Две души

Пустыня в тебе свернулась кольцами змеи, За каждым твоим движеньем пристально следит, Разбитый хрусталь иллюзий не склеить, не собрать, Тепло так легко уходит, его не удержать.

Твой ангел тебя не слышит — сколько ни зови, Без веры ты как без ветра парусник в ночи, Твой голос разнёсся эхом и затих вдали, Одна, под безмолвным небом, в центре всей Земли.

Боже, дай ей силы всё преодолеть, Дай душе бескрылой снова ввысь взлететь, Быстротечны дни, мы наполним их Дыханьем последней любви.

Я знаю, как беспощадна и цинична жизнь, Всё то, что в тебе звучало, больше не звучит. Я смог бы твоей надежды вновь зажечь огонь, Навстречу летящей искре лишь подставь ладонь!

Там, на той стороне Судьбы, Нет разлук, нет печалей. Станем прежними я и ты, Чтоб начать всё сначала.

(Кипелов «Дыхание последней любви»)

      — Как прежде… Да, Усул?.. Всё как прежде…       Пустынный ветер поёт свою неумолчную песнь среди барханов. Где-то вдалеке гудят, словно вторя ветру, скользят по пескам и под ними Шай-Хулуды, Великие Черви.       Несильно колышется полог палатки. Бури в ближайшие дни не предвидится.       Всё и впрямь как прежде. Когда не было ни дворца, ни тяжести власти… не было Ирулан — и того, что произошло между ними перед их с Чани отбытием в пустыню…       …не было Фейда — с ним, внутри него.       — Да, Сихайя. Да, всё как прежде…       Всё как прежде. Почти. Он всё время чувствует Фейда в себе — притихшего, отступившего, свернувшегося кольцами песчаной кобры.       И власть — власть всё равно остаётся, даже если на какое-то время можно позволить себе о ней забыть.       Чани обхватывает его лицо ладонями, опускается на одеяло, утягивая за собой. Гладит большими пальцами скулы, мягко улыбается, целует в губы — сперва нежно, затем со всё большей страстью. Он гладит её распущенные кудри, рассыпавшиеся по одеялу.       Всё как прежде. Они бессчётное число раз предавались любви вот так — в палатке, разбитой вдали ото всех, за скалами и барханами…       Так же и сейчас. Тела сплетаются на одеяле, сливаются воедино… едины — тела и души…       В его душе всё равно остаётся уголок, который закрыт для Чани, — но это неважно.       Неважно…       Всё ближе к экстазу. Покачиваясь на золотых волнах песка, сверкающих оранжевыми блёстками спайса… ввысь, к другим блёсткам, серебряным блёсткам звёзд в бездонной прохладной черноте неба… восходят две луны…       Они лежат в объятиях друг друга, отдыхая от вспышки страсти. Чани смотрит ласково в полумраке, при свете установленного ими в палатке светящегося синим пещерного кристалла — тоже как раньше. Зачёсывает влажные волосы с его лба.       «Позволишь мне доставить ей удовольствие, мой пророк?.. Ты же знаешь, я могу… я хочу… ей понравится…»       Фейд. Не спит, шевелится внутри, шуршит змеиными кольцами.       «Наедине мы с тобой тоже побудем… обязательно… Но сейчас — позволишь?..»       Фейд не требует. Просит позволения… точно зная, что получит.       Пол позволяет. Чани замечает его изменившийся взгляд — она не могла не заметить, — и замирает лишь на миг, прежде чем потянуть его за волосы — грубее, сильнее, чем когда видит в нём только своего Усула, — притягивая для поцелуя.       Ласки Фейда. Более жадные, бесстыдные, нетерпеливые, чем ласки Пола. Нет, они с Чани всегда предавались любви со всей страстью, ощущение было такое, будто они знали тела друг друга всегда, будто те подходят друг другу идеально, как кусочки головоломки, — но…       Губы Пола покрывают поцелуями шею Чани, обхватывают её соски, спускаются по телу ниже. Руки гладят её бёдра, подхватывают ноги, закидывая их себе на плечи.       Всё это делает Фейд. Но неважно, с какими наложницами он этому научился, — потому что сейчас он хочет доставить удовольствие его, Пола, Чани.       Их Чани…       …Две луны Арракиса скользят по чёрному бархату неба.       И на одной из них — тень в виде мыши.                     В саду тепло и солнечно. Смешиваются в воздухе ароматы цветов, перепархивают с бутона на бутон бабочки, поют птицы — завезённые с иных планет, ещё не прижившиеся в дикой природе Арракиса, но, возможно, позже… в отдельных местностях…       Высоко над головой мерцает купол — рассеивая, преломляя и изменяя солнечные лучи. Без купола в дворцовом саду тоже пока что не обойтись… а возможно, так будет всегда.       Ирулан ступает по тропинкам, посыпанным жёлтым песком — невольно напоминающим о суровой пустыне, по-прежнему занимающей большую часть планеты. Несмотря на пролившиеся дожди, весь Арракис не должен превратиться в цветущий сад… всегда должна оставаться пустыня, великие черви… спайс должен течь…       Пол это понимает. Хорошо, что понимает. Хорошо, что не лишил гильдию навигаторов спайса, всю галактику — торгового сообщения. Он мог бы, ведь мог же…       Ирулан зябко, несмотря на тёплый воздух, передёргивает плечами. Бережно касается кончиками пальцев лепестков одного из цветов.       Она в саду одна, верно? Хорошо, если так.       Пол и Чани по-прежнему где-то в пустыне. Джессика занята государственными делами — делами, к которым Ирулан никогда не подпускают, а ведь она могла бы помочь, правда могла бы…       На миг в сердце всколыхивается горькая обида. Пол знает, что она ему верна, видит это, не может не видеть; пусть даже он упрямо хочет, чтобы детей ему рожала только Чани, но отчего бы не позволить Ирулан помогать в том, чему её обучали с самого детства — больше, чем кого бы то ни было в империи? Отчего не воспользоваться её знаниями, её навыками дипломатии? Отчего он позволяет ей лишь быть писцом на важных встречах — безмолвным писцом, которому не дозволено открыть рта? Ужели не видит, сколь полезна была бы ему её помощь? Он ведь не мстит ей за отца, она уже видит, что не мстит, и если Чани желает быть единственной матерью его детей — и сам он желает того же, — то править империей Чани никто не учил, да она и не пытается…       Глубоко вдохнуть. Медленно выдохнуть. Попытаться успокоить мысли и чувства, как учили сёстры Бене Гессерит. Обидами она себе не поможет — лишь сделает хуже.       Ещё одна бабочка садится на цветок. Трепещет многоцветными переливчатыми крыльями.       Сегодня третий день с той ночи… той ночи, когда Пол пришёл в её покои. Ночи, которой она так долго ждала, была уверена, что дождётся, — и которая обернулась совсем не тем, чем она ожидала.       Неважно. Неважно. Он всё равно… он сказал, что в следующий раз обойдётся с ней мягче… не тронул её дневника, не запретил его вести — даже прочитав про «чудовище и святого»…       И — как ни странно признаваться в этом даже самой себе — если бы он к ней так и не пришёл, ей было бы намного больнее. Не физически, как было после той ночи, а душевно.       Как ни странно… как ни странно, она всё равно желает его следующего визита. Несмотря ни на что… и даже если он будет не так мягок, как обещал.       Между ног уже почти не болит — врач с Каладана знает своё дело. Если не двигаться слишком быстро, то не болит совсем…       Ирулан огибает пышный розовый куст — и едва не делает машинальный шаг назад, осознав, что в саду она всё-таки не одна.       На изящной резной скамейке сидит Алия Атридес. Подле неё лежат охапки роз — должно быть, срезанные садовниками, — и она перебирает их, пытаясь, кажется, составлять букеты.       У неё получается гораздо хуже, чем получилось бы у Мариэтты — или у самой Ирулан. Составлять цветочные композиции Алию явно никто не учил.       Нечему удивляться, — тут же мысленно одёргивает себя Ирулан. Где бы её этому обучали? В бесплодной пустыне?       И если вспомнить, сколько всего она умеет иного — куда более опасного…       Сейчас Алия мало напоминает ту пугающую, с головы до ног закутанную в чёрное девочку, какой Ирулан узрела её впервые. Сегодня на ней лёгкое платьице из изумрудного шёлка и такая же лента в распущенных волосах — рыжевато-каштановых, как у матери, только вьющихся меньше, чем вились у леди Джессики, пока она не начала носить тонзуру преподобной матери. Алия вообще очень похожа на мать.       На вид — совершенно невинное дитя. Склонённая над цветами головка, изумрудная лента в волосах, болтающиеся в воздухе ножки в мягких туфельках — тоже зелёных, разве что на тон темнее…       Так могла бы выглядеть любая девочка из аристократической или купеческой семьи Ландсраада. Даже не самой богатой — Великие Дома обычно даже в детстве предпочитают наряжать дочерей гораздо пышнее. Сама Ирулан очень хорошо помнит свои детские платья — чересчур тяжёлые для ребёнка, украшенные множеством жёстких золотых кружев и драгоценных камней…       Единственная дочь императора. Одна из причин для его гордости, одна из возможностей показать — с помощью излишне роскошной одежды — свои власть и богатство…       Причина для гордости. Да, ты всегда гордился мною, отец, но много ли испытывал — простой отцовской любви?..       Возможно, стоит и вправду уйти — сейчас. Пока Алия не заметила, пока…       …Разумеется, Алия замечает. Поднимает голову — и взгляд невозможно синих глаз, слишком взрослых для ребёнка, впивается в лицо Ирулан.       — Здравствуй, Ирулан.       Ирулан невольно вспоминает — уже в который раз, — как размышляла, сосватает ли её отец Полу Атридесу или Фейду-Рауте Харконнену, и в пользу кого из них ей стоит попытаться повлиять на его мнение. Думала не только о потенциальных женихах, но и об их семьях…       И герцога Лито, и барона Владимира она не раз видела на приёмах. Герцог казался идеальным будущим свёкром — обходительный, уравновешенный… в высшей степени достойный человек. Леди Джессика, его наложница и мать Пола, Ирулан тоже нравилась — да, она не благородных кровей, но ничего, это неважно, Ирулан бы, разумеется, никогда ей это не припомнила. Зато она тоже — ученица Бене Гессерит; однозначно, если женихом Ирулан будет Пол, с его матерью они станут добрыми подругами. Если леди Джессика родит герцогу ещё детей — скорее всего, дочь, которую от неё так желал получить орден сестёр, — Ирулан охотно станет им любящей старшей сестрой. Дочь леди Джессики они даже могли бы вместе обучать с детства приёмам Бене Гессерит — пусть Джессика и была намного более одарённой ученицей ордена, нежели Ирулан…       Пол Атридес, по слухам, не слишком искал внимания женщин. Ирулан думала, что, возможно, даже станет первой и единственной, которую он полюбит; но даже если он обзаведётся наложницей, даже если возвысит ту, как возвысил леди Джессику её отец, — это тоже нестрашно, будь она хоть бы и из семьи мелких аристократов (Высшие Дома, само собой, никогда не отдадут дочь в наложницы, а не в законные супруги, — даже будущему императору), всё равно будет с должным почтением относиться к дочери императора Коррино. Ирулан готова будет подружиться и с ней — в её сердце хватит любви и милосердия…       Вот семья Фейда-Рауты её не могла не пугать. Впрочем, его старший брат хоть и известен своей злобой, но глуп и даже родной дядя не даёт ему должной власти; что же до барона Владимира, то худшего свёкра, безусловно, трудно вообразить, но даже с ним Ирулан была уверена, что сможет справиться. Чему она действительно хорошо обучилась в ордене сестёр, так это мягкой, ненавязчивой лести, столь полезной на дипломатических приёмах; а если не поможет и она — что ж, придётся напомнить барону, что, даже став свёкром дочери императора, он никогда не станет императором. Фейд, по слухам, тоже не слишком-то любит дядю; и в любом случае, если Ирулан придётся стать женой Фейда, то барона ей предстоит терпеть лишь на официальных встречах. Всё равно он будет править своей родной планетой, Гиди Прайм, а Ирулан с мужем — жить на Салусе Секундус. И, возможно, на Фейда её обаяние и искусство лести тоже возымеют воздействие…       …Какая ирония. Какая горькая ирония. Как же она была уверена, что породниться с Атридесами куда безопаснее, чем с Харконненами. Как же она была уверена… в безопасности Атридесов.       Пол Атридес. Пол Муаддиб. Квизац Хадерак. Тот, кого она полагала скромным и любезным юношей, идеальным кандидатом в мужья, — ныне тот, перед которым готова в страхе пасть на колени вся галактика… и сама Ирулан в первую очередь.       Его мать, леди Джессика, — преподобная мать народа пустыни. Что там Ирулан думала о том, что никогда не попрекнёт её неблагородным происхождением?.. Да она сама сейчас, будучи супругой её сына, всё равно что на положении рабыни — таком, на каком леди Джессика никогда не была в доме герцога…       Наложница Пола. Ирулан убеждала себя, что готова стать ей доброй подругой и относиться достаточно ласково и снисходительно, чтобы та не слишком трепетала перед дочерью императора Коррино… Снисходительно!.. Дочерью императора!.. Да отец Ирулан теперь — ничто; а Чани Кайнс нет дела ни до неё, ни до её происхождения. Подумать только, её отец служил отцу Ирулан — делал вид, что служит, — и император ему верил…       Верил. Верил тому, кто оказался вождём мятежников — каковым впоследствии стал и Пол Атридес.       …Сестра Пола. Вот она — сестра Пола, юная Алия. Ирулан думала, что если у Пола родится сестра, она тоже станет ей любящей старшей сестрой…       Алия. «Святая сестра». Её тоже боятся все — а Ирулан боится даже больше, чем Пола.       В Поле… в Поле — несмотря на то, как он обошёлся с ней той ночью, — всё равно больше сострадания. А его сестре, безусловно, более чем хорошо известно чувство справедливости, но сострадание — известно ли вообще?..       — …Здравствуй, Алия, — отвечает Ирулан и заставляет себя улыбнуться. Всё равно — так или иначе — ей придётся время от времени общаться с сестрой Пола и не получится вечно её сторониться… и неужто она опустится до того, чтобы в страхе пытаться избегать маленькую девочку — сколь бы великой силой эта девочка не обладала?..       И разве… разве ей есть чего страшиться?..       — Ты составляешь букеты? — спрашивает Ирулан и делает шаг ближе. Улыбка на собственных губах кажется ей бабочкой — испуганно трепещущей хрупкими крылышками, готовой в любое мгновение вспорхнуть.       Но успеет ли бабочка улететь…       — Я пытаюсь, — отвечает Алия своим серьёзным голоском — звонким и детским, и в то же время слишком глубоким для ребёнка, как и её взгляд. — У меня плохо получается.       — Я могла бы тебе помочь, — ещё шаг вперёд, улыбка становится увереннее — бабочка почти поверила, что её не поймают в ладонь, безжалостно смяв крылышки. — Меня обучали искусству составления цветочных композиций…       Она забывается. Машинально, привычно добавляет в голос сладости мёда, мягкости шёлка. Этому её тоже учили, учили больше всего — и она слишком хорошо училась, слишком привыкла…       Даже порою прибегала к этому умению, чтобы попытаться убедить в чём-либо отца. Потому что — как ещё повлиять на мнение великого императора Коррино, кроме как воспользовавшись приёмами Бене Гессерит?       Просто щепотка обаяния. Словно щепотка спайса, которую иные аристократы додумываются добавлять в вино.       Вероятно, теперь, когда добыча спайса целиком и полностью сосредоточена в руках Пола — того, кто заботится об экологии Арракиса гораздо больше, нежели о прихотях богачей, — расход и использование драгоценного вещества будет контролироваться гораздо строже…       Точно так же — бездумно, привычно — Ирулан добавила в голос мягкого обаяния той ночью, пытаясь успокоить гнев Пола. И — только разгневала его стократ сильнее.       «Ты смеешь?!..»       — …Ты пытаешься ко мне подольститься, Ирулан, — серьёзный детский голосок вырывает из воспоминаний, и, несмотря на тёплую погоду, Ирулан чувствует, как её кожа покрывается ледяными мурашками. — Пытаешься использовать на мне приёмы своего ордена.       Алия тоже распознала всё сразу — как и её брат. Да и могло ли быть иначе?..       Ирулан делает шаг назад. Она не специально… она ведь не успела даже подумать — как и тогда, с Полом…       Она просто сделала то, что давно вошло у неё в привычку. Щепотка обаяния…       Пол был в ярости. Ударил её по лицу — и, что гораздо страшнее, безжалостно отхлестал Голосом. Так, что на миг Ирулан успела испугаться за свою жизнь.       Но Пол рассчитывал силу — даже будучи в гневе. А его сестра — учили ли её вообще рассчитывать силу?       И если сейчас она разгневается так же, как тремя днями ранее разгневался её брат…       Ирулан — снова машинально — пытается возвести мысленный барьер и мысленно же горько смеётся над собой. От силы Пола и Алии не смогла закрыться даже преподобная мать Елена Мохиам, а Ирулан сейчас — словно человек, пытающийся голыми руками прикрыть голову от ядерного взрыва.       Она забылась… как она умудрилась снова забыться…       — …Почему ты боишься, что я тебя убью, Ирулан?       Вдох. Выдох. Обрести контроль над дыханием…       Говорить честно. Лучше всего — говорить честно. Как и с Полом.       — Когда я попыталась использовать этот приём — лести и обаяния — на твоём брате, это его разгневало, — Ирулан сама удивляется тому, что её голос не дрожит. — Я подумала, что разгневает и тебя. Но я делаю это непроизвольно, поверь. Меня слишком долго этому учили, я слишком привыкла… И орден Бене Гессерит, — голос начинает звучать увереннее, — не мой орден. Они меня обучали, но я им не верна.       Она не лжёт. Алия должна это видеть, ведь так?       — Всё верно, — синие глаза девочки внимательно смотрят на неё. — Ты не предаёшь моего брата… не собираешься предавать… Так за что же мне тебя убивать? Только лишь за попытку лести?       Алия вдруг улыбается — и начинает смеяться. Звонкий детский смех, такой невинный.       — Глупая принцесса. Такая умная и такая глупая…       Страх медленно отступает. Дышать уже совсем легко.       На «глупую принцессу» Ирулан обижаться не собирается.       — Я правда могу помочь, — снова говорит она, и на этот раз приёмов ордена сестёр в её голосе нет. — С цветами.       Ирулан вслушивается в свою душу и всё больше понимает: кем бы ни была Алия, она правда хотела бы с ней… хоть немного подружиться.       Ей правда слишком одиноко — здесь, на Арракисе. И даже если Алия — не та сестра, которая, как ожидала когда-то Ирулан, родится у Пола… даже если сам Пол — не тот, кем она его мнила, кем он, возможно, когда-то был…       — Дети фрименов боялись со мной играть, — Алия склоняет головку набок, продолжая внимательно смотреть на Ирулан. — Ты храбрее их? Как думаешь?       — Не знаю, — отвечает Ирулан и чуть слышно вздыхает. — Я совсем не чувствую себя храброй.       Улыбка на детском лице становится шире.       — Такая глупая принцесса, — повторяет Алия. — Умная и глупая. Такая странная любовь…       Любовь.       Ирулан не нужно уточнять, чтобы понять: Алия говорит о её любви к Полу.       Значит… значит, она всё-таки его…       …любит?..       И его сестра поняла это раньше, чем она сама. Знает ли Алия… про ту ночь?       Она ребёнок — но в ней мудрость многих и многих прошлых поколений. Она знает… должна знать.       — Ты можешь помочь, — говорит Алия. — С цветами. У меня получается недостаточно красиво.       Ирулан опускается подле неё на скамейку. Протягивает руку к розам.       — Я помогу.       — Ты хочешь помогать и моему брату, — снова внимательный взгляд поверх разноцветных лепестков. — Хочешь помогать… встречать послов… Хочешь родить ему детей — но этого не будет. Детей ему родит Чани. Они позволят тебе помогать их воспитывать…       Алия же не заговорит о той ночи?.. Пожалуйста, пусть она не заговорит… пусть об этом больше не заговорит никто, пусть у Ирулан останется хоть иллюзия того, что это только между ней и Полом, — хоть и очевидно, что уже знает весь дворец…       Если не весь Арракис. Как там говорят фримены — пустынный ветер разносит слухи быстро?..       — Да, — говорит Ирулан Алии. — Я хотела бы ему помогать. Помогать больше… на дипломатических встречах. Думаю, я в этом хороша… не меньше, чем в составлении букетов и икебан, — улыбка выходит почти беспечной. — Но он этого не хочет.       Детский смех. Невинный детский смех в саду, полном цветов и бабочек…       — Может, ещё захочет, — Алия смотрит на Ирулан и улыбается. — А может, я тоже тебе помогу. Может, я с ним поговорю, а? Может быть…       Смеётся? Поддразнивает? Кто говорит с ней сейчас — игривый ребёнок, младшая сестрёнка Пола Атридеса, или Святая сестра пророка Муаддиба?       — Я буду рада, если это случится, — говорит Ирулан.       И они принимаются за розы.