Я снюсь тебе в кошмарах?

Ему девятнадцать. Совсем юный парнишка, хоть и достаточно тренированный, чтобы выносить огромные нагрузки. Свежая татуировка на руке с приклеенной новомодной заживляющей плёнкой отблёскивает на солнце — снимать её будет больно. Райли представляет, как молодое личико сморщится, как Джон «Соуп» Мактавиш будет шипеть, когда плёнка схватится за волосы, будет отходить ме-е-едленно… На этой их базе не всегда солнечно. Они и названия ей не дали — просто закинули пачку зелёных сосунков на попечение тридцатипятилетнему Саймону Райли, а потом попросили его не корчить гримасу. Невозможно. Это случилось случайно — Джон попался под руку. Под горячую, огромную руку лейтенанта британской армии, и это было его главной ошибкой. Его — Райли. Ошибся не Джон Мактавиш, который курил в неположенном месте. Ошибся Саймон, когда вдруг решил, что имеет полное право со всей дури ударить мелкого в стену, навалиться на него и наорать. Это было громко, вне уставных правил, вне его собственного догмата: он никогда раньше не кричал на рядовых, а тогда просто не мог сдержаться. Лицо Мактавиша, этого мелкого сукиного сына, исказилось от такого страха, какой Райли видел крайне редко. — Уссался, что ли, мудачьё? — ладонь ударила по его щеке, заставляя кожу покраснеть, — Ещё раз спрашиваю, какого хуя ты здесь дымишь? — Сэр, простите, сэр… — смазанный шотландский акцент вышел чересчур слабым, неоправданно жалким. У Райли заныли руки. Он опустил маску и зашипел, подхватывая парня за бока и зажимая между стеной и своим телом. Мактавиш беззвучно раскрыл рот, бесстыдно и по-блядски сводя брови к переносице. — Зря. — Сэр… Он ударил. Хватило и одной руки, чтобы держать Мактавиша в хватке — прямо за горло. Тот от ужаса сжался, отводил взгляд, но Саймон следил — не давал ни избежать участи, ни отворачиваться. Из носа у Джона потекла тоненькая кровавая струйка, заползла в раскрытый рот и окрасила нижний ряд зубов. От ярости у Райли сводило всё тело. Это плохой день. Это плохой вечер и отвратительная смена — это плохой шотландский мальчик, которого даже выебать будет мало. Его нужно насиловать. Его нужно будет взять силой, сделать это грубо. Его нужно выебать в рот и смотреть, как он захлёбывается слюной и спермой. Его обязательно нужно придушить до полуобморока, слушая, как с каждой секундой он ноет всё громче и громче, а потом молит о пощаде. А Саймону нужно остыть. Ему нужно отпустить Мактавиша тут же, пока тот от шокового удара не упал в обморок. Нужно разжать пальцы, перестать самозабвенно заглядывать в его распахнутый рот. Тяжело. Блять, как же тяжело… — Вали отсюда нахуй, Соуп. Но получается. Его ждёт выговор — на шее у Джона непременно будут синяки. Но и у Саймона есть козырь в рукаве. Козырь называется «отпуск», в который Джон Мактавиш отправляется уже послезавтра — до полного выздоровления. Джон смотрит на старшего с испугом, трясётся, задыхается и трогает руками шею там, где его только что держали. Он хочет что-то сказать — губы двигаются, но в голубых глазах чересчур много сомнений. Мактавиш боится его. И это приятно. Он обязан его бояться — дрожать, как на морозе, облитый ледяной водой. Ему непременно нужно помнить этот удар. Помнить взгляд, которым его пропитал Саймон, высечь на подкорке его фамилию и звание. Жалостливо хныкать в на кровати, прижав к груди фотографию с кем-то из семьи, а потом отводить взгляд в строю. Мактавиш всё понял, и ночью Райли забрёл в казарму, убедившись, что кроме них там никого нет. Лишние уши, глаза и руки ему не нужны. Увидев лейтенанта, Джон подскочил с кровати и выпрямился, глядя куда угодно, но не на Райли. Он поджал губы, оставаясь без футболки и с расстёгнутым ремнём в армейских штанах. — Мактавиш. — Сэр, да, сэр. Синячок на его носу был почти незаметным — лишь треснула кожа, и её он заклеил пластырем. — Что сказал медбрату? — Упал со штурмовой тренировочной стены. — Чудесно. Джон выдохнул так, будто воздух в нём находился под напряжением и он с трудом держался от того, чтобы сделать это. Глаза покраснели, наполняясь слезами, а подбородок задрожал. Ну и зрелище: крепкий и подтянутый солдат не может держать эмоции в себе и плачет прямо на виду у офицера. Но Саймон улыбнулся. Сегодня он был без маски — погода слишком непритягательная. Волосы уложены и зачёсаны назад, настроение прекрасное. А когда он смотрел на Мактавиша, у которого по скулам уже протекли мокрые полосы слёз, хотелось издать такое приятное «оу». — В чём дело, рядовой? — и ударить ещё раз, но Райли научился на одной своей ошибке. Хватит с него. Мечтать дозволено. Мечтать о том, как он раскрывает его рот, оттягивая за челюсть вниз, как плюнет в рот и посмотрит за тем, насколько оскорбительно это будет для Мактавиша. — Всё в порядке, сэр, — сдавленно отвечает шотландец, — Я собирал сумку домой. — Кто у тебя остался? — Сестра. Саймон кивнул. Он подошёл ближе, заставив Джона чуть ли не свалиться от испуга, протянул руки к ремню и застегнул его — быстро, достаточно туго. Наклонился, всмотрелся в заплаканные глаза. Тихо сказал всего несколько слов, запихивая указательный палец за пряжку и ткань. Он прижался к горячей коже, а Мактавиш выгнулся, не выдержав напора. — Я хочу взять этот ремень, Соуп, обвить вокруг твоей шеи и затянуть посильнее. Но я этого не сделаю. Пока что. Джон снова сжался, скривился, глаза подкатились, а потом сосредоточились за спиной лейтенанта. Тронь его — и упадёт прямо на кровать. — Увидимся через неделю, — Саймон прошёлся ладонью по коротким тёмным волосам и широко улыбнулся, — Мелкий сучонок. Промах или нет — говорить с Мактавишем заискивающим тоном понравилось ему больше всего. Запугивать насилием, актом извращения и полноценным кошмаром — удовольствие. Представлять, как Джон, пряча ото всех следы чужих пальцев, будет каждое утро смотреть на себя в зеркало. И когда он вернётся, останутся едва заметные желтоватые пятнышки. Саймон снова найдёт его на улице и Джон стыдливо спрячет окурок, перепуганный до смерти. — Признавайся, Соуп, я уже снюсь тебе в кошмарах? — Нет, сэр, — он опять начнёт пятиться, но больше не заплачет, — Но есть и другие сны. И, наверное, это вторая ошибка. Райли возьмёт его за голову и заставит Джона опустить руку себе в штаны, пока вокруг никого нет. От страха тот прижмётся покрасневшим лицом в его грудь и заскулит, когда поймёт, что у лейтенанта уже крепко стоит. И ему это, блять, понравится.