Две души

      Брат мой сводный, брат мой с перевала, Что мне делать с сердцем, что болеть устало? Чёрный камень заменит сердце, Ай-яй-яй-яй, чёрный камень. Ай-яй-яй-яй, чёрный камень.

Брат мой сводный, брат мой с побережья, Не отмыть ножа мне, что убил надежду! Горький ветер высушит слёзы, Ай-яй-яй-яй, горький ветер. Ай-яй-яй-яй, горький ветер.

Брат мой сводный, брат мой из пустыни, Вспомнишь ли о мести, когда труп остынет? Алой кровью умоется сталь, Ай-яй-яй-яй, алой кровью. Ай-яй-яй-яй, алой кровью.

Брат мой сводный, брат мой из дубравы, Помянёшь ли брата на заре кровавой? Струнным звоном расколется ночь, Ай-яй-яй-яй, струнным звоном. Ай-яй-яй-яй, струнным звоном…

(Канцлер Ги «Кэналлийская песня»)

      Шаги по узорным плитам полов отдаются под высокими сводами дворца гулким эхом.       Шаги завоевателей. Победителей. Народа, что долгие годы скрывался в тенях — коих столь мало на Арракисе, — а сегодня окончательно вышел на свет.       Шаги их вождя и пророка — Пола Муаддиба, сына и наследника герцога Лито Атридеса, пришедшего свершить месть за отца.       Он поклялся отомстить барону Владимиру Харконнену и императору Шаддаму Четвёртому. Дал слово своим людям, что принесёт им свободу.       И вот барон мёртв, фримены свободны — и осталась лишь месть императору.       Жаль, что его нельзя отправить в пасть песчаного червя так же, как и барона. Жаль, что убийство императора восстановит против него всю Галактику… и жаль, что войну против всей Галактики не потянет даже он.       Даже со своими новыми силами.       Император. Его приближённые. Его дочь и наследница, гордая и надменная принцесса Ирулан. Вот они все — стоят, смотрят на него с затаённым ужасом… и с надеждой, что он всё же не посмеет — или не сможет — одержать полную победу.       Надежда всегда остаётся с людьми до конца. До самой смерти.       Пол скользит взглядом по лицам сторонников императора Шаддама — и невольно выхватывает из толпы одно. Только одно… среди всех.       Рыжие волосы. Голубые глаза. Отливающая синевой сталь доспехов.       Лицо — и взгляд, — что он столь часто видел в своих снах. И на портрете — портрете в обучающем планшете, в замке отца, на Каладане, всё равно что в другой жизни… Но во снах — много чаще.       «Фейд-Раута…»       Имя, всплывшее в мозгу, отдаётся жгучей болью в сердце. Ненависть? Ненависть ли?..       Нет. Чистая ненависть ощущается иначе — и сносить её гораздо проще.       Второй из племянников барона Владимира. Единственный из дома Харконненов, оставшийся на данный момент в живых.       Слепой и послушный исполнитель воли своего дяди? Или же нет?       О жестокости и безумии Фейда-Рауты Харконнена ходит много слухов — но меньше ли их ходит о Муаддибе, пророке фрименов? Солдаты покойного Раббана, старшего брата Фейда, даже умудрились сочинить, будто он велел обивать кожей врагов боевые барабаны. Воистину, у страха велики глаза…       Он обещал фрименам, своему новому народу, что на Арракисе не останется ни одного Харконнена. Но никогда не клялся истребить всех Харконненов до единого — даже в ту ночь, когда в исступлении кричал в небо, навстречу восходящим на нём двум лунам, обещая отцу отомстить за него. В ту ночь, когда его испугалась даже родная мать.       Отчего? Отчего он всегда помнил о Фейде-Рауте — на грани создания, на дне души? Мысли о нём будто оседали в придонных водах, которые боишься всколыхнуть…       Сны. Портрет из обучающего планшета. Снова сны.       Тогда, на Каладане, Фейд снился ему теми же ночами, что и Чани. И Чани стала его возлюбленной — хотя сложись всё чуть иначе, даже они могли бы оказаться врагами…       Должен ли он непременно быть заклятым врагом Фейда? Единственным ли способом можно окончить многовековую вендетту?       Сёстры Бене Гессерит много лет хотели примирить Атридесов и Харконненов через брак. Но этому — теперь — точно не бывать; а вот если…       Фейд-Раута. Наследник барона Владимира. Теперь — всего несколько часов назад — унаследовавший его титул.       Титул барона Харконнена, правителя Гиди Прайм. Может, ты сбежишь туда, враг мой? В свою вотчину, на родную планету своего дяди? Я смолчу, смолчу сейчас, сделаю вид, что не заметил тебя в толпе; так смолчи и ты!.. Тебя не остановят; ты более не сможешь выступить против меня, но сможешь жить на Гиди Прайм, править ею…       Ты ведь этого хочешь? Ты ведь не хуже меня понимаешь, что это лучший для тебя выход — в сложившихся обстоятельствах?..       Будущее изменчиво. У него всегда есть варианты.       Вендетта необязательно должна окончиться смертью одного из нас…                     Взгляд Фейда. Взгляд его голубых глаз, снившихся Полу столь многими ночами, — всё ещё ярких, но уже мёртвых, застывших, словно озёра зимой, стремительно затягиваемые льдом.       Льдом, которому более не суждено растаять. Словно на планете, чьё солнце погасло — и теперь впереди лишь вечная ночь и холод, в котором не бывает жизни.       Враг мой, этого ли ты хотел? Неужели этого — или впрямь надеялся одержать надо мной победу?..       Надеялся. Надеялся, но не был уверен — как и сам Пол. Они оба знали, что равны как воины; знали, что исход их смертельного поединка — пятьдесят на пятьдесят.       Это знали все присутствующие. Аристократы Ландсраада всегда знают, какими умениями обладает сын или дочь одного из них, — а фримены поняли о равности их воинских навыков с первого обмена ударами.       Я смолчал, враг мой. Смолчал, пока ты стоял в толпе; смолчал, как и собирался. Я ждал, так ждал, что ты отступишь за спины других, скроешься из зала, велишь своему кораблю готовиться к отбытию…       Тебя бы никто не остановил — если бы я не велел. А я бы не велел.       Ты подал голос сам — и тогда мне уже не оставалось ничего иного, кроме как вызвать тебя на поединок.       Дважды я сражался в смертельном поединке, и оба они были вынужденными. Обоих я всеми силами старался избежать — и обоих избежать не смог.       И в обоих одержал победу. Благословение — или проклятие?       Мне снились о тебе разные сны, Фейд-Раута. В одних ты грозился меня убить — и едва не убивал, как сегодня, — в других же…       Те сны, в которых ты нависал надо мной не с обнажённым кинжалом в руке, прижимал весом своего тела, не пытаясь убить, склонялся для поцелуя… был ли это вариант будущего, которому теперь суждено остаться несбывшимся?..       Мне казалось, что был. Но он ускользал от меня, этот вариант; с течением времени ускользал всё сильнее, просыпался сквозь пальцы, словно зажатый в горсти песок пустыни…       И вот — сбылось то, что сбылось.       То, чего, возможно, мы могли избежать — но не избежали.       По твоей ли вине? По моей? По вине ли нас обоих?       Ты пытался заставить меня потерять контроль во время поединка. Заговорил о Чани — чтобы я, разъярившись, совершил необдуманный манёвр…       Я не поддался. Едва не поддался — но всё же сумел взять себя в руки.       У меня были хорошие учителя. Как и у тебя.       Когда я уже понимал, кому из нас суждено сегодня погибнуть… переворот; уже не ты надо мной, а я над тобой нависаю, прижимая к полу, заношу клинок…       Я мог бы не садиться на тебя верхом перед тем, как вонзить лезвие тебе в горло. И всё же сел… пахом к паху, сквозь металл твоих доспехов и материал моего комбинезона… на краткий миг давая нам обоим то, чему отныне не суждено сбыться.       Ты понял это. Понял, что я делаю… и принял. Нет, конечно, если бы у тебя ещё оставалась возможность изменить исход поединка…       Но её более не оставалось. Мой клинок, по рукоять вошедший в твою шею; приоткрывшийся рот, в котором виднеется кончик лезвия, стекающие за ворот доспеха струйки крови…       Твоё лицо. Почему в этот миг оно стало таким умиротворённым, враг мой? Ты же хотел меня убить, ты не поддавался, ни на миг не поддавался в бою… ты едва меня не убил!.. Так отчего же…       Такое умиротворённое лицо. Такое спокойное.       Широко раскрытые, ещё не начавшие тускнеть глаза; найдётся ли тот, чья рука закроет их, прощаясь? Есть ли кто-то, кто оплачет смерть Фейда-Рауты Харконнена?       Кто-то, кто прольёт по тебе воду, как я пролил по первому, убитому моей рукой?..       Сейчас мои глаза сухи. Я не мог бы заплакать, даже если бы хотел.       Хочу ли я? Хочу ли заплакать — по тебе?       Враг мой… Сколько всего можно успеть передумать за один миг, враг мой. Тебе это знакомо, верно? Было… было знакомо?..       …Пол выпрямляется над лежащим у его ног телом Фейда. Миг прошёл, просыпался песчинкой в стеклянных часах — и хотя ему всё ещё кажется, что длится вечность, для окружающих это был один лишь миг.       Он кричит. Кричит Голосом; издаёт крик, полный отчаяния, ярости и боли…       Возможно, для всех, кроме него, — только ярости. Способен ли хоть кто-то из присутствующих — даже самые близкие ему люди — понять, что творится сейчас у него на душе?..       Он кричит — и под телом Фейда неровным косым зигзагом трескаются плиты пола, а на нём самом трескается доспех. Остаются целы застёжки; лишь расходятся сами пластины, обнажая чёрный тканевый поддоспешник…       Будто черноту самого космоса.       Я знаю, что делаю, враг мой. Неслучившийся любовник мой. Я не знаю, к чему это приведёт, — но моё сердце кровоточит, истекает такими же струйками крови, как те, что сочатся из твоего рта, и если я не сделаю то, что делаю…       Если я этого не сделаю — я просто умру следом за тобой. А я нужен своему народу, нужен своим близким…       Трещина в полу. Трещина в доспехе Фейда — прямо на груди. Обнажая грудь, обнажая душу…       Моя душа уже обнажена, враг мой. Моё сердце уже расколото. И осталась… осталась лишь самая малость.       Своим криком я не только заставил треснуть плиты пола и твой доспех…       …я заставил твою душу покинуть мёртвое тело и войти в моё расколотое сердце.       Пусть. Пусть так. Две души в одном теле.       Я не знаю, к чему это приведёт, — но я это уже сделал. Сделал, потому что не мог иначе; и пути назад нет.       Две души в одном теле…       …Глаза Фейда выцветают — стремительно, слишком стремительно даже для мёртвого. Голубой лёд становится белым — и вместе с тем начинает будто отсвечивать кобальтовой синевой. Синевой, что затопляет глаза фрименов — и глаза Пола Муаддиба.       Отблеск моего взгляда — в твоём… твоя душа — во мне…       Никто не узнает. Не узнает, никогда.       Ведь не узнает же?..       Я сделал то, что сделал…       «Вот, значит, как, Атридес…»       Чужой — и такой знакомый — голос. Звучит в сознании, в сердце; шелестит просыпаемым сквозь пальцы песком, скользящим по барханам телом пустынной кобры.       Сейчас в голосе Фейда нет безумия. Нет ярости.       Фейд внутри него. Фейд смотрит его глазами — и видит собственное мёртвое тело.       «Мог бы раздеть меня иначе, — лёгкий смешок, не слышимый ни для кого, кроме Пола; смешок, в котором сквозит оттенок горечи. — Я был бы не против…»       «Ты мог бы смолчать, — так же мысленно отвечает Пол — и сам не замечает, как крепче сжимает челюсть. — Мог бы уйти. Я бы тебя отпустил…»       «Я знаю. Понял. Бежать? Ну уж нет. И ты ведь всё-таки не отпустил… в конце концов?..»       Душа Фейда будто шевелится в нём. Гибкое, сильное змеиное тело; сейчас оно свернулось кольцами, но стоит ему распрямиться…       «Я не смог».       «И хорошо. Теперь мы вместе…»       Пол обводит взглядом зал. Их с Фейдом мысленный разговор может подождать — он ещё не озвучил всё задуманное.       Побледневшее под слоем драгоценной жемчужной пудры лицо принцессы Ирулан. Ей страшно, теперь по-настоящему страшно — хотя она хорошо умеет это скрывать, всё-таки у неё тоже были лучшие учителя, — и страх, плещущийся в обрамлённых золотыми ресницами глазах, вдруг вызывает в Поле волну яростного злорадства.       С чего вдруг? Ему не за что любить дочь императора Шаддама — но ведь не за что и ненавидеть, её лично?.. Едва ли она принимала хоть какое-то участие в коварных замыслах своего отца…       Свои… свои ли чувства он испытывает сейчас?..       — Ирулан станет моей женой, — давно обдуманное решение, давно запланированные слова, — но почему же он слышит в своём голосе чужие интонации?.. — И это откроет дому Атридесов путь к престолу.       Отцовская мечта. Он исполняет давнюю мечту покойного отца — и свершает месть, лишая власти императора.       Он задумал это давно. Обсудил с Чани, объяснил ей. Она поняла… как понимает всё.       Но сейчас на Ирулан смотрит не только он. Его же глазами — с любопытством, насмешкой и презрением, чужими чувствами всплеснувшимися в душе Пола, — принцессу разглядывает Фейд Харконнен.       — Я сижу на престоле!       Голос императора вызывает новую вспышку жгучей ярости. Ярости… ярости… ярости и Пола, и Фейда?..       — Ты будешь сидеть на престоле на Салусе Секундус, своей планете-тюрьме! Либо так, либо ты умрёшь.       Интонации Фейда. Он слышит интонации Фейда в своём голосе, слышит их всё ярче… даже если не слышит никто другой.       Император испуганно умолкает. Пол поворачивается к Чани… и понимает, что её — его Чани — Фейд тоже видит.       «Твоя женщина… Теперь — наша общая, а, Атридес?.. Я ведь теперь с тобой — навсегда…»       Что… что же он наделал?..       «Ты не причинишь ей вреда, — мысленно откликается Пол — но душа Фейда лишь чуть сдвигается в нём, шурша змеиными кольцами. — Ты не причинишь вреда моей Чани!»       «Разумеется, не причиню. Зачем? Она ведь тебе дорога. Да и мне тоже нравится. Таких женщин у меня ещё не было… горячих, сильных…»       «Во время нашего поединка ты назвал её моей любимой зверушкой. Забыл?»       «А, перестань. Будто ты не понимаешь, что я хотел вывести тебя из себя… Не волнуйся. Твоей Чани будет с нами хорошо. Может, даже познает на ложе страсти что-то новое, м?.. Думаю, у меня всяко больше опыта с женщинами, чем у тебя…»       Шаг. Ещё шаг. Миг — и они с Чани окажутся вплотную.       Что она видит сейчас в его глазах? Она не злится за политический брак с принцессой, они уже всё обсудили… но почему она так смотрит?       Может ли… может ли она видеть в его глазах Фейда?..       «Я даже буду с ней нежен. Насколько вообще умею…»       Пол касается пальцами подбородка Чани и понимает, что это тоже — не его жест. Он никогда… никогда не обходился с ней так прежде.       — Принцесса не получит от меня ничего, кроме моего имени, — сейчас интонаций Фейда в голосе нет, с Чани говорит только он сам — и надеется, что она тоже видит только его. — Ни ребёнка, ни прикосновения, ни ласкового взгляда… ни единого мига желания… Это моё обещание тебе, моя любовь.       Он гладит Чани по щеке. Сейчас — точно он… только он…       Она улыбается — наконец улыбается. Потому ли, что услышала при всех обещание, которое прежде он уже давал ей наедине?..       Или потому что видит в нём — его, своего Усула… а миг назад — всё-таки видела Фейда?..       Не поэтому ли в её улыбке сквозит тень облегчения?..       Неважно. Она его видит. Она услышала его слова…       Взгляд Пола снова скользит по залу. И вновь — вместе с ним его глазами смотрит Фейд-Раута… и на краткий миг они оба смотрят на застывшую в осознании своего незавидного будущего принцессу Ирулан.       «Всегда было любопытно узнать, что у неё под юбками, — голос Фейда шелестит в сознании Пола; смеётся, вызывая странное щекочущее ощущение внутри. — Однажды мне даже пытались её сосватать… Но император Шаддам всё никак не мог решить, кто же будет наиболее завидным женихом для его драгоценной дочери, — а у меня не было особого желания брать её в жёны. Слишком много мороки… Но теперь у нас с тобой никакой мороки не возникнет. Принцесса не сможет нажаловаться любимому отцу, как бы дурно с ней ни обращался будущий супруг, — а я наконец утолю своё любопытство…»       «Я дал слово Чани, — кому угодно живому Пол мог бы приказать Голосом, заставить его умолкнуть, — но с Фейдом Харконненом, которого сам впустил в своё сердце, впустил много месяцев назад, ещё не зная лично, он не может поделать ничего. — Я не собираюсь прикасаться к принцессе…»       Фейд снова смеётся у него внутри. Песок пересыпается в стеклянной колбе, но всё равно остаётся в ней — навсегда…       «О да, ты дал слово. Но не я, верно? Слово Атридеса, не слово Харконнена… Не бойся. Твоя Чани поймёт. Она достаточно умна, мне кажется, она уже понимает, когда на неё смотришь ты, а когда — я… У неё, случаем, нет никакого дара? Хотя нет, не думаю; просто обострённое женское восприятие… Интересно, она будет понимать, кто из нас двоих восходит с ней на ложе?.. Впрочем, увидим… А своё слово ты сдержишь, не волнуйся. Принцессу тронешь не ты, её трону я — пусть и в твоём теле… И уж с ней-то точно не буду церемониться, — вновь тихий смех. — Вот насчёт ребёнка ты прав. Позаботимся, чтобы её напоили какими надо настойками… Детей от любимой наложницы хватит с лихвой, к чему они от нелюбимой супруги? Здесь я с тобой согласен, мой возлюбленный пророк».       «Мой возлюбленный пророк». Почему эти слова отдаются такой сладкой и мучительной болью в сердце?..       «Думаешь, что сможешь делать в моём теле что захочешь, Фейд-Раута?..»       «Всё, что захотим мы оба, Пол Муаддиб… Отныне мы не просто едины — наши желания тоже сходятся почти во всём. Просто тебе, в отличие от меня, не хотелось разок задрать юбки принцессы… Не такое уж и большое различие, а?..»       Не такое. Не такое…       Пол молчит — молчит даже мысленно, — но Фейд и так слышит его невысказанный ответ.       И желание, которое у Фейда вызывают изящная фигура и гордое лицо принцессы, — желание, смешанное с любопытством, ненавистью и презрением, — тоже отдаётся в нём. Чужие чувства — словно тень луны, заслоняющая солнце…       И я всё равно чувствую себя перед тобой виноватым, Фейд-Раута. Ты сам спровоцировал наш поединок — но я убил тебя, и теперь не смогу себя за это простить. Даже если простил ты… даже если не винил… ты — живущий отныне внутри меня, свернувшийся притихшей песчаной коброй…       И потому я позволю тебе… позволю… позволю…       Отныне мы едины…       Разговоры. Восхваления. На плечи ложится тяжёлая церемониальная мантия. Рядом становится Алия, её маленькая ручка берёт его руку…       Пол опускает взгляд на сестру — и её глаза ярко вспыхивают.       «Я вижу, — детский голосок Алии звенит в мозгу. — Вижу вас обоих. Вас теперь двое».       Разумеется. Алия не могла не увидеть. Она — не могла.       «Ты никому не скажешь?»       Мысленный вопрос. И такой же мысленный ответ.       «Конечно, нет. Это тайна. Я умею хранить тайны».       «Ты убила моего дядю, — внезапно подаёт голос Фейд — хотя Пол не ожидал, что он заговорит с его сестрой. — Спасибо».       «Он был злом. Его убил червь. Я только помогла. Это было легко».       Несмотря на слова Алии, она довольна похвалой — пусть та и исходит от Фейда. Пол это чувствует.       И странно это или нет, но Фейда она злом не называет.       «Всё равно спасибо».       Пол улыбается Алии, продолжая держать её за руку.       И она улыбается в ответ.       …Им обоим.