Две души

Бледный гиацинт вместо знойной розы,

А со всех сторон лишь одни угрозы.

Каждый день не смерть, так позор грозит,

Что же удивляться, что цветок ядовит.

Что ты скажешь мне, что тебе скажу я?

Иногда пощёчина лучше поцелуя.

Вышивка, молитва, бескровная битва,

Кардинал и братья, легенда и проклятье,

Алая ройя и строгое платье.

Для кого-то власть — прирождённое право,

Для кого-то сила привычна и слава.

Кансилльер и маршал, небо, как мне страшно!

Пропасть под ногами, прикрытая шелками.

Милость Создателя будет ли с нами?

Если я грешна, то не без причины.

Мне дана смекалка, но не сила мужчины.

Память и интрига, нежный взор и книга,

Яд в кольце и сплетни, следы незаметны,

Всё же я буду смеяться последней.

Что ты скажешь мне, что тебе скажу я?

Для кого-то власть — прирождённое право.

Если я грешна, то не без причины.

Бледный гиацинт вместо знойной розы…

(Эсвет «Катарина Ариго»)

             Шаги… шаги… шаги…       Шаги по коридорам дворца. Дворца барона Харконнена… герцога Атридеса… императора Атридеса.       Кто владеет спайсом — тот владеет Вселенной. Тот владеет всем.       Харконнена… Атридеса… отныне мы едины — Харконнен и Атридес…       Чани не любит этот дворец. Считает, что в нём таится зло; навеки впиталось в его стены и полы вместе с кровью многих людей. Можно отмыть от мрамора пролитую кровь — но зла не избыть.       Чани предпочла бы, чтобы они жили как прежде — в сердце пустыни. И Пол исполнил бы её желание — можно было бы посещать дворец только ради официальных встреч, а в иные дни оставить править в нём именем Атридесов Гурни или свою мать…       Пол исполнил бы желание Чани.       Пол — но не Фейд; Фейд-Раута Харконнен вовсе не стремится к суровой и аскетичной жизни в пустыне.       А отныне Фейд — в теле Пола; гибкая змея, свернувшаяся тёплыми сильными кольцами, две души в кровоточащем сердце. И Пол может, но не хочет пойти вопреки желанию Фейда — и идёт вопреки желанию Чани. Уговаривает её остаться во дворце; старается как можно чаще отправляться с ней в пустыню, чтобы она меньше тосковала вдали от родных мест…       Чани любит его — и поэтому соглашается. И смотрит порой так, словно видит не меньше Алии — хотя ей этого не дано.       Шаги по коридорам дворца.       Шаги Пола Атридеса, нового повелителя империи, в сторону покоев Ирулан Коррино, его нелюбимой супруги.       Он обещал Чани… обещал… обещал…       Слово Атридеса — не слово Харконнена…       Он может противиться желаниям Фейда. Может; у него для этого довольно сил.       Может… но хочет ли?..       Он убил Фейда… убил того, кого не хотел убивать… их влекло друг к другу — обоих, — когда они даже не были знакомы…       Я могу дать тебе хотя бы это, Фейд-Раута. Хотя бы это. Хотя бы её…       «Быть может, лучше пройти так, чтобы не увидели ни стражники, ни слуги. Пойдут слухи…»       «Зачем? — тут же с мягкой усмешкой откликается в его сознании Фейд. — Ты же император! Пол Атридес, Пол Муаддиб… великий пророк… Неужто и впрямь опасаешься, что кто-то донесёт твоей Чани… нашей Чани?.. Никто не осмелится. Не бойся».       Шуршат змеиные кольца. Душа Фейда шевелится в нём, отдаваясь в теле мучительной сладостью. Томлением. Желанием.       «Ты делаешь это намеренно, Фейд-Раута?..»       «О да, намеренно… Как-нибудь побудем только вдвоём, что скажешь?.. Ты хочешь, я знаю… Но сегодня — уж прости, мой пророк. Я, конечно, не мечтал о принцессе столь часто, как о тебе, но мне слишком любопытно».       «Узнать, что у неё под юбками?»       Фейд щекочуще смеётся внутри.       «О да. И тебе тоже, сознайся… Моё желание?.. Или наше общее?..»       Неважно. Уже неважно.       Пол уверен: его не посетила бы и тень мысли о принцессе Ирулан, не будь в нём Фейда. Он любит только Чани, свою Чани…       Но они с Фейдом едины. И хотя у Фейда тоже нет ни капли любви к принцессе — и даже ни тени того уважения, что он, как ни странно, питает к Чани…       Страсть у Фейда есть. К Полу… к Чани… к Ирулан.       К Полу — много больше, нежели одна лишь страсть. В этом они тоже едины.       Резные двери покоев… бесшумно открываются, столь же бесшумно закрываются за его спиной…       Ирулан сидит за письменным столом. Уже в ночной сорочке белоснежного шёлка и наброшенном поверх неё легчайшем пеньюаре из кремово-жёлтой ткани; золотые волосы, днём убранные в высокую причёску, сейчас нетуго заплетены в две длинные толстые косы, перевитые белыми шёлковыми лентами под стать сорочке. Пол видит её освещённый мягким золотистым светом точёный профиль — она, как обычно, склонилась над своим дневником…       Супруга, но не возлюбленная. Скорее заложница — даже не удостоенная титула императрицы.       «Сама невинность… Что скажешь, Атридес?..»       «Давай уйдём. Я могу справиться, как её здоровье, пожелать доброй ночи и…»       «Ну что ты, мой пророк!.. Мой Пол, мой Усул… теперь я знаю и тайное имя, которое дали тебе твои фримены, — а что, мне нравится… Посмотри на неё внимательнее! Посмотри моими глазами, нашими глазами… Неужели ты не хочешь того же, чего и я?..»       Пока Пол ведёт мысленный диалог с Фейдом, Ирулан замечает его присутствие. Выпрямляется, изящным жестом закрывает дневник, поворачивает голову; на красивом лице появляется гордая самоуверенная улыбка.       — Я знала, что рано или поздно ты придёшь в мои покои, — Ирулан поднимается со стула, делает шаг ему навстречу; подняв руку, тянет за ленту на одной из своих кос, развязывая бант. — Прости, не знала, что это будет сегодня. Если бы ты предупредил меня заранее, я бы не сидела ко времени твоего прихода над своими сочинениями.       «А что — уже лежала бы обнажённая на ложе? Раздвинув ноги и готовая ко всему?»       Слова Фейда едва не срываются с губ Пола, но он сдерживается — пока что. Ирулан, похоже, расценивает его молчание по-своему; её улыбка становится мягче, она оставляет в покое полурасплетённую косу, подходит почти вплотную и тянется погладить его по щеке.       Как Чани. Она что — подсмотрела этот жест у Чани? И решила, что если ему это нравится… что имеет право делать так же…       — Я ничего не скажу твоей наложнице, если ты об этом переживаешь. Лишние склоки во дворце ни к чему — и как дочь дома Коррино и ученица Бене Гессерит я выше их.       Кажется, голос Ирулан звучит искренне…       …но лучше бы она не говорила последних слов.       Дочь дома Коррино… ученица Бене Гессерит…       Моя мать отреклась от ордена — но отреклась ли ты, дочь дома Коррино?       Дочь своего отца… человека, вступившего в заговор против моей семьи… разрушившего всё, что было мне дорого с детства…       «О да, мой пророк… А меня она просто считала слишком безумным, чтобы быть достойным её руки. Как же — один из Харконненов! Пусть и самый спокойный из них, но — всё равно не годящийся на то, чтобы быть послушным пёсиком своей супруги, верно? И ты на это тоже не годился… какая ирония, Атридес!.. Только два дома, брак с представителями которых не унизил бы дочь императора Шаддама, — и ни одного наследника, чьего возвышения не боялся бы её отец! Сама она предпочла бы тебя. Хоть и не доподлинно знала, что ты из себя представляешь, — но слухи обо мне её слишком пугали. Так передавали шпионы моего дяди; не думаю, что они осмелились бы лгать… Впрочем, я и сам не особо стремился к женитьбе. Хотя, думаю, всё же взял бы её в жёны, если бы дяде удалось договориться с императором… Но неважно. Теперь она наша общая, да? Смотри, как гордится… гордится, что ты нарушил слово, которое дал своей Чани… нашей Чани… уверена, что не устоял перед её красотой — а что, ей не льстили, называя первой красавицей Ландсраада… Но мы сейчас покажем ей, что не пали жертвами её чар, верно, мой Муаддиб? Что страсть не означает покорность… никогда не означала…»       Правая рука стремительно выбрасывается вперёд — смертоносный бросок пустынной кобры, нацеленный точно в горло беззащитной, ничего не подозревающей жертвы. Жест Фейда Харконнена, которым он хватал за шею своих женщин — желанных, но нелюбимых и недостойных его уважения.       Жест Фейда, рука Пола. Пальцы смыкаются на белоснежной шее Ирулан, до сих пор не знавшей синяков, слегка сдавливают её — и в придушённом вскрике принцессы смешиваются изумление и страх.       Она не ожидала. Не ожидала грубости, не ожидала боли. Была уверена, что Пол рано или поздно падёт жертвой её красоты — пусть он любит свою наложницу, это неважно, мужчина может любить не одну женщину, — и что в их первую ночь, равно как и в последующие, будет перед этой красотой благоговеть.       Ему есть за что ненавидеть её отца, но он ведь знает, что тот не посвящал дочь в свои замыслы. Он знает всё — разве он не Квизац Хадерак? И пусть поначалу не решается войти в покои супруги, пытается держать слово, данное наложнице, — ничего, она подождёт.       Она дождётся… не может не дождаться…       И вот — она дождалась.       Мысли и чувства Ирулан — прошлые и нынешние — отдаются в создании Пола, и точно так же — уже собственной — отдаётся в его душе ярость Фейда. Была уверена… с самого начала была уверена, что он не сдержит слово, данное Чани…       Он сдержал бы. Сдержал бы, если бы не Фейд. Но о Фейде Ирулан ничего не известно.       Считала себя красивее. Красивее Чани, единственной женщины, которую по-настоящему любит Пол; красивее всех женщин Ландсраада… За свою жизнь ты выслушала немало лести о своей красоте, а, принцесса Ирулан?       Ты и впрямь красива. Но не красивее Чани — не для меня.       «И не для меня, — соглашается Фейд. — Она просто другая… порою хочется — другого… другого вина, другую женщину…»       Рукой Пола Фейд швыряет Ирулан на ложе. Лёгкое тело падает на подушки, она снова вскрикивает…       Фейд никогда не обращался так с Чани — с тех пор, как их души делят одно тело. Пол бы не позволил — да Фейд и не стремился.       «Что ты, мой пророк… Твоя Чани заслуживает, чтобы с ней обращались иначе. Но не эта… не эта».       Ярость и страсть. Чувства Фейда… или — уже не только Фейда?..       Ирулан едва успевает приподняться на локтях, как Пол оказывается рядом с кроватью. Срывает пеньюар, с треском разрывает сверху донизу сорочку из тончайшего шёлка, чертыхается сквозь зубы, на миг запутавшись рукой в кружевах, небрежным жестом отбрасывает всё на пол…       Фейд. Так делал Фейд — прежде, с другими женщинами. И он же делает это и сейчас.       Фейд-Раута, мой возлюбленный демон…       Рука принцессы инстинктивно тянется прикрыть обнажённую грудь, но она тут же подавляет этот порыв. Как ни странно, Ирулан по-прежнему желает Пола — он это чувствует, — хоть и всё больше начинает бояться.       Хотела не просто признания того, что она — и впрямь его супруга? Хотела — его?       Хочет — сейчас?       «Она нас получит, — шепчет внутри Фейд. — Обоих…»       Пальцы развязывают пояс, летит на пол халат — в таких тоже любил ходить Фейд, ещё на Гиди Прайм, теперь Пол это знает. Как и Ирулан, он остаётся нагим; снова бросает взгляд на её тело — золото волос и фарфоровая белизна кожи…       Красива. Впрямь красива. Вот только чересчур уверена в силе своей красоты.       Рука снова касается нежного горла принцессы, скользит от него по её телу вниз. Грубо сжимает одну грудь, затем вторую — словно сминая бутоны цветов…       На миг страх в зеленовато-карих — словно гладь лесных озёр — глазах Ирулан вызывает в Поле тень сочувствия. На миг он готов попросить Фейда быть с ней нежнее. В конце концов — в чём она провинилась, помимо того, чьей дочерью имела несчастье родиться?..       …Лишь на миг.       Ирулан явно собирает в кулак остатки воли и самообладания — желая облегчить своё положение, но вместо этого подписывая себе приговор. Тянется к щеке Пола, снова касается её ладонью…       — Тебе вовсе необязательно быть со мной грубым, — её действительно обучали лучшие учителя, и мягкая улыбка на до сих пор не дрогнувших, подобных розовым лепесткам губах — тому пример. — Прошу, не срывай на мне ненависть, что заслуженно питаешь к моему отцу. Мы могли бы…       Её слова.       Её слова могли бы ей помочь — если бы не тень силы Бене Гессерит, что Пол слышит в её голосе.       Эта сила и близко не равна той, которой обладают лучшие из лучших — подобные его матери. Но всё же, вероятно, находилось немало тех, кого мог обольстить нежный голос принцессы — прежде, на отцовской планете.       Что же ты не смягчила сердце своего отца, когда он интриговал против моего, принцесса Ирулан? Ах да, конечно. Ты же не знала; ничего не знала.       А сейчас… сейчас — смеешь пытаться…       Теперь гнев одинаково терзает обе души, занимающие одно тело. Чувства Атридеса, чувства Харконнена — всё сливается воедино.       — Ты смеешь?!..       Слова, выдыхаемые Полом, подобны смертоносной песчаной буре — и имеют такую же силу. Ирулан вскрикивает от ментального удара, с исказившимся от боли лицом падает на подушки…       Звон тяжёлой пощёчины. Это Фейд заносит руку Пола и наотмашь бьёт её по лицу — но от слов, полных несдерживаемой силы, что стократ превосходит не только её собственную, но и тех, кто много сильнее её, ей куда больнее.       — Смеешь пытаться?!.. — руки дёргают за ноги Ирулан, раздвигая их; пальцы сжимают бёдра до синяков. — Да будь ты хоть лучшей из Бене Гессерит… забыла, кто я?!.. Тот, о чьём рождении мечтали все твои наставницы… тот, кто превзошёл все их ожидания… тот, кто — какая незадача — вышел из-под их контроля…       — Прошу… прошу, не надо…       Она умоляет не о его руках, жадно ощупывающих её обнажённое тело. Она умоляет о его голосе, набатом отдающемся внутри её черепа.       Неимоверным усилием воли Пол заставляет себя сдержаться.       Пол — но не Фейд.       — А ты — ты выбирала из двоих, — Пол видит прошлое принцессы, благодаря ему видит его и Фейд — и ядовитое шипение Фейда слетает с его губ, но сейчас, к счастью для Ирулан, оно хотя бы лишено силы Голоса. — Металась между Атридесом и Харконненом… думала, о браке с которым из них просить своего отца… который станет лучшим мужем… более удобным, а, Ирулан? — Пол громко смеётся, припечатывая запястья принцессы к кровати и наваливаясь на её вздрогнувшее пойманной рыбкой тело, — и его горлом смеётся Фейд. — Ты ведь умнее многих — а так и не поняла, что удобным не стал бы ни один!.. Ни Пол Атридес… ни Фейд Харконнен…       Он наконец вторгается в её тело — и она кричит громче. Снова рука ложится на горло — сжать совсем чуть-чуть, мы же не хотим, чтобы ты хрипела, задыхаясь от нехватки воздуха… мы не хотим, чтобы ты лишилась чувств, гордая принцесса Ирулан…       Пол слегка отдаляется вглубь своего тела — как порою отдаляется Фейд, но сейчас он позволяет Фейду взять верх. Позволяет ему вбиваться в тело Ирулан — золотой шёлк волос, шелковистая белая кожа, на которой вскоре расцветут синяки, алые капли крови, пролившиеся на белый шёлк простыней…       Она кричит. Стонет. Только лишь от боли — или же и от удовольствия?..       «Ну что ты, мой пророк. От одной лишь боли подо мной не кричала ни одна женщина…»       Страх. Боль. Наслаждение.       Тьма, овладевшая рассудком.       Растоптанные мечты принцессы — словно сорванный и растоптанный бутон цветка.       Руки выпускают запястья, зарываются в растрепавшиеся золотые кудри. Спутать, потянуть до боли, растрепать ещё больше, намотать на кулаки… не оставить и подобия изящной причёски…       Не оставить и подобия гордой высокомерной принцессы.       Уголок губ Ирулан припух и сочится кровью — там, где его задела отвесившая пощёчину рука Пола. Он — Фейд в его теле — впивается в эти губы поцелуем, жадно кусает их, вылизывает рот принцессы изнутри.       Как ни странно, она пытается отвечать. И, вцепившись пальцами в его плечи, не пытается оттолкнуть.       «Я же говорил, мой пророк. Ни одна женщина не кричала подо мной только от боли… А тебя я бы поцеловал так же. С такой же страстью — только не бил бы перед этим по лицу, такого ты не заслуживаешь, нипочём не заслуживаешь… Представь, Пол Атридес, Пол Муаддиб, император Арракиса. Представь, что сейчас я целую — тебя… вот так, ещё глубже, ещё слаще…»       Жгучими волнами — словно горячий пустынный ветер, словно обжигающий не хуже огня ледяной прибой зимою на Каладане — накатывает наслаждение. Возносит на пик — Фейда, его, их обоих… всех троих…       Ирулан впрямь кричит не только от боли — в те моменты, когда он перестаёт терзать её губы и не менее грубыми поцелуями покрывает шею и плечи.       Прибой отступает. Семя проливается в тело Ирулан — семя, что не породит ребёнка, Пол об этом позаботился, ещё накануне тайно велев подмешивать принцессе противозачаточные настойки.       Излишняя предосторожность. Дети того, кем является он, не зачнутся без его воли — так же, как дети учениц Бене Гессерит, и даже больше.       Неважно. Никакая предосторожность не бывает излишней.       Кровь и семя. Истерзанное тело принцессы, распластанное на измятых простынях.       «Я доволен, мой пророк. И ты тоже, я чувствую…»       Пол поднимается. Под взглядом Ирулан — на её глазах выступили слёзы, но выступили невольно, и сейчас она смаргивает их слипшимися золотыми ресницами — подбирает с пола свой халат, набрасывает на плечи, завязывает пояс.       Дневник Ирулан всё так же лежит на столе. Дорогая обложка из кожи животных, коих нет на Арракисе; тиснёная золотом вязь и золотой обрез страниц…       Пол делает шаг к столу. Берёт в руки дневник.       — Не…       Ирулан, всё ещё оставаясь на сбившихся, окровавленных простынях, приподнимается на колени. Растрёпанные, спутавшиеся золотые кудри падают на обнажённые плечи и грудь.       В зелёных глазах страх. Она боится за свои драгоценные записи гораздо больше, чем за себя; боится настолько, что готова, теряя остатки гордости, броситься к ногам Пола. Он отчётливо ощущает этот её порыв, даже видит едва заметное движение — она уже готова соскользнуть с ложа…       Пол не меняется в лице, но держит дневник в руках бережно — и так же бережно открывает. Ирулан замирает на постели на коленях, с протянутой к нему рукой — всё ещё опасаясь за судьбу дневника, но не смея взмолиться о ней раньше, чем Пол явит свои намерения.       — Что «не»? — это говорит он; Фейд сейчас свернулся внутри насытившейся довольной змеёй и лишь наблюдает. — В моей власти читать всё, что пишется в этом дворце… на всём Арракисе… во всей империи. Или ты не знала?       — Я просто… — Ирулан — униженная, растерзанная, напуганная Ирулан, в которой сейчас не осталось ничего от гордой самоуверенной дочери дома Коррино — делает жест рукой, явно собираясь прикрыть грудь, но тут же забывает об этом, и рука безвольно падает вдоль тела. — Мне очень дороги мои заметки…       — Ты думала, что я тебя их лишу, — в голосе Пола нет вопроса, но тон едва заметно смягчается — помимо воли. — Твоё мнение обо мне настолько ужасно?       — Нет, — Ирулан поспешно мотает головой, и золотые волосы взвихряются вокруг лица — словно песок пустыни в лучах солнца и под порывом ветра. — Нет…       — Я лишь хочу взглянуть, — Пол бросает взгляд на написанные чётким, красивым и витиеватым почерком строчки, снова смотрит в лицо Ирулан и усмехается одними углами губ. — Позволишь?       Она не могла бы не позволить. И они оба об этом знают.       — То, что там написано… — Ирулан проводит языком по распухшим — от поцелуев Фейда, терзавшего её в теле Пола, — явно пересохшим от страха губам. — Я не хотела тебя оскорбить. Ни единым словом. Я просто…       Она просто. Ну надо же — дочь императора Шаддама, которую растили править, повелевать и вести дипломатические переговоры, растеряла слова.       Ровные строки перед глазами складываются в слова. Пол снова усмехается, бегло пробежавшись по ним взглядом, и закрывает дневник.       — Чудовище и святой… — тетрадь в кожаном переплёте ложится на стол — мягко, аккуратно, совсем не так, как ожидала Ирулан. — Что ж, ты права. Можешь вести свои записи дальше. Все историки лживы, что скажешь? На фоне прочих ты далеко не лжива, Ирулан… Я ещё почитаю твои заметки. Позже.       — Если пожелаешь… — Ирулан на миг опускает голову, её ресницы вздрагивают, но она заставляет себя снова поднять взгляд на Пола, — если пожелаешь, я буду писать то, что ты велишь…       — Ну что ты, — вновь скупая усмешка, Пол подходит к кровати, наклоняется, чтобы подобрать сброшенное на ковёр одеяло, и укрывает им белоснежные плечи принцессы — безжалостное солнце Арракиса так и не успело затронуть её кожу. — Разве это не будет гибельно для твоего творческого дара? А каждый дар драгоценен… Пиши то, что приходит тебе на ум. Обещаю: я не оскорблюсь, даже если ты в красках опишешь сегодняшнюю ночь.       — Её я не опишу никогда, — Ирулан внезапно вскидывает голову, и в её глазах мелькает тень прежней гордости. — Разве что… возможно, лишь упомяну, что ты был в моих покоях.       «А она не до конца сломлена, — шепчет в сознании Пола Фейд. — Это хорошо… иначе было бы скучно…»       Пол вспоминает, какое самодовольство отразилось на её лице, когда он появился в дверях. Да, Ирулан и впрямь не стала бы хвастаться проведённой с ним ночью перед Чани — в этом она ему не лгала, он знает, — но думала, что будет гордиться втайне. Теперь — гордость лишь заставит её скрыть все следы этой ночи под пудрой и белилами; даже если назавтра пустынный ветер разнесёт по всему Арракису слух о том, как император обходится с нелюбимой супругой, она ничем не даст понять, что это является правдой.       — Как пожелаешь, — говорит Пол, глядя, как пламя светильников отражается в зелёных глазах — и один из них сильнее, чем прежде, отсвечивает карим. — Я уже сказал: ты вольна в своих заметках.       — Спасибо, — снова тень движения, будто Ирулан собиралась потянуться к нему, — но вместо этого она лишь берётся за края одеяла, удерживая его на плечах. — Ты… мне ещё ждать тебя… по ночам?..       Боится? Или… всё ещё этого желает?..       После того, что он… после того, что Фейд… после того, что — они с Фейдом…       В любом случае, о Фейде Харконнене внутри него ей ничего не известно. Она видит только его одного — Пола Атридеса, Пола Муаддиба, сына герцога Лито, пророка и вождя фрименов, нынешнего императора. Своего супруга — пугающего и желанного, ненавистного и любимого.       А он видит все её чувства так же ясно, как только что видел строки в её дневнике.       — Возможно, — говорит Пол; Фейд скользит внутри него, наполняя томлением и обещанием, и он добавляет: — Да. Да, ждать. Хоть и едва ли слишком часто.       Его взгляд падает на пятна крови на белоснежных простынях, и он хмурится. Слишком грубо… Фейд был слишком груб… они с Фейдом — слишком грубы…       — Утром я велю прислать к тебе врача.       — В этом нет нужды, — снова в зеленовато-карих глазах на миг вспыхивает прежняя гордость, и даже голос Ирулан становится резче — забытые нотки наследницы великого императора. — Не стоит…       — Я не предлагал, — Пол тоже говорит резче; она тут же вздрагивает, и он заставляет себя смягчить голос. — Врач будет молчать. Ты же знаешь.       — Я в любом случае не умру, — тихо произносит Ирулан. — Если ты этого боишься.       — Не боюсь. И знаю, что не умрёшь. Это забота — и мне всё равно, хочешь ли ты её принять.       — Я приму, — её голос звучит ещё тише. — Спасибо.       Внутренний голос подсказывает Полу: после осмотра и лечения врач скажет, что ей лучше пару дней провести в постели, — и она будет этому рада. Остатки гордости не позволили бы ей затвориться в покоях по собственному желанию — но выполняя предписание врача, можно с чистой совестью несколько дней не расхаживать по дворцу.       — …Я могу родить тебе детей, — в глазах Ирулан загорается новая надежда, и вновь — почти мольба. — Сына, дочь — кого пожелаешь… ты ведь знаешь — меня обучали Бене Гессерит…       Пол чувствует, как в нём всколыхивается тень гнева. И на сей раз это точно не гнев Фейда Харконнена — это гнев Пола Атридеса.       — Надеешься стать матерью наследника? — спрашивает он. В голосе прорывается змеиное шипение — шипение Фейда, они оба заражаются чувствами друг друга, — но Ирулан их не различает.       — Не обязательно… просто если ты… если ты хочешь…       Это она хочет, отчётливо понимает Пол. Не столько стать матерью наследника, сколько просто — стать матерью.       Он уже нарушил одно обещание, данное Чани. Прикоснулся к Ирулан… ради Фейда… ради Фейда?..       Нарушить и второе обещание? Нет.       — Детей у тебя не будет, Ирулан, — в голосе проскальзывает тень силы, от неё вздрагивает воздух — и вздрагивает сидящая на постели, едва прикрытая одеялом принцесса. — Никогда. И не надейся, что, будучи Бене Гессерит, сумеешь зачать, даже если тебя будут заставлять пить противозачаточные настойки… Помни, кто я. На зачатие моих детей в любом случае повлияет не только их мать — оно не произойдёт без моего желания. Иронично, верно? Твой орден потратил столько десятилетий, пытаясь создать Квизац Хадерака, чтобы управлять им, как послушной марионеткой… Как же мудрые сёстры так просчитались — не поняли, что нельзя управлять слишком большой силой?       «Силой, которой едва управляю я сам».       Ирулан снова крупно вздрагивает всем телом. Опускает голову — и, кажется, готова заплакать.       Но не плачет. Научилась у фрименов хотя бы тому, чтобы плакать без слёз?..       — Возможно, мы с Чани позволим тебе участвовать в воспитании наших с ней детей, — он снова говорит чуть мягче. — Разумеется, ты не обучишь их ничему вопреки моей воле и втайне от меня — но как Бене Гессерит и впрямь можешь быть полезной наставницей. Утешайся надеждой на это — и на то, что подобная участь утолит твою жажду материнства.       — Это меня утешит, — Ирулан снова берёт себя в руки, снова поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Спасибо тебе. За… всё.       — За то, что я только что с тобой сделал? — голос Пола звучит резче.       — За позволение вести записи. За… за обещание.       Вновь лёгкое, как дуновение ветерка, движение. Пол понимает: она хотела прижаться щекой к его руке, но не решилась.       И хотя это его изумляет, но благодарность, светящаяся в её глазах, — искренняя.       «Такая покорная — теперь… Пожалеем её в следующий раз? Что скажешь, мой возлюбленный пророк?»       «Да, Фейд-Раута. Да, пожалеем».       Пол не собирался этого делать, но внезапно касается золотистой пряди. Пропускает её сквозь пальцы — и роняет обратно на плечо Ирулан.       — В следующий раз я обойдусь с тобой мягче.       «Пусть это тоже тебя утешит».       Ирулан не успевает хоть что-то ответить — он разворачивается и стремительным шагом покидает её покои.                     Шаги… шаги по коридорам…       Его покои. Их с Чани.       Она стоит у окна. Смотрит на висящую за ним луну.       Вторую луну. Ту, на которой находится тень в виде мыши — тень, в честь которой назвался, будучи принятым фрименами, Пол Муаддиб.       Как же недавно это было… И как же давно.       — Чани… Сихайя…       Она оборачивается. Взлетает пышное облако мелких кудрей — совсем не похожих на кудри Ирулан.       — Усул, — Чани медлит лишь долю мгновения, прежде чем произнести его тайное имя, но Пол успевает заметить этот миг промедления — и то, как на протяжении него она вглядывается в его лицо, как вглядывалась тогда, в тронном зале, когда он, во всеуслышание объявив, что берёт в жёны Ирулан, шёл к ней, чтобы принести свои обещания. И, как и в тот день, в глазах Чани мелькает тень облегчения; она делает шаг ему навстречу и касается ладонью щеки.       Знает ли она, что он только что был в покоях Ирулан? Догадалась ли?       Покинув покои принцессы, он принял ванну — прежде, чем идти к Чани. Сейчас ничто не должно указывать на то, что…       И никто из слуг не проговорится. Он уверен.       Вот только…       Чани всё равно догадалась. Он знает.       А даже если бы не догадалась — не смог бы ей солгать.       Фейд притих внутри. Фейд правда уважает Чани — насколько вообще способен.       К тому же, Фейд более чем удовлетворён сегодняшним вечером.       — Ты не спишь, — мягко замечает Пол. Ловит руку Чани у своего лица, касается её ладони губами.       — Да. Мне… не спалось.       В пустыне никакие песчаные бури не мешали Чани крепко уснуть. Они оба это знают — и Пол чувствует, как его сердце сжимается от чувства вины.       — Чани, я…       Горло перехватывает. Слова не идут на язык.       Должно быть, так же было совсем недавно с Ирулан — когда она стояла на коленях на кровати.       Чани ведёт его за руку — к их ложу, всё ещё нетронутому этим вечером. Садится, мягко тянет вниз, побуждая сесть рядом — но Пол вместо этого тихо соскальзывает на ковёр. Обвивает руками её ноги, кладёт голову ей на колени — по-прежнему молча, по-прежнему пытаясь подобрать слова.       Ладонь Чани ложится ему на голову. Пальцы начинают перебирать кудри.       «Меня так гладила по голове мать, — тихо сообщает Полу Фейд. — В детстве. Только она… и только в детстве».       В сердце отдаёт глухой, тянущей болью. За Фейда… за Чани… за поруганную Ирулан…       Он чувствует вину перед Чани — и заслуженно, — но отчего он уже в который раз сочувствует тем, кому сочувствовать не собирался… и не должен?..       — Чани, я нарушил данное тебе обещание, — Пол не поднимает головы с колен Чани; её рука, гладящая его волосы, не вздрагивает и не останавливается ни на миг. — Не полностью, но нарушил. Я обещал тебе не касаться принцессы — и коснулся… подарил ей свои прикосновения — хотя не подарил истинной нежности и никогда не подарю ребёнка… Она ждала от меня прикосновений — но не таких. И… это был не я… её касался не я… хоть меня это и не оправдывает. Я не знаю, поймёшь ли ты… простишь ли… не знаю, как сказать — и стоит ли говорить…       Он поднимает голову. Глубокие тёмные глаза Чани — словно осколки ночного неба, подсвеченного блеском звёзд.       — Это был не я, — повторяет Пол, и голос звучит хрипло.       Он собирается вновь сказать: «Но это не оправдание» — и не успевает; пальцы Чани ложатся ему на губы.       — Усул… я знаю.       — Знаешь?.. — тихо переспрашивает Пол, когда она убирает руку.       Не осуждает?.. За нарушенное обещание?..       Неужели… неужели настолько любит?..       Или… или и впрямь понимает?..       Но как…       — Возможно, знаю не всё, — Чани говорит так же тихо. — Но достаточно. Я видела… видела, как ты на него смотрел…       — На неё? — уточняет Пол, чувствуя себя так, словно напрочь утратил провидческий дар — став на миг тем, кем не является уже давно. — На Ирулан?       «Я не смотрел на неё, Чани. Не смотрел. Не я».       — Нет, — Чани мотает головой, и её голос становится чуть резче. — Я сказала то, что сказала. На него. Ты знаешь, о ком я.       — Да, — глухо подтверждает Пол. — Знаю.       Чани мотает головой сильнее, разбрасывая копну волос по плечам. Начинает едва заметно дрожать — кажется, впервые на его памяти, — и Пол, позабыв о своей вине, поднимается с колен и садится рядом с ней, чтобы обнять.       — Я боюсь, — в голосе Чани — тоже едва заметная дрожь. — Я боюсь… боюсь произнести его имя… хорошо запомнила, но боюсь произнести… Создатель Шай-Хулуд, я не боялась никогда и ничего! Только… только потерять тебя — когда обрела… фримены часто теряют близких, я с детства была к этому привычна, но повстречавшись с тобой… полюбив… Я всей душой любила отца. Любила тех, кого потеряла прежде. Глубоко скорбела по ним. И всё же не испытывала страха. Но с тобой… с тобой всё было иначе.       — Да, — эхом откликается Пол. — С тобой — иначе.       — Я боюсь, — повторяет Чани, и он начинает гладить её по плечам — как она только что гладила его по голове. — Боюсь, что стоит мне произнести его имя… хоть раз произнести — вслух… и я тебя потеряю. Знаю, это глупо, но… Словно назову по имени — и впредь из твоих глаз на меня будет смотреть только он. Я не знаю… не знаю, как это произошло, как ты это сделал… зачем… Неважно. Мне всё равно. Ты на него смотрел, я видела, каким взглядом, — я не провидица, но для иных вещей не нужен дар… А теперь я вижу, когда на меня смотришь ты, а когда — он. Твоими глазами. Знаю, кто из вас ласкает меня в постели…       Она снова смотрит Полу в глаза и кладёт ладонь на щёку. Дрожь уже прошла.       — Я лишь боюсь больше не увидеть в тебе — тебя, — тихо произносит Чани, и Пол вновь целует её ладонь.       — Такого не случится… Я всегда буду с тобой. И буду любить тебя до последнего вздоха.       — Верю и принимаю… И я — тебя.       — Верю и принимаю. А он, — Пол горьковато усмехается углами губ, и Фейд, откликаясь на это, чуть шевелится внутри, — ты ему нравишься. И он… можно сказать, что относится к тебе с уважением. Что же до Ирулан — её он лишь желает… Он. Не я.       — Я поняла, — Чани кивает и опять гладит его по щеке. — Поняла сразу… И знала, куда ты пошёл сегодня. Догадалась.       — Может, тебе передалась часть моего дара? — Пол заставляет себя улыбнуться, и Чани, ответив такой же улыбкой, качает головой.       — Ты сам знаешь, что нет. Просто любящее сердце видит больше других… Она ведь не догадывается, правда? — вновь резкие нотки в голосе. — Ирулан?       — Нет. Не догадывается.       — Несмотря на то, что её обучали Бене Гессерит, — усмешка Чани становится чуть жёстче. — А дикарка из пустыни оказалась прозорливее её, дочери великого императора и ученицы преподобных матерей…       — Ты сама сказала, моя Сихайя. Любящее сердце видит больше… И ты слишком хорошо меня знаешь, а Ирулан — она не знала близко ни меня, ни его. Фейда-Рауту… Видишь, — Пол улыбается спокойнее, и на губах Чани тоже появляется улыбка, — я произнёс его имя вслух, и ничего не случилось.       Может ли он сказать Чани, что контролирует Фейда? Контролировал ли он его сегодня, входя в покои Ирулан?       Нет. И нет.       — Да, — Чани продолжает улыбаться и глубоко вздыхает — словно сбрасывает с души тяжёлый груз. — Знаешь, однажды я спросила твою сестру… Чувствовала — она тоже знает, и много больше, чем я. Хочешь знать, что мне ответила Алия?       — Уже знаю, — быстрая вспышка перед мысленным взором, не по-детски серьёзные глаза на детском личике сестры. И — её голос, обращённый к Чани:       «Это тайна моего брата. Я не вправе её выдавать. Даже тебе. Прости, Чани».       — Позже я даже порадовалась, что Алия ничего мне не рассказала. Решила — так лучше…       — Да, — подтверждает Пол, привлекает Чани к себе, и она кладёт голову ему на плечо. — Так лучше, любовь моя. Многие знания — многие печали.       — Давай отправимся в пустыню, Усул, — тихо говорит Чани, и её кудри щекочут ему щёку. — Давай отправимся в ситч Табр. Прямо завтра… хотя бы ненадолго, хотя бы на несколько дней… Мы же можем? Ты — можешь?       — Да, — сейчас он готов дать Чани что угодно — но и в нём откликается её желание. — Да, мы можем. Я могу. Так мы и поступим… отдохнём немного от дворца. Назначу наместника на время своего отсутствия — как всегда…       — Не… — Чани вдруг приподнимает голову и заглядывает ему в глаза, — не её?..       — Ирулан? — на миг Пол искренне изумлён её вопросом. — Нет. С чего бы?       «Из-за чувства вины. Потому что виновен перед обеими».       И потому что, давая Чани обещания касательно Ирулан, не обещал не давать ей власти — хотя на деле так и не дал.       — Её готовили стать императрицей, — Чани пожимает плечами. — С раннего детства. И похоже, она тебе верна… как ни странно. Была бы неверна — ты бы понял… Никто бы не удивился, если бы ты позволил ей помогать тебе править. Я в том числе… В конце концов, мой отец был вождём фрименов, но хитросплетения имперской дипломатии мне никогда не постичь до конца.       Пол качает головой. Проводит ладонью по кудрям Чани.       — Нет. Она мне верна, да, — но у меня всё равно есть те, кому я верю много больше, чем ей. Пусть и дальше пишет свои хроники, пусть продолжает исполнять роль писца на дипломатических встречах… Не более. Делать её наместницей я не планирую.       — Хорошо, — тихо говорит Чани и снова кладёт голову ему на плечо.       В её душе облегчение. Хотя она и впрямь поняла бы, позволь он Ирулан перенять часть бремени власти.       — Утром мы отправимся в ситч Табр, — обещает Пол.       «Я не против, — щекотно смеётся в нём Фейд. — Пусть наша… супруга?.. заложница?.. Пусть она от нас отдохнёт. Мой возлюбленный убийца… мой пророк…»       «Мой Фейд-Раута».       «Моя Чани».       Перед мысленным взором предстаёт Ирулан: лежит в своей постели, подтянув колени к обнажённой груди, обхватив руками плечи…       Её мысли. Она думает о том, зацвели ли в саду белые розы, чьи саженцы были привезены с планеты её отца… она бы сходила проверить, но утром врач велит ей оставаться в покоях… ещё девочкой она любила делать икебаны из засушенных лепестков…       «Розы зацвели. Не забыть велеть прислать несколько ваз с букетами в её покои. Перед тем, как мы с Чани отправимся в пустыню».       Не слишком ли он заботится об Ирулан?.. Не оскорбит ли её подобный жест?..       Нет. Не слишком. И — не оскорбит.       Она… она будет благодарна.       Пол прикрывает глаза и чувствует, как в его сердце воцаряется мир.       Даже если ненадолго.                     В покоях царит тишина.       Оконные стёкла создают видимость мягкого, ласкового света жёлтого солнца. Впору забыть, какое оно на самом деле — там, за стенами дворца.       Ирулан очень хотела бы забыть. Но она помнит.       Повезло: врач посоветовал ей провести пару дней в постели. Можно с чистой совестью, не упрекая себя в малодушии, остаться в покоях; не выходить, не напоминать себе держать высоко поднятой голову, не чувствовать любопытные взгляды слуг, не думать о том, как они начнут шёпотом сплетничать между собой, стоит ей завернуть за угол…       Или не начнут? Слишком верны Полу… слишком уважают его… слишком боятся?       Нет. Слуги всегда сплетничают — любые слуги любых господ. И Полу они, безусловно, верны — и боятся, и уважают, — да и к ней относятся не так плохо, как могли бы…       К чему она вновь пытается себя успокоить? Слуги-фримены всё равно её презирают — даже если не подают виду. Только лишь за то, чьей дочерью она является.       Какая горькая ирония. Могла ли она, единственная дочь и наследница великого императора Шаддама Четвёртого, думать, что её когда-либо осмелятся презирать простолюдины, прислуживающие в собственном дворце, — кто бы ни стал её мужем? Презирать за то, что она — дочь своего отца…       Простолюдины. Вот ещё одно слово, столь привычное ей, кажущееся столь безобидным — и ничуть не оскорбительным для людей неблагородных кровей, — но то, за которое она достойна презрения в глазах фрименов. Для тех существуют воины и вожди, мужчины и женщины — но не простолюдины и аристократы. Пожалуй, и титул императора — для них всего лишь слово, которым теперь называется их вождь.       Была ли она слишком надменна со служащими во дворце фрименами? Да, пожалуй, была; после их брака с Полом Атридесом высокомерие осталось её единственным оружием — и единственной защитой. Быть может, стоило… с самого начала вести себя иначе?       Повлияло бы… повлияло бы это на отношение к ней самого Пола?..       Хорошо, что Мариэтта пришла сегодня утром раньше присланного Полом врача. Успела её искупать, одеть в новую сорочку, причесать; сменить простыни, унести обрывки, оставшиеся от предыдущей сорочки… Врач не подал бы виду, в каком бы состоянии её ни застал, — но хорошо, что не в таком, в каком застала Мариэтта.       Мариэтта тоже не подала виду. Какое счастье, что Мариэтта здесь…       А ведь она едва не отослала её после свадьбы, — вспоминает Ирулан и вздрагивает от этой мысли. Думала, что не желает более видеть подле себя ту, что всегда была ей вернейшей служанкой, ту, с которой они последние несколько лет вовсю обсуждали, за кого же сосватает её отец и каким окажется будущий супруг. Кандидатов, достойных по положению дочери императора, было только два — наследники двух великих домов, Пол Атридес и Фейд-Раута Харконнен…       Ирулан жадно впитывала слухи о них обоих. Думала, что предпочла бы Пола — жаль, что отец так боится растущего влияния его отца, герцога Лито, но, может, когда зайдёт речь о браке, он прислушается к мнению дочери…       После того, как всех Атридесов объявили мёртвыми, Ирулан понимала: остался Фейд-Раута. Кажется, он не стремится вступить с ней в брак — но если об этом заговорят её отец и его дядя, в любом случае не откажется… слухи о нём порой пугают, но остаётся надеяться, что если ему и впрямь свойственны приступы ярости, то как супруга и ученица Бене Гессерит она сумеет их смягчить…       Безусловно, оставалась ещё вероятность, что император изберёт мужем дочери наследника одного из менее влиятельных домов, — но она была слишком низка. Нет, на такое он не пойдёт; даже если ему не по душе возвышение Атридесов или Харконненов, выбора у него нет… теперь — уже точно нет.       Что ж, ей придётся смириться с будущим браком. И ей — и Фейду-Рауте, если она не слишком ему по душе в качестве будущей супруги. Такие, как они, вступают в брак не по зову сердца; так было, так есть и так будет.       А потом Пол Атридес оказался жив. Победил Фейда-Рауту в поединке, и Ирулан узнала, каково это — когда на самом деле нет выбора.       И что бы она ни думала о любом из возможных мужей, боясь и в то же время с нетерпением ожидая будущего брака, но даже в самом страшном кошмаре ей не могло привидеться, что она будет своему мужу… безразлична.       Что он не просто будет иметь наложницу — на самом деле не было бы ничего удивительного, будь у него хоть целый гарем, у Фейда-Рауты он, по слухам, и был, — а принесёт ей обещание, что не даст законной супруге детей. И даже не прикоснётся к ней — хотя это обещание он нынче ночью нарушил…       Она уверяла себя, что нарушит. Уверяла её и Мариэтта — что вы, госпожа, рано или поздно он не устоит перед вашей красотой, помяните моё слово, счёт идёт на дни! — но они обе и помыслить не могли, что это будет… так.       Чудовище и святой. Она писала о действиях Пола Атридеса как военачальника, но он во всём — чудовище и святой.       Именно он не дал ей отослать Мариэтту…       «Это же твоя служанка. Я слышал, что она прислуживала тебе с самого детства. Почему ты желаешь её отослать?»       «Это моё право. Разве нет?»       Как же она старалась тогда говорить уверенно и высокомерно. И у неё это совершенно не получалось — глядя в залитые неестественным кобальтовым светом глаза новоиспечённого супруга.       «Нет. У тебя больше нет прав, Ирулан».       «Я — твоя жена…»       «На словах и на бумаге. Не на деле. Тебе прекрасно всё известно».       «Я всего лишь хочу отослать служанку, — она попыталась тогда смягчить голос, попыталась улыбнуться, рискнула коснуться его рукава — но не получила ответной улыбки. — Отчего ты против?»       «Потому что если ты сделаешь это, то горько пожалеешь, не успеет она покинуть Арракис».       «Ты так думаешь? Ты уверен?»       Переливы синего и фиолетового в глазах напротив. Прежде Ирулан слышала, что глаза Пола Атридеса — серо-карие, но такими она их не застала.       «Я не думаю, Ирулан. Я знаю. И да, я уверен. Я не хочу, чтобы ты напрасно сожалела, — поэтому Мариэтта останется при тебе. Я так сказал; не спорь со мной больше».       Забота?.. Попытка проявить власть?..       Нет, властью Пол Атридес не упивался. Ирулан не была провидицей — далеко не все ученицы Бене Гессерит одинаково одарены, к тому же, её всегда готовили в первую очередь править, а не прозревать, — но это она видела ясно.       Тогда она уверила себя, что так он проявляет заботу. И возможно, это признак того… того, что вскоре…       Вот и Мариэтта говорит, что он не сможет долго держать слово, данное хоть сколь любимой наложнице. Не волнуйтесь, госпожа, рано или поздно… и скорее рано, уж вы мне поверьте…       Как хорошо, что Мариэтта осталась при ней. Подумать только, если бы нынче утром её — обнажённую, окровавленную, растрёпанную — обнаружила одна из служанок-фрименок!..       Пол был прав. Она не простила бы себе, если бы отослала Мариэтту, — хотя в тот день правда думала, что, принимая во внимание, каким оказался её брак, ей будет слишком больно и впредь видеть подле себя любимую служанку.       Но на самом деле — на самом деле без Мариэтты ей было бы ещё тяжелее. Много тяжелее.       …Звук открываемых дверей. Почти бесшумный — но притихшая под лёгким одеялом Ирулан прекрасно его слышит. Приподнимается на локте, на миг почти готовая увидеть Пола, одновременно желая этого и страшась…       Нет. Нет. В ближайшие дни Пол к ней не придёт. Она помнит, что сказал врач.       «Я бы рекомендовал госпоже несколько дней блюсти воздержание, пока всё не заживёт. Но, к счастью, мои рекомендации не понадобятся…»       «Почему?» — она спросила об этом резче, чем собиралась. Неужели Пол уже успел пообещать своей Чани, что его первый визит в покои законной супруги останется единственным, — и об этом успел узнать весь дворец, включая врача? Все, кроме Ирулан — которая, когда он покинул её покои, была уверена, что не уснёт до утра, но в итоге всё же забылась сном, и её разбудил только приход Мариэтты?..       «А вы не знаете?.. — к чести врача следует признать, что он почти мгновенно стёр с лица тень удивления — и поклонился. — Простите, госпожа. Император и его наложница отбыли в пустыню. Их не будет как раз около недели — идеально для вашего выздоровления… Вы спали, и он, вероятно, решил не будить вас понапрасну этим известием».       «Нет, доктор, он просто не счёл необходимым мне сообщить. Как всегда».       Этих слов Ирулан вслух не произнесла. Врач умело делал вид, что не произошло ничего ужасного и постыдного, что Пол не пренебрегает ею, вёл себя так, будто она подхватила простуду, а не пережила обернувшуюся кошмаром запоздалую брачную ночь, — и она была ему за это благодарна.       Придворный врач. Он с Каладана, родной планеты Пола. Он тоже не обязан любить Ирулан — а может, и не любит, — но, по крайней мере, всегда ведёт себя с ней с должным почтением. Не то что иные слуги-фримены — нет, те, безусловно, никогда не дерзят в лицо, но порой смотрят так, словно мечтают отравить или зарезать. А может, ей уже мерещится?..       Интересно, что думает о ней Чани, возлюбленная наложница Пола? Та просто делает вид, что её не существует, — в лучшем случае. Если же они вынуждены бывают столкнуться и обменяться приветствиями, Ирулан всякий раз чувствует себя так, словно это она — наложница из гарема (причём нелюбимая и заброшенная), а дочь вождя фрименов — законная супруга. Её ведь с детства учили повелевать, учили, как одним взглядом указать нижестоящим на их место, — так каким же образом Чани, которую не обучали ничему из этого, умудряется заставить её почувствовать себя последней рабыней?       Всё просто. Чани знает, что она любима, а Ирулан — нет. Они обе это знают.       — …Кто… — начинает Ирулан и осекается, видя, как несколько служанок под предводительством Мариэтты заносят в покои большие вазы, полные снежно-белых роз. Нежный, тонкий, сладковатый аромат разливается по комнате — закрой глаза, и впору на миг поверить, что ты в отцовском саду, — и у Ирулан сжимается сердце.       Служанки из фрименок; тяжёлые вазы кажутся ничего не весящими в их сильных руках. Они кланяются Ирулан, расставив вазы там, где им велит Мариэтта; смуглые лица бесстрастны, но, по крайней мере, во взглядах фиолетово-синих глаз нет желания отравить или зарезать.       «Скорее всего, они уже знают о том, что было ночью. Весь дворец знает. И теперь эти фрименки думают, что их драгоценная Чани отомщена, а меня — после того, каким образом был консумирован мой брак, — можно даже перестать ненавидеть».       Фрименки вереницей уходят. Мариэтта закрывает за ними двери.       — Приказ императора, — говорит она Ирулан, подходя к вазам и начиная поправлять в них цветы. Никто, даже сама Ирулан, никогда не умел составлять цветочные композиции лучше Мариэтты — и сейчас служанка, как в былые дни, собирается сотворить из роз сказку. — Видите, госпожа? — она улыбается, и Ирулан впервые замечает, что лицо Мариэтты тоже загорело — солнце Арракиса не щадит никого, стоит лишь на миг оказаться под его палящими лучами. — Это хороший знак.       Хороший знак. Знак чего, Мариэтта? Неужто ты до сих пор веришь, что он меня любит — или полюбит вскоре?       Знак ли это, что он — не чудовище… не совсем чудовище? Что он меня… жалеет?       Мысль о жалости со стороны Пола должна бы оскорбить, разгневать, — но Ирулан жадно вдыхает напоминающий о родной планете аромат роз и не может ни оскорбиться, ни разгневаться.       Хороший знак… Может, и впрямь — хороший?..       «По крайней мере, он меня не ненавидит. Похоть… но не похоть, смешанная с ненавистью. Хотя ночью впору было поверить, что…»       — Принеси мне одну розу в постель, Мариэтта.       — Конечно, госпожа.       Роза мягко ложится рядом с Ирулан на подушку. Нежные шелковистые лепестки, изумрудно-зелёные листья, острые шипы — стоит надавить совсем чуть-чуть, чтобы поранить палец.       — Он отбыл в пустыню, — зачем-то произносит Ирулан вслух — хотя не собиралась этого делать. — Со своей… со своей наложницей.       «Со своей возлюбленной».       — О, госпожа, не волнуйтесь, — Мариэтта, продолжая улыбаться, привычно садится на край её постели, поправляет одеяло, приглаживает волосы. — Должно быть, он испытывает перед ней вину — за то, что навестил вас. И чтобы она на него не обижалась… Поверьте, всё то время, что император пробудет в пустыне, он будет втайне думать о вас!       «Опять. Мариэтта неисправима».       — Не будет, — резко отвечает Ирулан и осторожно гладит кончиком пальца лепесток розы. — Мариэтта, он сейчас с той, которую любит всем сердцем. В местах, где им хорошо — вместе. В ближайшие дни он точно не будет думать обо мне.       «И мне не требуется быть провидицей, чтобы это знать».       — А даже если и так, госпожа! — переупрямить Мариэтту не способен никто — и, возможно, отчасти за это Ирулан всегда была к ней привязана. — Порой мужчина способен любить двоих — просто по-разному. И в первую ночь многие бывают грубы, но если бы он и впрямь худо к вам относился, разве прислал бы розы? Ему ведь — уж простите мне мою прямоту, госпожа, — нет нужды вымаливать у вас прощение.       — Да, — тихо соглашается Ирулан, продолжая любоваться розой. — Всё так.       — Вот видите! Значит, его поступок был искренен…       — Да, — снова подтверждает Ирулан. — Искренен.       «Любить двоих… порой мужчина способен любить двоих…»       Какая-то мысль бьётся на краю сознания — и тут же ускользает, словно вспугнутая с цветка, взмывшая ввысь бабочка. Отчего у неё нет провидческого дара? Быть может, с ним ей удалось бы понять…       «Понять Пола Атридеса? Того, кто — воистину Квизац Хадерак? Не обольщайся, Ирулан. Даже его любимая Чани едва ли способна понять его до конца».       — Я схожу на кухню, — отвлекает её от мыслей голос Мариэтты. — Попрошу приготовить ваши любимые пирожные. Хорошо, что я знаю все рецепты и могу им научить любую кухарку! Надеюсь, никому не придёт в голову…       — …меня отравить? Не выдумывай, Мариэтта. Если бы император хотел моей смерти, я была бы уже мертва, — а коль скоро он её не хочет, никто не осмелится пойти против его воли.       — Хорошо, что его сейчас нет во дворце, — Мариэтта вновь поправляет сползшее с её плеч одеяло. — Вам нужно отдохнуть… Но поверьте: он ещё к вам придёт. И не каждый раз будет как этот.       — Да, — чуть слышно откликается Ирулан. — Он так и сказал. Что в следующий раз… — на миг у неё перехватывает горло, — …что в следующий раз обойдётся со мной мягче.       — Прямо сказал?.. Ну вот видите, госпожа! Какие ещё доказательства…       — Мариэтта, — перебивает её Ирулан. — Прости… прости меня.       — За что, госпожа? — на лице верной служанки отражается искреннее недоумение.       — Я тебя едва не отослала, — Ирулан не собиралась этого говорить никогда, но сейчас вдруг решает признаться. — После свадьбы. Прости… мне было так больно… все те разговоры, что мы с тобой вели о моём будущем браке… я думала, что мне будет больно видеть тебя рядом — после того, как всё обернулось…       — Ох, госпожа, — Мариэтта гладит её по плечу и ласково вздыхает. — За что же вам прощения-то… А что вышло не так, как мы рассуждали, — так оно завсегда по-разному бывает, вон и пророчества-то сбываются, да не так, как все думали. И уж меня-то вам стыдиться нечего, да и никого другого. Это я уж точно вам говорю.       — Это он не дал мне тебя отослать, — Ирулан приподнимает голову и пристальнее смотрит в знакомое с детства доброе лицо Мариэтты. — Пол… император. Сказал, что я горько пожалею об этом, не успеешь ты покинуть Арракис, — а он этого не хочет.       — Недаром… недаром все говорят, что он мудр, — бормочет Мариэтта, и в её глазах на миг вспыхивает страх, который в той или иной степени испытывают перед Полом Атридесом все — или почти все. — И вот видите, госпожа? Он о вас заботится. С самого начала заботился.       — Да, — Ирулан поудобнее устраивается на подушках и прикрывает глаза. — Мариэтта, ты говорила о пирожных…       — Сейчас-сейчас, госпожа! Уж приготовить-то вам приготовят, что попрошу… да и сами видите — император розы прислал, благосклонность проявил… Жаль, что вазы не фарфоровые, а? Уж эти мне местные ремёсла! Вот возьму и скажу, что супруге императора полагается видеть в своих покоях тончайший фарфор, а не эти… глиняные поделки…       Ирулан только сейчас присматривается к вазам. Да, они явно изготовлены здесь, на Арракисе; местная расписная керамика. Подавляющее большинство аристократов Ландсраада и впрямь сочло бы их грубыми, но…       — Не смей! — Ирулан порывается вскочить, морщится от резкого движения, и Мариэтта тут же кидается укладывать её обратно в постель. — По-твоему, мне здесь достаётся мало нелюбви? Хочешь, чтобы начали судачить ещё и о моём пренебрежении изделиями местных ремесленников? К тому же, император не поощряет чрезмерное расточительство. Он прислал мне мои любимые розы, а ты собираешься дать ему понять, что моему изысканному вкусу не угодили вазы? Вазы, изготовленные, между прочим, теми самыми фрименами, которым он так благоволит? Думаешь, он тут же велит снаряжать торговый корабль, чтобы привезти мне лучший галактический фарфор? А может, — у неё вырывается то ли истерический смешок, то ли сухой всхлип, — всё выйдет наоборот, и после этого он позабудет обо мне вовсе? И больше не придёт… даже… даже пусть так, как сегодня…       Ирулан усилием воли сдерживает внезапно подступившие к горлу рыдания и окончательно понимает: да, она хочет, чтобы Пол вновь пришёл в её покои. Даже если так, как сегодня, — но он ведь сам сказал, что в следующий раз будет с ней более мягок… и… и прислал розы…       Несмотря на то, что не любит. Но всё же желает — хоть ей и не дано понять природу этого странного желания, природу Пола Атридеса… и то, как гнев и кажущаяся ненависть с его стороны сменяются искренней заботой.       — Ну что вы, что вы, госпожа… — Мариэтта гладит её по плечам, по голове, снова заботливо укрывает одеялом и поправляет подушку. — Вы уж меня простите! Никому я не скажу за эти вазы, пусть будут, я же как лучше хотела, а так на них и узоры вон интересные, где ещё такие увидишь… И придёт к вам ещё император, даже не думайте! И так, как сегодня, не будет, видите, даже сам сказал…       — Да, — Ирулан взглядывает на Мариэтту и заставляет себя улыбнуться. — Да.       Мариэтта наконец уходит. Она выглядит куда более весёлой, чем когда пришла к своей госпоже утром, — и Ирулан этому рада.       В покоях снова воцаряется тишина.       На лепестки розы, лежащей на подушке Ирулан, падает одинокая слеза.