон в его голосе изменился — неуверенность, неловкость, почти извинение. Эрик сразу насторожился. Он знал этот оттенок — Ники начинал оправдываться, принижать своё право на заботу. — А зачем тебе ещё муж, если он не может помочь даже с такой мелочью, как сбор вещей?! — ответил он с теплом и немного напускной легкостью, зная, что именно такой тон сейчас нужен. На том конце послышался тихий смешок, почти вздох. — Да, ты прав… Эрик слышал, как в этих трёх словах исчезает что-то тяжёлое, словно застарелая боль, как будто Ники вновь отгонял от себя голос из прошлого, тот, который долгие годы внушал ему ложь. Эрик знал, как он борется — иногда каждый день, снова и снова. Он гордился этим. В линии повисла короткая тишина. Эрик не спешил её прерывать — знал, что Ники просто дышит, переваривает, отпускает. Затем короткий звук уведомления — приглушённый, будто где-то рядом с микрофоном. В тишине между словами этот звук прозвучал особенно отчётливо. Эрик не видел, но знал: Ники взял телефон в руки. По едва уловимой смене дыхания, по тишине, которая вдруг натянулась — Что-то случилось? — спросил он мягко. — Эндрю написал… Они с Нилом приедут через полчаса. Аарон приедет помочь с коробками. Слова прозвучали немного отрывисто, будто Ники сам ещё не верил в происходящее — но в голосе зазвучало облегчение. Тревога, тлеющая на заднем плане, будто разом схлынула. Эрик улыбнулся, прижимая телефон крепче к уху. — Хорошая новость, — сказал он. И представил, как Ники сейчас сияет. Вдруг до Эрика донёсся глухой стук. Затем — приглушённый мужской голос. Слов не разобрать, но тон — узнаваемый. Сдержанный, усталый и чуть раздражённый. Аарон. Он услышал, как Ники засмеялся, чуть громче обычного — так, как он смеялся, когда чувствовал себя дома. Потом послышался смех самого Эрика, отражённый в трубке. — Привет, Аарон! — крикнул он, зная, что того, скорее всего, не слышно, но всё равно не удержался. Ответ был — еле различимый, но чётко: «Привет, Эрик». Мягче, чем ожидалось. Эрик усмехнулся. Следующие минуты он различал лишь отдельные обрывки — переключение каналов на телевизоре, звук шагов, приглушённое обнимание, смех. Ники говорил что-то с нежностью и восторгом, Эрик не всегда разбирал слова, но чувствовал — тот счастлив. Значит, всё правильно. — Думаю, нам пора прощаться. До завтра, дорогой. Я тебя очень-очень люблю! — выпалил Ники, и голос его дрожал от переполняющего чувства. Эрик на секунду прикрыл глаза, позволяя этим словам пройти сквозь него. — До завтра, дроздёнок. Я люблю тебя не меньше. — Ой, только не начинайте эту хрень из сопливых фильмов… — раздалось с того конца — глухо, но весьма отчётливо. Эрик хохотнул. Ники рассмеялся вслух, и Эрик тоже. — Ладно, Аарон, только ради тебя. До завтра, Эрик! — До завтра, — сказал он, чувствуя, как сердце будто выравнивается в груди. — Пока, Аарон. — Пока, — донеслось откуда-то из глубины динамика телефона. Связь прервалась. Эрик остался в тишине, глядя в тёмный экран телефона, но с лёгкостью внутри. Он знал, что Ники сейчас улыбается. Что он не один. Что он справляется. И завтра будет новый день — ещё один шаг ближе. Эрик так долго ждал этого. Не просто дня, когда Ники вернётся. А именно этого ощущения: что они снова живут одной жизнью. Они снова говорили на одном языке — и речь совсем не об английском или немецком: они общались не только словами, но каждым вдохом, каждым взглядом, каждой бытовой, невесомой деталью. Это было куда сильнее, чем признания или письма. Это было тем, что он когда-то потерял, и что теперь обретал вновь — день за днём, час за часом, как будто осторожно возвращал сердце на место. И вдруг Эрик понял, что улыбается. Вот так, сам с собой, один в комнате, просто потому что на целый день другом конце провода живой, настоящий, домашний Ники собирал свои вещи, чтобы вернуться к нему. Не для визита. Не на неделю. А — по-настоящему. Домой.