Добро пожаловать в Бастард Мюнхен

Исаги прижимает его руки, заломив те над головой Алексиса, что в свою очередь только беспомощно глянул на него снизу, тяжело и прерывисто подышав, и проскулив что-то невнятное на немецком от нетерпения и желания. Исаги больно прижимал его к зеркалу в гримёрке, от нетерпения, желания и перевозбуждения не регулируя силу нажима. — Посмотри на себя. Всё дрожит, так? – он говорит на одном дыхании, на полу вздохе, практически одними устами шепчет, а Несс активно кивает, тяжело дышит, обхватив его ногами, не позволяя отстраниться. Исаги смотрит голодно, жадно, словно ждёт, когда Несс под ним заскулит ещё больше, попросит, заумоляет его трахнуть, здесь, сейчас, и неважно, что это гримёрка, что им сегодня играть, что их могут услышать, точнее услышат гарантированно. Он ждет, что пёсик взглядом будет молить, и Алексис отвечает всем его пожеланиям. Он нетерпеливо ёрзает, смотрит на него, а Йоичи всё мало после сегодняшнего. Под его пристальным взглядом даже становится немного страшно, ощущение такое, что он не сможет сидеть пару дней, не то что играть. Но сейчас обоих это не волнует.

***

Утро встретило Исаги сопящим нагим Алексисом под боком и мягкими лучами солнца, что пробивались через занавески. Наконец в Мюнхене кончились дожди. Исаги взглянул на спящего рядом Несса, и от воспоминаний о вчерашнем вечере его заулыбало. В голове пронеслись нежнейшие моменты их близости, эти безумно долгие, для секса, два часа пролетели так сладко и быстро, что казалось, если бы не усталость, они бы занимались этим до утра. У Несса и впрямь много опыта. Дело не только в невероятном минете, Алексис знает, что ему нравится, как нравится, как работает его тело и даже как работает тело Исаги. Это было нежно, осторожно. Алексис не привык, казалось, к такому отношению, к такому тщательному вниманию, к таким предварительным ласкам, к тёплым словам на ушко, пока тело привыкает к инородному объекту внутри. От воспоминаний о прыгающем на нём Нессе он поспешил покачать головой, и проведя пятернёй по лицу, тяжело выдохнул. Он поднялся, и потянулся, ощущая, как пахнет нессовскими приблудами для ванны. Запах сосны, леса, свежести. Исаги ожидал чего-то цветочного от его лосьонов, но как оказалось, нет, лес да утренняя роса. Душ они вчера принимали полушепотом, почему-то после секса им всё казалось очень сокровенным и забавным, от того, душ показался очень смешным занятием. Поглащенный воспоминаниями о вчерашнем вечере, Исаги совсем оторвался от реальности, и поэтому, когда Алексис коснулся его руки, он вздрогнул от неожиданности, и увидел сонного проснувшегося Несса, прижимающегося щекой к его руке. Исаги опускается к нему, и Алексис цепляется за его затылок, оставляя поцелуй на щеке. У него ритуал такой, кажется. Он всё в щеки, в лоб, да в брови целует. Куда угодно, как бы приветствуя или проявляя нежность и привязанность таким образом. Просто осторожно, мягко, трогательно. — Ты в порядке? Выспался? – интересуется Исаги. — Да. С тобой очень спокойно и приятно спать. – улыбнулся Алексис, приподнимаясь на постели. — Будем завтракать овсяной кашей с творогом и курицей — О боги... — Сегодня игра. Победишь – закажешь себе жирной, углеводной бомбы. Можешь даже выпить при желании, но до этого только белок, полезные углеводы и клетчатка. — С тобой никакого диетолога не надо...

***

Исаги тяжело, выдыхает, в мгновение осознавая, что Алексис под ним. Одного этого осознания хватает для каменного стояка, но у него ещё есть и великолепный обзор сверху на готовенького для него Алексиса. Исаги закусывает губу, от вида сжимающегося и разжимающегося от напряжения и возбуждения ануса, сверкающего и поблёскивающего от смазки. — Йоичи... — с нарочито немецким акцентом тянет Алексис плаксливо, невероятно нуждаясь в его члене внутри себя сейчас. – Ну пожалуйста, пожалуйста... Исаги опускается, касаясь языком ушка Несса, пальцем поводя между ягодиц и без особого сопротивления просовывая фалангу внутрь. Она вошла легко, и Несс тут же её легонько сжал. — Хороший мальчик. – шепчет Йоичи, на что Несс скулит, громко выдыхая от ощущения двигающихся внутри него двух пальцев. – Они так легко входят. — Ты.. ах! – едва Несс успевает что-то сказать Исаги вбивается в него пальцами, заставляя простонать, и обратить внимание на себя. — Собачки не говорят. Они гавкают. – он проходится языком по его шее, и губами обхватывает кожу, причмокнув, и покусав её немного. — Тебя там за язык никто не тянул, это твои слова, да? — Аф...! – изгибается Лекси, чувствуя, как Исаги не церемонясь, быстро двигается в нём пальцами, заставляя дырочку постыдно и сладко хлюпать.

***

Камеры журналистов щёлкали. Свет прожекторов бил по глазам — ярко, жёстко, безжалостно. Исаги сидел прямо, будто спина его была выкована из стали. Он не смотрел влево. Там, в шаге от него, развалившись в кресле с подчеркнутой небрежностью, как на троне, сидел Михаэль Кайзер. Их загнали в студию для токшоу перед матчем, перед самым финалом. Воздух между ними дрожал, будто натянутая струна, а напряжение наровило убить любого, кто подойдёт ближе. Не вражда — память. И искренняя ненависть. Ведущая, женщина с заученной улыбкой и идеально поставленным голосом, бросала реплики, будто спасательные круги, но в этой воде они не спасали никого. Эфир выдавался таким напряженным, что едва ли сквозь стиснутые зубы кто-то мог разобрать ответы футболистов. — Михаэль, — начала она с теплотой, которой никто из присутствующих не чувствовал, — вы впервые сыграете против "Бастарда", клуба, который вы когда-то называли домом. Какие чувства вызывает это грядущее противостояние? Кайзер усмехнулся. Губы дрогнули в том самом уголке, от такого жеста у прессы случались восторги, а у партнёров — мигрени. — Возвращение? — протянул он, как будто пробуя слово на вкус. — Это не возвращение. Это... визит. Домом "Бастард" никогда не был. Скорее — приютом, или же остановкой на пути к дому. – Он делает паузу, бросив косой взгляд в сторону Исаги, хищный, пронзительный. — И, как любая старая остановка, он вряд ли предложит что-то новое. Йоичи не повёл бровью. Но мускул на его скуле едва заметно дрогнул. — Йоичи, — вмешивается ведущий, с явным облегчением, — а что вы чувствуете, выходя на поле против своего бывшего соперника? В Синей Тюрьме ваши отношения были в центре зрительского внимания. — Против своего бывшего сокомандника, — поправил он спокойно, но холодно, глядя строго вперёд. — Ощущения? Любопытство. Желание переиграть. Поставить точку в споре, ещё раз. Кайзер усмехается шире. — Спор? Знаешь, Йоичи, — протянул он, не глядя в камеру, — я бы с радостью тебе поддался. Но ты ведь всегда был тем, кто шёл за мной, разве нет? Ответ Исаги прозвучал мгновенно, будто его держали на языке. — Напомни, кто из нас в итоге остался на коленях? Глаза их наконец встретились — не как у людей, а как у клинков. Ведущая кашлянула, пытаясь разрядить атмосферу. — Давайте... давайте немного о статистике. Михаэль, ваш переход в Реал стал громким событием. Некоторые говорят, что если бы вы не покинули "Бастард", то не смогли бы ужиться с Йоичи. Есть ли в этом правда? Кайзер молчал с полминуты. Потом улыбнулся — тихо, тонко, почти печально, потому что перед глазами у него пролетели воспоминания о Нессе, о парковке на которой они друг друга ранили, об этом злосчастном октябре. — Люди часто уходят не потому, что не смогут ужиться, а потому, что не могут остаться. Йоичи чуть склонил голову, словно принял удар. Но взгляд его оставался ясным. — А если это лишь страх остаться. – возразил Йоичи, – Страх перед тем, чтобы построить нечто своё. Не на чужой славе. Не в чьей-то тени. Самому. И тогда впервые за всю встречу в лице Кайзера мелькнуло нечто похожее на... уважение. Или сожаление. Или, может быть, тоска. Он быстро отвёл глаза, сморщив нос. Ведущий продолжал задавать вопросы — привычные, безопасные, стерильные. А между строк росло то, что нельзя было выразить словами: старые раны, невыносимо молчаливые обиды, гордость. Кайзер скрестил руки на груди, откинувшись в кресле чуть дальше. Улыбка была ленивой, почти вежливой. Но в голосе его появился стальной оттенок: — Ты, должно быть, доволен. Наконец-то стал главным. Когда-то ты мечтал быть первым. – Он делает паузу, чуть склоняя голову.— Жаль, что тебе понадобилось моё отсутствие, чтобы засиять. Исаги подался вперёд на стуле. В голосе — сдержанность, но и наэлектризованное спокойствие, как перед бурей: — Это неправда. Я стал первым, потому что ты больше не стоял у меня на пути. Кайзер хмыкнул, и в его глазах мелькнуло нечто опасное. А потом — с убийственной невозмутимостью — он выстрелил: — Забавно. Слышал, ты стал близок с Нессом. — Он оборачивается к ведущему, будто между делом. — Странный выбор, правда? Тот, кто всё время был моей тенью, теперь выбрал себе второе божество чтобы ему поклоняться. Исаги не моргнул. Но тишина, что воцарилась после этих слов, была невыносима. Ведущая неловко кашлянула, глядя в планшет, будто туда могла провалиться. Йоичи медленно поднял взгляд. Его голос был тихим, но в этой тишине — звенел, как звон в ушах после выстрела: — Алексис — не тень. И уж точно не твоя. Кайзер резко расправил плечи. Улыбка исчезла. Его голос был ниже, холоднее: — И ты хочешь быть для него тем, кем не стал я? — Нет, — сказал Исаги, наклоняясь ближе, — я уже есть. Потому что я слушаю. Потому что я рядом. Потому что он не вещь, Михаэль. И он выбрал меня. В этот момент между ними не было камеры, микрофонов, света. Только два человека. Один, которого оставили. И другой, которого выбрали. И если до этого их спор был про футбол — теперь он стал про сердце. Ведущий поспешно завершил интервью. Они не пожали друг другу руки. Но зрители потом скажут: Это был не просто матч сезона. Это была история. — То есть, ты не пользуешься им как вещью? То есть ты, да? Самому не смешно? Уверен, что такое твоё заявление с хохотом воспринял бы Рин Итоши, с учётом того, что он никогда не смеётся. Когда ведущая поняла, что атмосфера в студии начала закипать, она быстро подалась вперёд, сложив ладони в деланной лёгкости, будто пыталась обернуть этот словесный удар в обёртку из профессионализма: — Ух, какие страсти! Дорогие гости, спешу напомнить: мы по-прежнему в прямом эфире. Ха-ха... — она усмехнулась на полтона выше, чем нужно было, слегка дрогнув. — Спокойно, господа. Мы всё-таки говорим о футболе, верно? Йоичи и Кайзер не смотрели друг на друга. Их взгляды словно столкнулись в воздухе и отлетели, как от магнита одного полюса. Ведущая заметила это — и, как опытный хищник, моментально распознала, где уязвимость, и где — рейтинги. Она резко обернулась к камере, голос её стал ниже, насыщеннее, будто она только сейчас раскрывала козырь, приберегаемый до кульминации: — И... раз уж мы затронули эту тему... — её глаза засверкали, — хочу поделиться с вами настоящей сенсацией. Пауза. Драматическая. Безупречная. — Алексис Несс. Да, именно он. Игрок, который стал центральной фигурой не только на поле, но и в этой неожиданной личной динамике между Йоичи Исаги и Михаэлем Кайзером… — она делает лёгкий поворот к аудитории — …впервые даст интервью. И это случится прямо сегодня, сразу после рекламы. Зал взорвался. Кто-то ахнул, кто-то хлопнул в ладони, кто-то вскочил со стула. Шорох, возбужденный гул, всплески обсуждений — словно электричество пронеслось по аудитории. Алексис Несс — тень, молчаливое присутствие, которого все обсуждали, но никто не слышал или не воспринимал всерьёз из-за отсутствия любого контакта с аудиторией. Он был той фигурой за кулисами, что волновала больше, чем многие игроки на поле, как минимум из-за своей молчаливости. И вот — он заговорит. Исаги вздрогнул. Повернулся к ведущей с удивлением, не успев его скрыть. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать — опровергнуть, уточнить, просто понять, как такое вообще возможно. Кайзер застыл. Он опустил глаза, но только на мгновение. Затем поднял их вновь — холодные, цепкие, напряжённые. Он слишком хорошо знал Алексиса. Знал, каким тяжёлым был для него даже один шаг на публику, даже малейшая открытость. Значит, если он вышел — это не ради славы. Это — ради кого-то. Точно не ради самого себя, Несс на это не способен. Ради него. Или ради него. "Или или", что называется. — Что ты сделал? — прошептал Кайзер, не глядя, но обращаясь будто к воздуху между ними, а не к Исаги. Йоичи не ответил. Он не знал. Сцена внезапно стала тесной. Свет софитов — слишком ярким. Воздух — горячим. Им обоим захотелось встать и уйти. Но уходить было поздно. Потому что Алексис запер тут их обоих. Занавес за сценой раздвинулся почти беззвучно, как будто сама тень решила покинуть кулисы. Алексис Несс вышел неспешно, будто шагал не к креслу перед камерами, а вглубь чего-то гораздо более опасного — к самому себе, и к тем, кто уже сидел на сцене, к тени прошлого, настоящего и будущего. Свет софитов резко лег на него, обрисовав фигуру точно и жестко. Пиджак сидел безукоризненно, волосы привычно вились, взгляд больших малиновых глаз прямой — но под всем этим сдержанным лоском жила тишина, которая могла либо согреть, либо убить. Он не спешил. Шёл размеренно, почти бесшумно, как будто каждый шаг был тщательно взвешен — не просто движение, а высказывание. И тогда — взгляд. Михаэль Кайзер обернулся на него первым. Их взгляды встретились. И время, будто, провалилось в трещину между ними. У Несса чуть дрогнуло веко, но он не отвёл глаз. Кайзер, сидя с выпрямленной спиной, смотрел на него, как смотрят на призрак — кого-то, кто когда-то был близко, но теперь стал чужим. В его глазах мелькнуло слишком многое: настороженность, упрямство, почти гнев, но в самой глубине — то, чего он сам себе не позволял признать. Тоска. Жгучая, горькая. Несс же на него смотрел с неприкрытой тоской. Он не злился, но отрицать, что друг другу они были близкими, в отличие от Михаэля, он не мог. У Несса взгляд был слегка нервозный. Не холодный — нет. Но в нём было что-то такое, что невозможно разглядеть до конца. Там не было мести. Там была дистанция. Чёткая, выстроенная, и — необратимая, а с ней оставленная после обиды и принудительного разрыва горечь. Он прошёл мимо него — медленно, но не вызывающе. И, проходя, позволил себе лишь на долю секунды чуть опустить ресницы, едва-едва, как жест вежливости. Или прощания. Йоичи Исаги сидел ближе к центру сцены, и, когда Алексис подошёл к креслу, их взгляды тоже встретились. У Исаги было в глазах волнение, напряжение, но и тепло. Настоящее. Он не знал, что скажет Алексис. Не знал, насколько тот готов открыть себя. Но знал одно: он рядом. И что бы ни случилось, он останется. Алексис задержал взгляд на нём чуть дольше. Его губы чуть дрогнули, но не в улыбке — в дыхании. Как будто в этом взгляде он подтвердил себе что не один. Он теперь говорит не потому, что обязан. А потому что хочет быть услышанным. Ему есть ради кого говорить. Он сел. Микрофон-петличка был включён. Ведущая слегка подалась вперёд. А зрители, затаив дыхание, замерли — потому что почувствовали, что сейчас будет сказано что-то важное. Личное. Но неизбежное. Слова Алексиса ещё не прозвучали. Но всё важное между тремя мужчинами — уже проскочило между взглядами. Ведущая, стильная женщина с ледяным, но вежливым тоном, слегка повернулась в сторону Алексиса. Она знала, к кому обращается — и какие акценты нужно расставить. Обменявшись приветствиями, они начали: — Алексис, вы играете сейчас, пожалуй, один из самых сильных сезонов в своей карьере. Сегодня вечером матч, который может стать определяющим не только для команды, но и для вас лично. Каковы ваши мысли перед игрой? Что изменилось — в вас, в вашем подходе, в вашей связи на поле, например, с Исаги? Вы ведь уже имели яркое партнёрство раньше, и кажется история повторяется... — она чуть улыбнулась, бросив короткий взгляд в сторону Кайзера, а затем Исаги, — ...впрочем, сейчас всё иначе, не так ли? Микрофон будто зазвенел тишиной. Алексис медленно кивнул, и пока его лицо оставалось спокойным, внутри мысли заметались, как ветер за кулисами: Что изменилось? Всё. Раньше бегал за одобрением. Словно пёс, жадный до команды, до признания. Играл быстро, точно, жёстко. Но не с кем-то — а вместе с кем-то потому что так было выгодно. Потому что иначе было нельзя. Потому что Кайзер создавал правила. А он — следовал. Даже если ему казалось, что он тоже ведущий. С Исаги всё по-другому. Играем не потому, что вынуждены. А потому что хотим. Видим поле одинаково. Чувствуем момент. Там нет цепей. Там — свобода, но мнимая, потому что Несс не любит свободу, он любит чувствовать принадлежность, только так он по-настоящему раскрывается. Однако, вопреки этому, они с Исаги не притягивают друг друга к себе — направляют друг друга дальше. Он слегка выдохнул и ответил: — Изменилось абсолютно всё. Я думаю, будет тяжело. Эмоционально, физически, во всех смыслах. Но я впервые за долгое время жду игру не с тревогой, а с ясностью. Меня больше не мотает и не мутит от мысли о матче, от ошибки. — Он на секунду замолчал, глядя прямо вперёд, но взгляд его скользнул к Исаги, — Моя связь с Йоичи... она не построена на желании доказать свою полезность или право на жизнь. Она построена на взаимной страсти. Мы контролируем друг друга в равной степени но главное, — мы чувствуем больше чем контролируем. Это больше, чем просто партнёрство. Это синхронность. И если бы не он... я бы, наверное, давно перестал верить, что игра может быть такой. Я могу играть один, не на конкретного человека, а на команду, но это не моё. В зале на долю секунды стало очень тихо. — А с Михаэлем... — он слегка повернулся в сторону Кайзера, не вызывающе, но с честностью в голосе, — ...у нас тоже была связь. Мощная. Талантливая. Не думаю, что кто-то даже близко пережил то, что было у нас. Но она не строилась на равной борьбе. Там всегда был кто-то выше. Кто-то внизу. Там была чётка иерархия, она работала, но до тех пор, пока мы не сталкивались с проверкой собственного эго. Ведь в итоге это тормозило его, и я, как зависящая от него фигура тоже падал. — он поднимает взгляд на Михаэля, который вздергивает бровью. – С Йоичи — мы также используем один другого, но не зависим друг от друга. И, наверное, только теперь я понял, какой вес имеют такие различия. Я тянул Кайзера на дно, а он тянул меня. Всё просто. Кайзер чуть дёрнул уголком рта, непонятно — то ли от раздражения, то ли от сожаления. Но промолчал. А Исаги — тихо посмотрел на него. Спокойно. Потому что эти слова, сказанные на сцене, звучали почти как обещание, или даже признание. Не только как игроку. Как человеку. — Вы хотите сказать, вы больше, как выражаются фанаты, не собака? Вас вообще оскорбляют такие прозвища? — Нет, нет! Отнюдь нет, это ведь правда. Я же говорил, игра со мной это всегда контроль, и Исаги контролирует меня. Я его послушная собака до тех пор, пока он мой нападающий. Я не собираюсь делать вид, что этого никогда не было, и что я не слышу и не знаю обо всех этих громких кличках. Но то, что было у нас с Кайзером – слабость, не подчинение. У меня не было хозяина до прихода Исаги в Бастарды. У меня была слабость, иллюзия, которой я служил, на которую молился, но иллюзия – та же слабость. Феномен Йоичи Исаги удивителен тем, что это сон на яву, в нём нет ничего иллюзорного. Он настолько реален, насколько может быть человек — Алексис. – пресекает Кайзер, но Несс не реагирует. — Мы были иллюзией, не только друг для друга, но и для зрителей, фанатов. Теперь я это чётко понимаю. Исаги остается нацепить на меня ошейник и поводок, как человеку подчинившему мою игру на поле. Я буду его послушной собачкой, рвать, уничтожать и стирать ноги в кровь. Это моё эго. Кто-то в первых рядах нервно хмыкнул. Кто-то шумно втянул воздух. Камеры казалось чуть дрогнули, фокусируя его лицо крупным планом, и эта картинка — Несс, абсолютно спокойный, честный, с тенью решимости в глазах — в ту же секунду начала расходиться по соцсетям. Ведущая приподняла бровь, не скрывая удивления. — Алексис… вы это серьёзно? — Целиком и полностью, — спокойно ответил он, не дрогнув. — Я кем был. И кем стал. Я больше не прячусь. Я не боюсь быть ведомым, если тот, кто ведёт — достоин. Я не люблю играть по-другому, могу, но не хочу. Йоичи сидел в кресле, будто пригвождённый. Щёки слегка вспыхнули. Он не отводил взгляда от Алексиса — с каждым словом тот будто разрезал воздух, выворачивал уязвимость наизнанку… и делал это с такой уверенностью, что Исаги не знал, как дышать. Он хотел что-то сказать. Сначала. Но понял — не нужно. Просто… слушать. Быть рядом. Быть опорой, раз уж Алексис выбрал быть таким открытым. И в этом, в том, что он не выпрямился гордо и не отвернулся смущённо, была его самая громкая поддержка. А Кайзер… Кайзер смотрел на него с видом человека, которому только что зарядили поддых. В глазах Кайзера блеснуло что-то злое, почти обиженное. Но он сдержал себя. Он ведь император, и императоры не дергаются от слов. По крайней мере, не должны. Он не понял, что больнее — признание, что он был иллюзией для Несса… или что Несс больше не боится говорить об этом вслух. Он сам об этом знал, понял это раньше Алексиса и поэтому прервал всё, но как же больно слышать это от Несса. И всё же Кайзер усмехнулся. Тонко. Повернул голову к ведущей и, прежде чем она успела задать следующий вопрос, сам вмешался, глядя в упор на Несса: — Знаешь, Алексис, ты можешь быть чьей угодно "собачкой", можешь просить ошейник, можешь рвать в клочья ради партнёра… но в сегодняшнем матче всё это не будет иметь значения. Потому что на поле ты встретишь поводок, который тебя же и задушит. И, как ты сам говорил, слабость — это иллюзия. Но иллюзии – то чем ты живёшь. Его голос звучал ровно, но губы были поджаты. Несс не ответил, но ему словно перерезали горло. Это правда. Несс ведь и впрямь живёт иллюзиями, в своём мирке. Он в силах был просто посмотреть на него. Не с вызовом. Не с жалостью. С пониманием. Больно? Тебе ведь больно, как и мне сейчас, Кайзер? Нам ведь одинаково больно? И это было, пожалуй, худшее. Не просто кольнуть под рёбра, как кольнули его, а чувствовать сожаление и желание извиниться, и он видел в голубых глазах почти то же самое "Прости, но прощай", неужели это правда необходимо? Кайзер отвёл взгляд первым. Йоичи скосил глаза в сторону, и на лице его мелькнуло что-то похожее на тихую решимость. Он знал: игра будет не только борьбой за очки, а значит кто-то точно умрёт прям на поле. Она будет оголённым нервом, который трое мужчин протянут друг к другу через поле — как вызов, как признание, и как финал всего, что когда-то их связывало. И начнётся она не с первого свистка. А началась уже здесь. Слова Кайзера упали, как ледяной шквал. Йоичи не отреагировал сразу. Он сидел неподвижно, но глаза его потемнели. Скулы заныли — он сжал челюсть так сильно, что где-то под ухом скрипнула кость. Пальцы вжались в подлокотники кресла, белея от напряжения. Он хотел подняться. Хотел ответить. И не словами — нет. Ответом было бы движение, вес, осанка, взгляд, который скажет больше любых фраз. Он сдвинулся на краю сиденья, подался вперёд… ещё чуть-чуть, и он встанет. Позволит импульсу говорить за него. Позволит гневу — дать отпор. Но в этот момент — едва заметное движение. Рядом с ним, не оборачиваясь, Алексис медленно потянул руку. Не крепко, не грубо — наоборот, почти изящно. Его пальцы легли на запястье Йоичи. Тихо. Мягко. Но с силой, которой не требовалось слов. "Сиди." Йоичи замер. Зрачки метнулись к Алекcису — тот даже не смотрел на него. Он смотрел на Кайзера. Холодно. Устало. Осмысленно. Этот невесомый жест — как якорь, как сигнал: "Оставь. Это не стоит тебя. Это наш конфликт." Йоичи сжал челюсть ещё раз, на секунду даже прикрыл глаза. Он чувствовал, как изнутри кипит, как пульс стучит в висках, но… остался. Сел обратно. Он не бросит Нессу кость. Не будет вступать в драку, потому что Алексис приказал. Он даст Алексису силу — своим молчанием. Доверием. Признанием. А зал продолжал гудеть — не понимая, что самая громкая сцена только что произошла без единого слова. Потом всё случилось сразу. Организаторы всполошились — кто-то из PR-службы Бастардов уже мчался к сцене, чтобы "перевести" скандальную реплику как метафору. Микрофоны пытались выключить, уводя внимание на журналистов, но они не отступали. Флешки, диктофоны, щелчки затворов — всё гремело как барабаны перед боем. Их начали разводить — буквально. Тела охраны в чёрном встали между Исаги и Кайзером, между Алексисом и публикой. Плотная, но сдержанная стена. Каждый получил по плечу, по слову: "спасибо, вы свободны", "интервью окончено". Йоичи всё это время молчал. И только когда Несс поднялся первым, не глядя, пошёл мимо Кайзера, Исаги — почувствовал. У него внутри будто скрутило. Не от гнева. От восторга. От вызова. От того, как Алексис, не дрогнув, вышел под удар, потащив за собой и его, и Кайзера, и всю команду. Он бросил вызов, он сделал их уязвимыми— ради игры. Теперь мы не имеем права проиграть. Йоичи не мог не чувствовать, как от этих слов кровь хлынула в лицо, как тело напряглось от возбуждения. Всё стало личным. До предела. До пульса. Сейчас надо оправдать всё сказанное. Несс подставился — и теперь, как Исаги однажды подмял его под себя, назвав собакой, сегодня Алексис делал тоже самое. Он втянул его в свою игру. Он поставил ставки так высоко, что отступать — больше не опция. Йоичи провёл взглядом по спине Алексиса, ловя себя на мысли: "Ты безумец. Но я… чертовски хочу победить ради тебя." Он облизал губы — от сухости или от желания, сам не понял. Потому что это возбуждало. Это всё — каждое слово, каждый риск. Взрывной коктейль из дерзости, провокации и веры в то, что теперь у них нет выхода, кроме как стать лучше всех. Он догоняет Несс чуть позже. Бок о бок. И, не глядя, шепчет сквозь губы: — Сыграл красиво. Теперь нам придётся быть безупречными. Ты в этом уверен? Алексис медленно кивает, не оборачиваясь: — Я уверен только в тебе. Йоичи стоял, вцепившись ногтями в кожу, пока Алексис спокойно шагал вперёд, ловя на себе взгляды — с такой невинностью, с такой нагой уверенностью, будто ничего не случилось. Но у Исаги внутри всё сжималось. Сгущалось. Билось. Он чувствовал это физически: озноб бежал по позвоночнику, на губах — предательская дрожь, а где-то в груди — будто щёлкнуло. Слишком громко. Слишком точно. Он не мог перестать смотреть. На него. На то, как он держится. Как не оглядывается. Как будто специально — будто говорит: догоняй. И Йоичи почти кинулся сразу. Сдерживали только люди. Вокруг слишком много глаз. Камеры. Спины. Голоса. И это, чёрт возьми, ещё сильнее разжигало внутри, потому что всё это — мешало прикоснуться. А он хотел. Так остро, так ярко, что чуть не зарычал. Он догнал его за поворотом. Алексис только приоткрыл дверь в гримёрную, как Йоичи — не говоря ни слова — схватил его за локоть и втолкнул внутрь. Гримерка. Они были одни. Тишина. Свет глухо отражается от зеркал. Шкафчики. Вешалки. Влажный воздух, пахнущий лаком и теплом чужой кожи. И тогда — вспышка. Йоичи схватил Алексиса за ворот и смял его в себя, в поцелуй — дикий, голодный, с рывком, будто боялся, что тот исчезнет. Спина ударились о стену. Руки — в волосы, в шею, по спине. Он кусал его губы, втягивал воздух, будто тонул без него, и слышал, ощущал, как Алексис чувствует то же самое. Он в этом нуждался сильнее Исаги, он на это и расчитывал, провоцировал. Затем — щёлк. Йоичи нащупал замок, не отрываясь от чужого рта, в котором по-хозяйски шастал языком, выбивая полустоны, и запер дверь. Теперь — только они. Только жар. Алексис выдохнул в его губы — с хрипотцой, с трепетом. Он хотел сказать что-то — может, спросить… но не успел. Йоичи снова накрыл его поцелуем. И прошептал сквозь дрожащий выдох: — Ты сводишь меня с ума. И если ты собираешься вот так подставлять нас всех — ты будешь за это платить. Тут. Со мной. И Алексис улыбнулся. Чуть. С вызовом. С трепетом. — Тебя очень легко спровоцировать, Йоичи.

***

Исаги трахает его как будто наровил разрушить, но это ни на минуту не было больно. Алексис испытывал столько наслаждения, что закатывая глаза не стеснялся звать по имени, выполнять приказы. Когда Исаги говорил гавкать. Он гавкал, и с его немецким акцентом выходило на удивление слишком хорошо. Член скользит в нём под невероятной амплитудой, Исаги творил вещи, от которых у Алексиса летели искры из глаз. В синих глазах читалась пелена, огонь, который он сам разжёг, сам помахал перед быком красной тряпкой. Алексис принимает его так хорошо, словно только для этого и был сделан. Он скулит, стонет, стол под ними, скрипит, бьётся и стену. Член под каким-то невероятным углом набирает такой темп, от которого Несс задыхается. Он просто теряется в своих словах, всхлипах, мольбах и имени Йоичи, быстрее, сильнее. Йоичи молчит, сверлит глазами, похотливо поедая его. Выдает только пот и дыхание, надрывистое, рваное, быстрое. Он испытывает такое наслаждение, что ему казалось, он должен был кончить еще пару минут назад, но член продолжает беспощадно вытрахивать из Алексиса стоны, мольбы, гавканье. Он срывается на высокие стоны, громкие, такие громкие что Исаги даже пару раз ему шикает, и целует.. — Хороший, хороший... Несс просит, молит, говорит о том, как ему нужно, чтобы его трахал Исаги, чтобы столик нахрен треснул под ними, как ему нужно почувствовать горячую сперму внутри. Он срывается на стоны, не в силах договорить предложение от оверстимуляции, потому что Исаги начинает надрачивать ему, в качестве похвалы — Голос. Несс с трудом выговаривает слова, его звуки больше похожи на похотливый скулёж, не в силах сдержаться. Наконец он не выдерживая, закатывает глаза, в которых потемнело от удовольствия и накатившего наслаждения. После оргазма тело чувствительное, слишком чувствительное, но Йоичи продолжает трахать его, сжимает пальцами ноги под коленками до боли, до побеления, заставляя Несса скулить сильнее от удовольствия, громче, просить кончить внутрь. Несс обмякший, его хлюпающее тело, в которое Исаги с усилием вдалбливается, стонет и один стон прерывает, срывает другой. От вида распотевшегося, вымотанного от наслаждения Алексиса, с растрёпанными, прилипшими ко лбу волосами, Исаги хмурится от удовольствия, похоти и желания. Одним глубоким толчком он ставит точку в этом рандеву. Алексис пытается отдышаться, ловит упавшего ему на плечо Исаги, и тут же хватается за его плечи, затылок, гладит его, окропляет шею и виски быстрыми легкими поцелуями, ощущая прилив горячей спермы внутри. Исаги толкается ещё раз, и ещё, словно втрахивая семя внутрь, но медленно на этот раз, почти что нежно, побуждая Несса зацепиться за лопатки Йоичи ногтями, царапнув по спине. — Не вытаскивай пока.. — просит Несс, но в момент же приглушенно стонет от внезапного ощущения скольжения, пустоты и вытекающей по бёдрам вязкой жидкости. Исаги протяжно хмыкает, смотрит на это зрелище, очаровательное в своём мазохизме и покорности, и мягко-мягко целует Несса в щёки, в уголок век, словно напоминая, что он всё ещё его любит, а тот щекочет его ресницами, прижимаясь ближе. Несс целует его в висок, и Исаги мягко касается чужих губ.