Клубничный сиропчик

      Это какой-то полнейший пиздец. Хотя, наверное, даже не полнейший — этот пиздец насыщенный, как воздух в этой ненавистной комнате: был бы у Арсения психрометр, его показания бы зашкаливали, а спирт пробил бы все колбочки и вылился на кожу, останавливая от действий — пожалуйста, именно это сейчас Арсению и нужно. И дело в том, что психрометр ему пригодится для измерения не влажности — влажно здесь не только у Арсения меж ног, — а для концентрации сущего пиздеца на кубометр комнаты. Вся комната вдоль и поперёк пропахла им: клубничный запах обволакивает, кажется густым и тяжёлым, почти осязаемым. Воображение как некстати подкидывает мысль, что где-то по краям тумбочек и шкафов уже образовываются липкие капли, скатываются по мебели вниз, и совсем скоро всё затопит не только запахом — естественной смазкой.       И как Арсений докатился до такого? Они с Антоном вместе уже чуть больше года: тот верно добивался его, словно принцессы в замке, положенные несколько месяцев после того, как они случайно встретились на закрытой вечеринке (внезапно, вечеринке для всех, кроме первого курса — они же белые и пушистые, ещё не в курсе всех дел и порядков), куда Антон, будучи «первашом» смог пробраться благодаря собственному обаянию и… Просто прятался ото всех на ней, чтобы не погнали ссаными тряпками прочь, лишь взглядом выискивая удивительного понравившегося омегу. Им даже удалось поговорить: сначала Антон очень неумело и несвоевременно подкатил, а потом извинялся и вроде бы даже заслужил своего прощения. С вечеринки он ушёл грустный, одинокий и трезвый — за баром оказались «свои» ребята, знавшие в лицо чуть ли не каждого, естественно, первокурсника они быстро вычислили.       Потом начался период ухаживаний. Журавль подкинул номерок Арсения, и всё пошло-поехало само собой: Антон ему написал, Арсений отшил. А потом ещё раз. И ещё, и ещё до тех пор, пока они случайно не столкнулись в пункте выдачи заказов. Вот это прикол — подумал Антон, — это мой шанс, и, воспользовавшись всеми своими знаниями из программы «Модный приговор» (в голове аж играла музыка из заставки шоу), которое он всё детство с мамой смотрел, Шаст помогал выбрать что-то наиболее подходящее из всего, что Арс назаказывал. Вот так и подружились — уже потом началось всякое, но Арсений предпочитает не вспоминать, ибо очень уж ему не нравится, как он себя вёл рядом с Антоном.       А вообще, если бы не его течка, неожиданно начавшаяся из-за появления альфы в его жизни, они бы так и не начали встречаться. Всё, конечно, было приправлено ванильными «Я тебя люблю», обнимашками, поцелуйчиками и неловким держанием за руки — в общем, всем тем, чего требует душа в подростковом пубертате, чего им обоим, как оказалось, не хватило лет в пятнадцать — навёрстывают в двадцать, собственно. Впоследствии они, естественно, и сексом занимались — и не раз, ой, как не раз, — но, в основном, течки Арсения проходят спокойно, он больше истерит, чем желает быть оттраханным на всех поверхностях, а вот в гон Антона они отыгрываются.       Правда, иногда Арсению всё-таки приспичивает хотеть всего и сразу: чтобы под рукой было мороженное с шоколадным топингом, в заднице — член и поглубже, а Антон, напротив, преспокойно зацеловывал шею, обновляя метку. Сейчас вот именно такой случай. Причём изначально всё должно было быть совсем не так. Арсений с наступлением течки к Антону приезжает — ему так легче существовать, чем наедине со своими потайными желаниями, гилти-плежэ и прочими отвратительно возбуждающими мыслями — и думает, что пройдёт всё, как обычно: он уткнётся ему в ключицы, носом вверх проведёт, отчертит линию челюсти, а потом приникнет к местечку, где запах сильнее всего и, пожалуй, задохнётся в нём. Однако тяга к сладкому просыпается раньше, поэтому Арсений выпроваживает Антона из его же квартиры (как же он радуется, что ему удалось перебраться в съёмную однушку из захолустной общаги с Димой Журавлёвым по соседству) под заунывные причитания: «Мы могли бы заказать доставку!» Но аргумент течного Арсения: «А ты что ради меня не готов постараться и сходить в магазин в соседнем доме и купить мне мороженое?» — сражает наповал, и Антон идёт-бредёт до ближайшей «Пятёрочки». В это же время что-то в организме Арсения щёлкает, и, пока он лежит на удобнейшей кровати Антона, упивается его запахом, впитанным абсолютно во всё, вдруг возбуждается. И хуже всего не то, что это происходит — ладно, окей, можно сходить в душ и избавиться от возникшей проблемы, тем более, Антон наверняка против не будет — Арс не чужой человек всё-таки, он всё поймёт. Хуже то, что его мозг будто бы блокирует возможность подняться с кровати, а всё нутро желает сделать это именно здесь, где концентрация запаха альфы выше всего.       Арсению это ой как не нравится. Он пытается бороться со своей омежьей натурой, поднимается из положения лёжа в сидя, руками себя обхватывает, словно это поможет. Мысли проясняются на долю секунды, но этого совершенно не хватает, чтобы перестать думать об Антоне, его узле и… В общем, Арсений не замечает, в какой момент начинает елозить по кровати, комкать одеяло под собой, хоть какую-то выпуклость создавая. Глубокий вдох — ептвоюмать запах Антона в комнате смешивается с клубникой Арсения — и поспешный выдох. Арс падает на спину, чуть пружинит на кровати и понимает, что его накрывает. Старается держать себя в одной позе, представляет, как надевает кандалы и, недвижимый, ждёт Антона, будучи распятым где-то на его спальном месте, но это всё не помогает: Арсений всё равно чувствует, как снизу скапливается смазка. Он пытается дышать глубоко, успокаивая свою маниакальную фазу течки, но становится только хуже: абсолютно всё пахнет им и Антоном. Погода за окном лучше не делает, наоборот, Арсений жалеет, что не живёт где-нибудь на северном полюсе, а то жара долбит по окнам, душит, и действительно становится практически нечем дышать. С одной стороны это что-то клубнично-шоколадное, с другой — легче задохнуться. Какую таблетку выберешь ты, Арсений?       Когда перспектива быть заключённым у ворот мира мёртвых Цербером надоедает, а собственные желания берут верх над остатками самообладания и разума, Арсений медленно-медленно рукой вниз ведёт, цепляется за майку и шорты и останавливается в районе паха, сжимает себя, и изо рта вырывается тихий вздох. Голову назад откидывает, оценивает положение дел и насколько всё плохо (читать: пиздец, чем я занимаюсь на кровати Антона, это кошмар), но не отступает. Одну руку назад заводит, приспуская шорты до коленей, другой пощипывает себя за соски сквозь майку. Боковым зрением замечает, что те уже призывно торчат, и ни одна ткань не способна скрыть этого богохульства — продолжает. Где-то снизу отодвигает кружева (кто же знал, что в этот раз течка подготовит такую засаду), мягко обтягивающие бёдра и пах, и пальцами играется, дразнит себя самого, внутрь не входя, но очерчивая вход по краям, смазку собирает. Она липкая, противная — ниточками тянется между пальцами, и её до ужаса много. Хотя нет, пока не до ужаса, но Арсений чувствует: это ненадолго. Он проталкивает в себя сразу два пальца, по одной фаланге от каждого и вводит дальше, вздрагивая от имитированных толчков. Ноги раздвигаются, хочется показать себя альфе в таком отвратительном и развратном виде: шорты всё-таки снимаются и откладываются; кружевные трусы надеты набекрень, открывая доступ к самому сокровенному, откровенно блестящему в собственной смазке, продолжающей вытекать с каждым разом, когда Арсений пальцы высовывает, а она за ними тянется; майка задирается, и смысла от неё, в целом, уже никакого нет. Хочется, чтобы Антон прямо сейчас зашёл сюда, а Арсений тут же бросится к нему на руки, полностью отдаваясь: вот он я, уже готовый, бери сколько хочешь, где хочешь и как хочешь. Да хоть на весу — главное, чтобы с членом Антона в заднице. Мысли о приходе Антона навеивают лёгкую тревогу на периферии сознания: ведь, с другой стороны, сейчас он придёт, а Арсений, разваленный на его кровати (даже и с той самой стороны, которую Антон предпочитает для сна), занимается всяким непотребством и пальцезасовыванием в анус (когда на их месте мог бы оказаться…) — наверное, всё-таки Шасту не очень понравится такой прикол. Надо бы прекращать всё, пока не поздно, быть может, прямо сейчас, быстренько убраться и додрочить в туалете, душе, где угодно; но мозг упрямо твердит, что это именно то, что нужно именно сейчас: мозг твердит, а омежий член твердеет и уже даже блестит от прекама. Пиздец. Арсений разум послушать не хочет, руку с груди на член перекладывает и сначала сжимает себя, а потом водить аккуратно начинает. Медленно и тягуче, головку оголяет, пальцем смазку размазывает по ней, по каждой венке проходится. Чуть позже ускоряется с обеих сторон: входит в себя уже тремя пальцами до конца, а с ними ещё больше смазки вытекает, пачкая собой все вокруг; толкается в свой кулак, ожидая конца, но он вот-вот и снова отдаляется. Арсений стонет разочарованно: ему собственных пальцев не хватает, чтобы кончить, его ненасытная омежья натура просит член с узлом да покрепче — это к Антону. Дилемма: Арсений хочет сделать всё до его возвращения, ещё и по возможности прибраться на его месте, но, видимо, не судьба. Он бёдрами рвано дёргает, глубже вводит пальцы, касается комка нервов изнутри и томно вздыхает. В ушах уже звенит от напряжения, а, может быть, это звенят его переполненные спермой яйца, или соседи за стенкой ремонт делают. А, может быть, всё вместе.       Именно по этим причинам звук открывающейся двери остаётся незамеченным.       — Арс! Я пришёл, там жарко так, ты не представляешь! Мороженое купил, ты сейчас будешь или… — Антон в свою комнату заходит и первое, что бросается в глаза, это, конечно, разлёгшийся на кровати Арсений в очень откровенной позе. — Ой. Я пойду, пожалуй, уберу мороженое.       — Бля-я-ять, — тянет Арсений, когда всё-таки понимает, что происходит. Он сквозь желание достаёт пальцы из себя, садится на место — оно оказывается неприятно липким и влажным, но сдвинуться Арс не смеет. Он сам виноват, это его смазка впитывается в постельное бельё. В ожидании Антона с кухни он пытается придумать хоть одно оправдание своим действиям, но ему мешает врезающаяся в кожу ткань трусов, так что Арс ёрзает, в попытках поправить её; пытается придать себе более вменяемый вид, но пока он больше похож на омегу лёгкого поведения, текущую от всего — кружева мокрые насквозь.       — Антон, а ты где? — решается выкрикнуть спустя незначительные тридцать секунд. Щёки горят огнём, но Арсений себя успокаивает тем, что в этом же нет ничего плохого, тем более Антон у него понимающий.       — Я тут, тут! — выглядывает из коридора, а потом вновь заходит в комнату. — Я думал, что мне надо бы ополоснуться, а то на улице жара невыносимая, я весь пахну, а тебе, наверное, неприкольно так со мной будет.       — Нет, сюда иди, — командует, и Антон сразу повинуется, на край кровати садится, — мне с тобой неприкольно никогда не будет. А сейчас так даже лучше, — Арсений на него заваливается, к шее припадает и родной запах, которого от пота теперь ещё больше, вдыхает — хорошо. Успокаивает. Антон руки на его взмокшую поясницу кладёт, гладит и куда-то вверх ведёт, подцепляет майку Арсения и снимает её. Укладывает Арса на кровать, над ним нависает и к губам тянется, целует-целует так, что кажется, будто сладкий вкус шоколада отдаётся Арсению сквозь поцелуй, пропитывает им изнутри. Арс тыкается носом в его щёку, словно котёнок тычется в поисках ласки. Антон руку ему под голову кладёт, за новым поцелуем направляет; другой же находит Арсеньевскую ладошку — она в лапищах Антона маленькой кажется — и пальцы переплетает между собой. Интимность, казалось бы, сходит на нет: держатся за руки, целуются, — но Арсений тереться об Антона начинает, его пах своим задевает, и тот, наверняка, тоже уже влажный — совсем голову срывает. Грубая ткань джинсовых шорт, проезжаясь по коже, совсем иначе ощущается, нежели приставучие липкие кружева. Их стянуть хочется наконец-то, ощутить свободу от плена.       Антон вдруг хватает его за бёдра и переворачивает животом к кровати. Целует в плечи, линией проходится по позвоночнику, оставляет пару отметин, а потом томным голосом шепчет:       — Приподними ягодицы, — руки туда укладывая, — да-да, можешь ещё повыше. Вот это у тебя прогиб, коть.       — Один прогиб — и ты погиб? — Арсений бормочет с усмешкой в подушку, ведя бёдрами из стороны в сторону перед лицом Антона.       — Только твой прогиб — и я погиб, — Антон чмокает в каждую ягодицу, а потом проводит носом прямо по кружевам, вдыхает в себя запах Арсения целиком и полностью. У Арса коленки дрожать начинают: Антон у его зада, да даже мысли об этом будоражат сознание, переворачивают все вверх дном. В глазах будто бы звёздочки загораются, когда Арсений чувствует юркий язык: сначала он проводит по ажурным краям, а потом, делая небольшую паузу, лижет по центру, по откровенно мокрому белью, уже впитавшему в себя естественную смазку. Это пиздец: Арсений думает, что свихнётся вот прямо сейчас, пока Антон аккуратно подцепляет края и стаскивает трусы. Наконец-то чувствуется хоть какая-то свобода, но Арсений понять не может, задница у него мокрая, потому что жара такая отвратительная и он вспотел, или это всё-таки течка подбрасывает новые приколы, а всё это — природная смазка. И если вторая версия — правда, то как Антон, который наблюдает за всем этим с более удачного ракурса, ещё не потерял сознание от этого пошлого ужаса?       Шаст вдруг обдаёт горячим дыханием и широко лижет ложбинку, собирает на языке всю смазку. Утыкается куда-то туда же, вдыхает и снова мажет. Вылизывает всюду, языком проводит по колечку мышц и толкается внутрь. Арсений скулит от происходящего, оттого, как Антон ввинчивается глубже и на выходе ещё больше смазки подцепляет, а потом проглатывает это всё на глазах Арсения с демонстративно громким глотком.       — М-м-м… Как клубничный сироп, — невпопад подмечает Антон, а Арсений стонет и пытается спрятаться лицом в подушке. Он весь красный — не как помидор — как клубника. — Или варенье… Нет, знаешь, клубника, перетёртая с сахаром, как у бабушки в деревне…       — Замолчи, я тебя прошу, — протягивает Арсений. Нет, Антон, это очень-очень плохо звучит, у Арса живот сводит от накопившихся чувств и эмоций. Он заходится в новом стоне, когда Антон вновь толкается языком, так ещё и палец добавляет. Натягивает изнутри, шире открывает его, чтобы смазка продолжала густыми каплями стекать по его бёдрам.       Арсений трясётся весь, истома накрывает его с ног до головы. Антон ведёт языком по внутренней части бедра, слизывая натёкшую смазку, и вдруг кусает. Ровный ряд зубов следом остаётся на коже, а Арс дёргается и взвывает с новой силой, бёдра сжать пытается, но не получается — Антон держит его.       — Не прячься, коть, ты очень сладкий, — целует в место укуса, зализывает его. — Сладкий и очень мокрый. Ты специально меня отправил в магазин, чтобы заняться этим? — шепчет, сверху наваливаясь, пока его пальцы внутрь проскальзывают — они у него длиннее, чем у Арсения, так что и ощущения совсем другие.       — Нет! Нет… Нет, я… Не знал, что так будет. Что это начнётся, — стыдно ли Арсению? Стыдно, однако не так, как, например, когда разбиваешь любимую кружку матери — этот стыд приятный, он импульс по всему телу пускает, словно заряжает электричеством, проходится, заставляя позабыть обо всем, кроме момента. Может быть, у Арсения всего лишь кинк на стыд?       — Я смотрю, ты себя хорошо растянул, — он попадает на самую чувствительную точку, Арсений подушку кусает, чтобы слишком громким не быть.       — Я тебя ждал.       — Сильно? Думал обо мне?       — Очень сильно, — Арс подмахивает бёдрами, насаживаясь на пальцы. Этого всё равно мало, всё равно не достаточно, хочется перейти к чему-то большему, но Антон, видимо, играет по своим правилам. — Я представлял, как ты войдешь в меня, как распирать будет, а я кончу сразу от твоего члена в заднице. Как ты расцелуешь меня всюду, а на контрасте с этим будешь грубо вбиваться в меня, как я гиперчувствительным стану и буду скулить от любого прикосновения.       Арсений и сам замолчать хочет, но слова потоком льются, а от этого лишь хуже становится. Он распаляется, чувствует, как вставший член в живот упирается и мажет прекамом по нему, как хочется к себе прикоснуться, провести хоть раз, но Арс держится, власть над ним полностью передаёт Антону.       Пальцы покидают его тело с пошлым хлюпом, и Арсений назад оборачивается, на Антона поглядывает. Он лижет по фалангам и сглатывает смазку, а Арс морщится и прячется, как страус головой в песок ныряет, лицом в подушку, чтобы не видеть этого блядства. Плохо-плохо-плохо — в голове одно лишь слово, соревнующееся с чрезмерным желанием, но Арсений не слушает, он выбирает идти тропой сладкого наслаждения и помахивает бёдрами в ожидании. Пустота ощущается совсем не приятно и не знакомо, стенки призывно сжимаются, а Арс поскуливает, подбивая Антона к продолжению.       Арсений ощущает, как между ягодиц скользит чужой член, как Антон дразнит, головкой касаясь кольца мышц, но не проходя дальше. Анус судорожно сжимается, а Арсений наугад толкается назад, чтобы получить желаемое. Он громко вскрикивает, когда чувствует проскользнувшую головку, а потом и весь член внутри себя. Антон не мелочится, заходит сразу полностью и точно так же выходит почти до конца. Арсений стонет громко, подушку закусывает с новой силой и тушит ей крики. Принимает каждый толчок, раскрывается сильнее — ноги разъезжаются по сторонам, хочется ещё шире, чтобы Антон входил глубже. Шаст на грубости в сексе никогда не настаивает, всегда всё делает для комфорта Арсения, но, когда он поворачивается назад, глазами своими стеклянными смотрит — слёзы в его течку это вполне себе нормально, Антон в курсе о том, какой он плаксивый по своей омежьей натуре, но уточнить, что же на этот раз является причиной, всё равно стоит — и одними губами шепчет: «Ещё… Быстрее, Шаст…», сил на удержание внутреннего альфы не остаётся. Антон срывается на скорый темп, вбивается в млеющего Арсения, громко постанывающего. Кусает его в шею, целует поверх, но терапию ласк прерывает всхлип, отличный от стона.       — Сладкий, что такое? — Антон сверху наваливается, сцеловывает родинки на плечах. Он тянется к лицу, стирает проступающие слёзки. — Коть, я чего-то не то сделал?       — Нет-нет, — дрожащим голосом, — я что-то о своём подумал…       — А плачешь чего, сладкий? Случайно не как в прошлый раз, когда ты подумал, что я тебя не люблю? — Антон знает, уже проходили через такое. Он темп сбавляет, не движется почти, руку на голову Арсения кладёт и гладит по волосам.       — Нет, Антон, я просто… — Арс ловит его руку и сжимает своей, ища поддержки. — Я просто подумал… Антон, а ты хотел бы детей?       — А… Арс, что?…       — Ну просто скажи, хотел бы или нет? — Арсений толкается бёдрами, сам собой насаживаясь на Антона вновь и освобождая его от плена мыслей. Он продолжает размеренно входить и выходить, постепенно наращивая скорость обратно.       — От тебя хотел бы. Наверное, не сейчас, не так сразу, но, я уверен, мы будем хорошими родителями. А что такое, сладкий?       — Да я так задумался что-то просто, извини, — Антон целует его в щеку, — я тоже хочу. Но не сейчас, наверное. Сейчас я не готов. Я чего задумался-то об этом… Ты вошёл без резинки, а я не пил таблетки, так что ну…       Антон кивает понимающе и вдруг заваливается на бок, опрокидывая Арсения вместе с собой. Ногу его поднимает для удобства, входит под другим углом, выбивая новые стоны Арсения. Шаст перекладывает руку на его член, бордовый от возбуждения и колом стоящий, и начинает водить медленно, по каждой венке проходясь. Арсению такой контраст голову сносит, заставляя извиваться и едва ли не биться в конвульсиях от желания. Плохо-плохо-плохо. Он спереди подставляется, чтобы Антон взял хоть немножко быстрее; сзади, чтобы ещё больше принять, чтобы совсем распирало. Арсений чувствует потихоньку набухающий узел — признак, что Антон на грани, — чувствует, что и сам вот-вот закончит. Чужая рука накрывает собой член, пальцем зажимает уретру, и Арс на взводе закусывает свою руку, чтобы не взвыть.       — Сладкий, давай одновременно? — тянет Антон, выходя из Арсения. Тот, чувствуя что-то неладное, сжимается на члене, не давая его вытащить, омежьим нутром желая сцепки с узлом внутри да покрепче, но разум понимает, что так нельзя. — Это очень интимно, да?       Арсений мычит что-то в ответ, пока Антон поворачивает его в свою сторону и ближе размещается. Скользит своим членом по натёкшей смазке на нём, размазывает всюду, а потом берёт в руку сразу два органа. Они соприкасаются, оба горячие и сильно возбуждённые, и Арсений готов кончить лишь от этого, но Антон вновь зажимает головку, предотвращая скорый конец. Другой рукой он медленно водит по обоим органам, гладит каждый сантиметр, и Арс мелко потирается об него в желании поскорее дойти до разрядки, надеясь остаться не пойманным за таким делом. Однако и это не проходит мимо глаз Антона, он лишь улыбается, ускоряя движения.       И вот он долгожданный экстаз. Арсений глаза закатывает от наслаждения, весь в эйфории. Оргазм крышу сносит и выбивает пробки, совсем перекрывает доступ к сознанию, и Арс лезет на Антона — теперь ему хочется целоваться. Он обмякает в руках альфы, млеет от нежных касаний и неловко растирает капли спермы, попавшие на его живот. Плавится от поцелуев по всему лицу и целует в ответ.       Они лежат в обнимку ещё какое-то время, на протяжении которого Арсений лепечет всё, что в голову придёт. Ещё раз извиняется за себя, говорит, что не знал, что вот такую засаду подстроит течка, а Антон в кнопку-нос его чмокает и просит замолчать, чтобы и повадно не было извиняться за такое.       — Арс, пахнешь одурительно, — Антон по шее носом ведёт, в клубнике задыхаясь. — И за что ты мне такой достался?       — Ха-ха, Антон, очень смешно, — Арс ещё раз целует его и поднимается с кровати, — а ещё я весь потный и в вот этой хуйне! — он, наверняка, имеет в виду смазку и сперму, но говорить напрямую не решается. — Фу, я ещё и липкий!       — Мой самый-самый! — Антон тянется за ним, обнимает за талию и обратно на кровать тащит. — Давай ещё полежим, сладкий?       — Нет, фу, — он скидывает с себя чужие руки и идёт к выходу из комнаты, подняв с пола своё грязное бельё, — я в душ, пока, — и отправляет воздушный поцелуй.       Арсений такой Арсений, думает Антон. Особенно в течку: сначала нежно постанывает на ушко, млея под ним и отзывчиво двигая бёдрами, а потом хитринку себе возвращает, сукой, как в их первое знакомство, делается и язык показывает, в душ убегая. Будто Антон не знает, что засим тот прибежит в его объятия и сам по себе заставит лечь обратно, потому что ему захочется нежностей. Всё уже изучено вдоль и поперёк, как бы Арсений ни отвергал это сравнение, ассоциируя с его юркими руками, изучающими его тело всюду.       А ещё Антон знает, что за те пятнадцать минут, пока Арс прячется в его ванной, он должен успеть поменять постельное бельё, а ещё и принести ему что-то из сменной одежды. Иногда Антон чувствует себя рабом, но ради Арсения он готов стать кем угодно.       Он поднимается с кровати, потягивается под хруст каких-то костей и за собой скидывает простыню с одеялом на пол. Чуть позже разберётся: сейчас он ищет в шкафу отдельное полотенце Арсения (когда-то он выбрал себе жёлтое, а потом оказалось, что с другой стороны на нём нарисован зайчик с морковкой — Арс возмутился, что ему не нравится, но Антон теперь даёт ему только его, каждый раз сдерживая себя от смеха) и какие-нибудь свои старые шорты, чтобы Арсений надел их. Тогда он откладывает вещи и принимается за постельное бельё. Ему пиздец как не нравится, но делать всё равно нечего, пока Арс в душе устраивает караоке.       — Анто-о-он! — зовёт через какое-то время. — Принеси полотенце.       Он передаёт стопку вещей Арсению в ванную, а сам остаётся под дверью: ему так-то тоже надо бы ополоснуться.       Арс, вытеревшись насухо так, что лишь капли с мокрых волос скатываются холодными дорожками по коже, находит в переданных вещах Антоновские шорты. Он просовывает ноги в них, цепляет за талию, но они всё равно немного съезжают вниз из-за разницы в размерах. «Глупые разные шкалы размеров для альф и омег!» — ругается Арсений и выходит из ванной.       Антон быстро занимает комнату, сразу же залетая в душ, чтобы как можно скорее справиться со всем и вернуться к Арсу. Но пока он стоит под струями чуть тёплой воды, на глаза бросается крючок для одежды с висящими на нём кружевными трусами. Арсений, видимо, принёс, чтобы кинуть в стирку, но забыл. Антон старается не думать об этом, выкручивая кран с холодной водой сильнее, но когда клубничный запах находит его и в душе, все мысли приходят лишь к одному. Он вылезает из кабинки, стряхивает воду с волос и оборачивается полотенцем. Разум затуманен запахом клубники, и Антон, почти себя не контролируя, тянется рукой к крючку для одежды. Машинально поддевает кружева, в руках перебирает, щупает, будто оценивает, а потом, совсем не отдавая себе отчёт о действиях, к лицу подносит, вдыхая аромат Арсения. Это пиздец полнейший — единственная мысль в голове Антона. Трусы полностью мокрые, пропитанные смазкой и чуть-чуть липкие. Шаст замечает тонкую прозрачную ниточку между кружевами и ловит себя на идее слизать её. «Нет, это уже совсем извращение, — говорит себе, останавливая от желаний, — но Арсений же не узнает?» И проводит языком по внутренней стороне, слюной смачивая и делая запах ещё более насыщенным. Во рту остается сладкий привкус клубничного йогурта, но Антон тут же отбрасывает бельё Арсения в стиральную машинку и тут же умывается, скидывая наваждение. Он за собой таких фетишей не наблюдал. А вообще все кинки они с Арсением обсуждают сначала, так что тоже надо будет поговорить с ним о влиянии его кружев на сознание Антона.       Шаст выходит из ванной, сразу в комнату двигаясь. На застеленной кровати лежит Арсений, уткнувшийся в футболку Антона, ранее найденную в шкафу. Как мило.       — Коть, — Антон подбирается к нему сзади, обнимая со спины и утыкаясь в его плечо, — а я там мороженое купил.       — Шоколадное?       — Шоколадное. Пойдём есть?       — Давай полежим ещё немного, — разворачиваясь к Антону, — а потом пойдём.       И в этом мгновении, в мороженом и лежащем под боком Арсении вся жизнь скапливается, и Антон как никогда радуется, что у них всё получилось. Что он вообще попал на закрытую вечеринку, что подкатил к Арсению, за что потом охватил, что потом всё-таки вышёл из подсобки к нему в пункт выдачи заказов, что не отступил. И Арсений ему невероятно благодарен за то, что открылся с новой стороны, показал себя настоящим, без напускной мужественности и «альфачности», за то, что вовремя сказал заветное «я тебя люблю» — да и вообще сказал.       И вот они, належавшись, идут есть мороженое: Антон купил большой лоток шоколадного специально для Арсения. Он его ложками может есть, говорит, что с ним его ассоциирует из-за запаха-вкуса. Антон таких интересов не разделяет, зато по утрам, до этого никогда не любивший йогурты, сейчас он с удовольствием ест клубничные, думая об Арсении. Друг в друге они нашли тот самый ключ от рая, который, возможно, по совместительству является ключом от квартиры Антона; а пароль от сердца останется выгравированным татуировкой на затворках сознания.       А о детях и свадьбе они подумают немного позже.