Мы не друзья.

Чимину было почти семнадцать лет, когда к ним в школу пришёл новый преподаватель английского языка. В Корее учителя, не являющиеся коренными корейцами, были чем-то скорее экзотическим, поэтому неизбежно привлекали излишнее внимание. Учителя звали Майкл, ему было тридцать шесть лет, он родился и вырос на западном побережье Америки, но по-корейски говорил бегло, с неярким акцентом. Это всё, что было известно о его прошлом. Да и в принципе, никого оно не интересовало. Майкл оказался своим в доску; он быстро стал любимчиком учеников. Несмотря на протесты некоторых родителей о том, что уроки всё-таки должен вести кореец, их сердца быстро смягчились, когда показатели учеников выросли. И было видно, как дети старались и даже подражали своему учителю. Юнги и Чимин учились в одном классе и были соседями по парте; они неплохо ладили. Иногда Чимину приходилось всю перемену слушать истории Юнги о прошедшем матче или обсуждать домашнюю работу, но точек соприкосновения у них было крайне мало, хотя они всегда были дружелюбны друг к другу. Юнги занимался баскетболом и входил в элитную спортивную тусовку, в то время как Чимин усердно занимался танцами. Большую часть своего времени Чимин проводил в школе: либо в танцевальном зале, либо находясь в библиотеке. Даже тогда, когда все уроки были сделаны. Никто не задавался вопросом «почему», словно все знали ответ на него, но хранили эту молчаливую тайну. А так как у Чимина не было друзей, то Юнги был ему единственным другом и близким человеком, но скорее буквально, чем фигурально. Когда Чимину исполнилось семнадцать, учебный год подходил к концу. Оставалось закрыть пару хвостов, а значит, ему, скорее всего, придётся посещать школу в каникулы не только для тренировок. Нервы, конечно, были на пределе, но он старался держаться изо всех сил, что у него остались. Спасала чёрная тетрадь в виде отдушины, в которую Чимин иногда записывал свои мысли. Он вычитал об этом в интернете: мол, проговаривание или прописывание проблем помогает облегчить груз, что лежит на плечах. До конца в этом не удавалось убедиться, но привычка вести её осталась. Туда он записывал мысли, горести, радости и все свои тайны. Он уснул на руке, наблюдая за тем, как птицы сбивались в стаи на заснеженном дереве вишни в школьном дворе, оклёвывая последние в этом году ягоды. На главной тропе прослеживались следы, а значит, кто-то недавно там прошёл. Серое небо не казалось ему в тот день печальным, потому что крупными хлопьями с него спадали снежинки, плавно и мягко, словно гусиный пух. И хотя Рождество уже месяц как закончилось, сейчас в нём на короткий миг появилась атмосфера праздника и предвкушения какого-то чуда. Он уже представлял, как пойдёт домой, будет с одноклассниками играть в снежки. И к репетитору он, скорее всего, придёт мокрый, с раскрасневшимися щеками, и тот будет согревать его тёплым чаем и ворчать, как обычно. Возможно, сегодня ему удастся пойти домой с Ним. Он бы хотел в последний день учёбы перед каникулами повидаться. Ох, уж этот Он. Если Чимин не думал об учёбе, то тогда он думал о нём. Он сам и не понял, как так получилось, что всё завертелось, закрутилось. Наверное, ещё с первой их встречи, когда он из всего класса смотрел только на него. Его разбудил не звонок с урока, а Юнги, нечаянно задевший его своим рюкзаком. Открывать глаза совершенно не хотелось, поэтому, полежав ещё несколько секунд и разглядывая окно, которое покрывалось острым узором, он всё-таки поднялся, чувствуя покалывания в руке. Быстро собрав свой рюкзак, он выбежал в коридор, опаздывая на следующий урок. Сонливость, как назло, не проходила, и Чимин чувствовал себя мягким и тягучим. Можно было бы взбодриться, умывшись, но ему было слишком лень, да и раскалывалась голова, пульсируя в висках. Чимин, не доходя до кабинета следующего урока, просто развернулся и спустился на первый этаж. От входных дверей тянуло холодом, так, что его передёрнуло. Он быстро нашёл раздевалку и, взяв куртку, вышел. На улице, на удивление, хорошо дышалось. Влажный воздух сегодня не был таким густым и прилипчивым. Розовый румянец, выступивший на щеках, оттенил коричневые губы синевой, и Чимину вмиг стало жарко. Он распахнул ворот своей куртки и решил, что сегодня посетит кафе и угостит себя токпокки. А с тем, что он прогулял последние уроки, разберётся по приходу домой. Хотелось побыть одному почему-то. В снежных колеях образовалась каша, и когда Чимин зашёл в кафе, ноги его были насквозь промокшими, а сам он заледенел. Тёплое место пахло выпечкой и маслом так ярко, что его сразу же затошнило. От высокой влажности на лице выступила испарина, и шарф, прикрывающий подбородок, мокро, холодно и неприятно касался кожи. Стянув его, он сел за свободный столик подальше от окна, прямо под сплит-систему, которая дула на него горячим сухим воздухом. Никакого токпокки уже не хотелось, но от синнабона с чашкой горячего кофе он бы не отказался. Чимин понимал, что, согревшись, тяжело будет выйти на улицу, что, скорее всего, его разморит сейчас, но всё-таки нажал на кнопку на столе, и приветливая официантка быстро приняла заказ. И через пару минут на его столе пахло свежей корицей и крепким кофе. Сделав пару глотков, он потянулся к рюкзаку, чтобы достать чёрную тетрадь и сделать пару коротких записей. Последнее время он стал лениво к ней относиться. Но с первого раза найти её не удалось, как и со второго; что-то неприятно защекотало внутри. Мысли начали перебирать воспоминания о том, где он мог оставить свой дневник. Он писал в нём на прошлой неделе: дома? Потерял по дороге? Может быть, в классе? Чёрт, если его кто-нибудь найдёт, это будет катастрофа. Нервозность и тревожность поселились внутри, неприятно прогрызая задворки памяти. Булочка вдруг стала совсем невкусной, а кофе не таким уж и необходимым. В школу возвращаться не было смысла: класс, в котором они были, уже закрыт, а ключи ему никто не даст. Значит, будет искать дома. Он точно помнил, как оставил её на своём столе. К дому он подошёл слегка вспотевшим; ледяные ступни буквально хлюпали водой в ботинках, а распахнутая грудь замёрзла от встречного ветра, но лицо было красным. Подхватить пневмонию Чимина не пугало; больше всего он боялся, что его дневник, все его секреты попадут к кому-то в руки, тогда добра не жди. Серая многоэтажка, прячущаяся за забором из торгового центра и офисных стеклянных высоток, смотрела на Чимина алыми окнами, иногда отражая свет бликами, словно недобро заигрывая с ним. Открывая тяжёлую подъездную дверь и словно прощаясь с сегодняшним днём, он понял, что так и не увидел Его, а значит, они впервые встретятся только через три недели, когда начнётся новый учебный год. Последний учебный год. Шаркая по лестнице тяжёлыми ногами, прислушиваясь к голосам за чужими дверьми, он надеялся, что матери дома ещё нет. Но запах тушёных бобов, белой дымкой исходивший от их квартиры, говорил об обратном. Ему совершенно не хотелось сегодня говорить с ней, слушать её нравоучения о том, как нужно жить, но ничего не оставалось. Красные пальцы набрали код. Только сейчас, находясь у входной двери, он понял, как сегодня устал. — Я дома, — протянул он, стаскивая мокрые ботинки и скользя носками по полу, оставляя характерные влажные следы за собой. По телевизору шло какое-то шоу; мать что-то помешивала у плиты; к бобам добавился запах варёного риса. Чимин ненавидел рис. — Наконец-то явился, — голос её звучал недовольно, но приглушался мягким кипением, телевизором и захламлённой комнатой. — Я думала, ты уже дорогу домой забыл. Твой брат давно уже дома, а ты всё шляешься. Совсем матери не помогаешь, бессовестный. Чимин ничего не ответил, да и мать не ждала ничего в ответ. Она выплёскивала негатив, потому что отец последние года постоянно задерживался на работе или вообще не приходил ночевать — скорее второе, чем первое. А около полугода назад мать нашла у него в штанах презервативы; всё встало на свои места в её голове. Как будто могло быть иначе. Он появлялся раз в три дня, всегда с амбре дешёвых духов и перегара. Чимин тогда застал её курящей на кухне с бутылкой соджу и заплаканной. Ему не хотелось её утешать, потому что все эти слёзы были полной чушью. Мать давно знала, что отец ей изменяет; никаких доказательств в виде презервативов не требовалось, но она упорно притворялась слепой и обманывала себя — глупая женщина. Сколько лет она терпит такое отношение? Кажется, около восьми точно. Так что сейчас в своих открытых глазах виновата она, раз уж решила притворяться незнающей. Зачем искать доказательства обратного? А если ищешь подтверждение, будь добра и найди в себе силы встать и уйти. Всё это последствия её выборов; она давно могла подать на развод, уехать пожить к маме, но всё время предпочитала оставаться. Ни капли гордости и самоуважения. Тем вечером, когда мать нашла улики, он пришёл поддержать её. От едкого дыма у Чимина щипало глаза; мать же продолжала делать вид, что не видит его. Он молча налил себе стакан воды и сел напротив, открыв окно шире. Тонкие нити дыма стремились на свободу; свежий летний ветер ударил в лицо бензином и запахом бархатцев. — Так значит, развод? — он ловил в окне своё отражение, безразличное к чужим бедам на данный момент, с отвращением взирающие на женщину, что положила свою жизнь на алтарь его воспитания. Иногда он сам себя убеждал, что это лишь переходный возраст и любовь к матери вернётся, снова загорится в его сердце чем-то обязательным и безусловным, но сейчас... сейчас она раздражала. Он сделал всё, что было в его силах, чтобы дать ей свободу от него: работал, помогал по дому, учился, занимался Сымином — всё. Но как же она злила его. Особенно своим молчанием и густо размазанной тушью под глазами. Она шмыгнула, вытерла запястьем глаза и затушила недокуренное красное «Мальборо». Они были крепкими, и Чимин понимал, что она закурила их, чтобы обжигать своё горло, чтобы создать эффект чувств. – Не говори глупостей, мы с твоим отцом восемнадцать лет вместе и не такое проходили, — она встала, захватив с собой бутылку и шаркая тапочками, ушла к себе в спальню. Чимина мутило то ли от едкого запаха, то ли от всего происходящего. Когда он вернулся к себе, на его кровати спал Сымин, очевидно расстроенный всем происходящим и непонимавший. Он был младше Чимина на пять лет, избалованный поздний ребёнок, но, в отличие от всех, любимый и Чимином. Он плотно накрыл его одеялом и улёгся рядом. В ту ночь он не сомкнул глаз; яркие образы будущего крутились у него в голове. Он воображал все варианты, как сложится его жизнь, если родители всё-таки разведутся, и он останется с матерью или с отцом. Сначала они были полны каких-то нелепых моментов счастья в виде рыбалки по выходным с отцом или же походов в магазин с мамой, а потом ему хотелось исчезнуть. Он думал о том, что было бы неплохо умереть, например, от рака или автокатастрофы. Тогда плачущие от горя родители на его похоронах, наверное, помирились бы; они утешали бы друг друга, смотря на бледное восковое лицо утраченного первенца, и отец снова вернулся бы в семью и дарил бы Сымину любовь, которой они оба заслуживают, но не видят. Чем ближе был рассвет, тем мрачнее были помыслы Чимина. Ему вдруг дико захотелось испытать сильную боль, такую, которая сломала бы ему рёбра и вывернула бы наизнанку, не оставив ни одного видимого следа. Чтобы душа рвалась на части. Но внутри словно поселилось нечто пустое. Можно было бы сказать, что это безразличие, но нет, просто не хватало чувств. Он мог бы подумать о танцах, но ему не хотелось сейчас испытывать что-то светлое, хотелось морально страдать. В тот момент он чувствовал, что похож на мать, только ей нравилось купаться в боли и жалости к себе, а Чимин мечтал испытать хоть какие-то чувства на полную мощность, чтобы до слёз, до истерики, до сдавленной груди. Раньше у него это получалось, а сейчас нет. Устало перевернувшись, он посмотрел на мирное лицо брата и заснул. Завтра утром его ждал новый день. Те события многое изменили в отношениях Чимина к семье. Пренебрежение и снисхождение — вот что он ощущал к раненой душе матери и брезгливость по отношению к отцу. Брат рос и становился всё больше похожим на неё: в движениях рук, мимике, стремлении к самоунижению и вознесению, в погоне быть лучшим из лучших. Чимин такое не разделял, поэтому и от брата отдаляться начал. Игнорирование — лучшее лекарство для них всех. Тогда и появилась чёрная тетрадь, в которой появлялись сухие записи о прошедших днях и мыслях. Иногда он сам удивлялся собственному дуализму. Как в нём уживается чернота, поглощающая его, и свет. Наверное, у всех людей так; это утешение помогало. В комнате снова сидел Сымин. Несмотря на то что у него была своя, он предпочитал проводить время, сидя на подоконнике у Чимина. Обычно он что-то читал, слушая музыку в плотно надетых наушниках, пытаясь то ли заглушить окружающий его мир, то ли поток собственных мыслей. В любом случае, Чимину это было неинтересно. Он плюхнулся на кровать, чувствуя, как проминается матрац под тяжестью его тела, стянул мокрые носки, сбросив их у подножия, и джинсы, не поднимаясь с кровати. Вскарабкался и завернулся в утяжелённое одеяло по самый подбородок. Его слегка трясло от контраста температур. Странное желание подтянуть ноги ближе к груди зудело. Он свернулся калачиком и, достав телефон, просто начал листать ленту в YouTube, убавив звук на минимум. Нужно было поискать дневник, но мысль о том, что если он дома, то спешить некуда, а если нет, то он всё равно ничего с этим поделать не сможет, утешала его, но не давала сосредоточиться. Навязчивая она расползалась по нему, заставляла нервно постукивать ногой об ногу. Перелистнув ещё пару видео, окончательно убедившись, что согрелся, Чимин всё-таки встал с постели, включил рыжую настольную лампу и судорожно перебирая хаотичную стопку из учебников и конспектов, понял: дневника нигде не было. Это раздражало сильнее. Тревога теперь пульсировала ускоренным сердцебиением и болью в висках. Стукнув Сымина по коленям, чтобы обратить на себя внимание, он сложил руки на груди; тени чертили его лицо грубым. — Что? — голос Сымина ещё не начал ломаться, поэтому был пискляв. — Ты видел чёрную тетрадь, матовую такую, толстую? — Нет, — Чимин сверлил ещё несколько секунд взглядом брата, но тот, громко цокнув, просто отвернулся, заново включая песню, на которой его отвлекли. Чимин же, взяв в руки рюкзак, вытряхнул всё его содержимое на кровать, перебирая и отбрасывая на пол ненужное. Дневника нигде не было. Через два дня ему идти в школу на тренировку; там он поищет дневник. Будет надеяться, что он не попадёт никому в руки. Хлопнув дверью, Чимин наконец-то добрался в душевую. Остывшее после пота тело неприятно притягивало к себе футболку и пахло забытым в стиральной машине бельём. Горячая вода и шум падающих капель успокаивали и отвлекали, позволяли внутреннему голосу на секунды замолчать, забыть о его существовании, словно он тоже наслаждался этой процедурой. Возле ванной с руками, упёртыми в бока, уже стояла мать. Взгляд её не предвещал ничего доброго. — Ты пропустил репетитора, — не вопрос — утверждение, значит, уже позвонили и настучали. Проклятый старикашка. Имеет ли это значение, если ему всё равно платят. — Да, я плохо себя чувствовал, — босые ноги шлёпали по полу. К ним неприятно прилипали крошки и мусор; он даже не поднял глаз. — Я плачу четыреста долларов в месяц, чтобы ты вырос человеком, но ты словно всё делаешь мне назло. Скажи, я плохая мать? Я мало о тебе забочусь? — снова этот постановочный театр одного актёра — мать и её желание надавить на жалость. Тошно было только от одной мысли о том, как сейчас она будет корчить из себя жертву, выставляя всех вокруг неблагодарными. Каждый раз. — Я могу и сам платить за свою учёбу, — безразлично. Потому что Чимин устал от разбитой матери. У него ещё теплилась надежда, что когда-нибудь она сможет собрать себя, но с каждым днём её становилось меньше. — Ты должен учиться, а не работать, — это тоже заученная реплика её актёрства. Всё та же имитация заботы, а на деле — способ манипуляции. — Тогда не смей меня этим попрекать, — она замолчала, смотрела секунду. Чимин был слишком громким, когда это говорил. — Ты точно делаешь это всё мне назло, — она тыкала в него пальцем. Лицо её было искажено злостью. — Мой мир не крутится вокруг тебя. Если бы я хотел сделать что-нибудь тебе назло, я бы просто перестал ночевать дома, — Чимин тут же пожалел о сказанном, но слова — пули. Мать замерла, поражённая прямо в сердце; губы её так и застыли, не произнося ни слова, словно это был неудачный стоп-кадр. Несколько секунд, казалось, длились вечность, а потом она просто развернулась и ушла на кухню. — Ужин готов, зови Сымина, — от её голоса обдало холодом. Чимин, не минуты не колеблясь, пошёл за ней. Он попытался схватить её за руку. — Мам, мам, послушай, — он понимал, что она отвернулась, потому что на её глазах выступили слёзы. Последние годы она плакала только из-за отца, и Чимина воротило от мысли, что теперь мать плачет и из-за него. Что такая отвратительная вещь роднит его с этим человеком, делает похожей. Про таких как он говорят: «Копия папаши». — Я не хотел, извини, — он снова коснулся её плеча и попытался развернуть; она поддалась, но в условной тишине дома раздался гром. Щека тут же начала гореть, а во рту появился солоноватый вкус. Сквозь туманную дымку зрения он увидел испуганно застывшую мать. Казалось, она сама от себя не ожидала подобного. Она была ниже Чимина, с коротко стриженными чёрными волосами и лёгкой полнотой, но сейчас она выглядела совсем крошечной, такой маленькой перед собственным горем и унижением. — Много ты понимаешь, — она хрипела; слёзы катились по её щекам каждый раз, когда она моргала, а в уголках рта скопилась слюна. — Поживи с моё, думаешь, мне нравится так жить? Я всё это терплю ради вас, чтобы вы встали на ноги. Думаешь, у меня нет гордости? — она замахнулась, но остановила себя, а Чимин поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы она его ударила ещё раз. Несмотря на боль, голова его словно прояснилась; мысли куда-то исчезли, и он чувствовал лёгкость. Хоть и на короткий миг. — Ведёшь себя так, будто это тебе изменяют. Это моя жизнь, мои отношения, ты никто, чтобы их осуждать. Ясно тебе? — она наконец перестала плакать; в её взгляде ничего не изменилось: всё та же боль, перекрытая пеленой, и ненависть к себе, только ярче, словно она нашла выход. Наконец Чимин, державший ладонь у щеки, кивнул. Она снова развернулась и достала из холодильника кусок мяса, сунув его ему в руки. — Приложи, оденься и позови брата. Он отвернулся, не поднимая глаз. Холодное мясо успокаивало, приносило облегчение, так что можно было сконцентрироваться на этих ощущениях. Сымин выглядывал из-за двери. Торчала только его каштановая макушка с отросшими волосами; лицо его в полумраке не было видно, но чувствовалось осуждение. Будто Чимину не достаточно того, что он сам себя за это осуждает. Сымин вышел из комнаты, так же как он тогда, шаркая ногами, и задел его красноречиво плечом. В комнате было душно, поэтому он открыл окно нараспашку; телефон светился пропущенными с незнакомого номера. Никакого желания выяснять, кто это, у него не было; надо будет — напишут. Он подошёл к зеркалу, чтобы внимательно разглядеть лицо. Чимин был красив — он знал это. Понял, когда ещё в средней школе получил валентинки почти от всей женской части класса. Он пользовался своей красотой; ему всегда давали списывать, всегда улыбались. За что он любил Корею, так это за генетически встроенный лукизм. В остальном эта страна была полна ненависти и коррупции. Впрочем, у него было смутное чувство о том, что так везде. Щека была алой, почти багровой; на нижней губе веснушками засохла кровь. Он ещё раз убрал говядину от лица и понял, что, скорее всего, синяк останется. Но за две недели, что он будет на каникулах, успеет пройти. А в школе скажет, что поскользнулся и приложился щекой к асфальту. Натянув на себя серую растянутую футболку и чёрные шорты, он решил всё-таки присоединиться к ужину. Во-первых, он сегодня ничего так и не съел, кроме того что пару раз укусил булочку в кафе, а во-вторых, чем больше он постарается создавать иллюзию нормальности, тем быстрее забудется этот инцидент. И возможно, однажды они все настолько сильно привыкнут притворяться, что забудут об этом, и их семья станет нормальной, станет обычной. На кухне царила тишина; они молча ели. Чимин уселся за стол. — Я сварила тебе картофель, он в мультиварке, — с набитым ртом проговорила мать и указала пальцем на столешницу. — Спасибо. По телевизору повторяли «Этой зимой дует ветер»; по ногам тянуло сквозняком. Телефон в кармане шорт снова зазвонил — тот же номер. Чимин сбросил звонок и, сохранив номер рандомным набором букв, написал в KakaoTalk: «Не могу говорить. Кто это?» Сообщение прочитано. На аватарке — сухое крыло бабочки на белом фоне. Чимин боялся бабочек. Наверное, ошиблись номером. Вернув в карман телефон, мысли о нём тут же улетучились. Входная дверь открылась, и копошение в коридоре было слишком громким, как и пыхтение. Домой явился отец, а значит, семейные посиделки окончены. Взяв тарелку в руку, он с хлебом во рту пошёл в комнату. Иногда ему было стыдно, что он каждый раз оставляет мать наедине с ним, но чувство это испарялось в миг, когда тот открывал свой рот и пытался сделать вид, что он тут главный. Да и руку он никогда на мать не поднимал; такое Чимин бы терпеть не стал. — О, сыночек, — отец шатался; запах алкоголя и едких женских духов мешался; на нём была трёхдневная щетина, а в глазах блестели нездоровые искры. Чимин обернулся с полным презрением во взгляде; ему не хотелось давать отцу внимания, хоть какого-то, но сдержать себя в порыве уколоть и унизить было тяжело. — Что с твоим лицом? Ты что, подрался? — в голосе отца промелькнули ноты гордости; у Чимина во рту скопилась слюна, но вытаскивать булку, чтобы ответить ему, не было никакого желания. — На баскетболе мячом прилетело, — писклявый голос Сымина сгенерировал ответ раньше, чем мозг Чимина. Так же быстро он обогнал его, ворвавшись в комнату, закрывая окно и взбираясь на подоконник. Сымин ненавидел быть один, но очевидно он был одиноким, даже в комнате Чимина. За дверью послышалось протяжное: «Дорогая» и звук падающей мебели. Надежда на то что это она его пришибла, была совсем крошечной; скорее всего, эта свинья распласталась на полу. Чимин проверил телефон; ответа от незнакомца или незнакомки не было. Он последний раз проверил свои социальные сети и, тихо включив подкаст, лёг спать; этот день его вымотал. Он уже отвык просыпаться не по будильнику; каникулы говорили о том, что у него есть возможность отдохнуть. Но он всё равно проснулся в восемь утра. Раздражало. Сымина в комнате не было. Радовало, что хотя бы утро можно провести спокойно. Он взял в руки телефон; на экране светились уведомления. Тот же незнакомый номер. «Чимин, привет. Это Майкл, учитель английского. Я нашёл тетрадь, судя по всему, твой личный дневник. Сразу скажу, я его не читал, но открыл, чтобы посмотреть, знаком ли мне почерк, а ты подписал её. Она будет у меня; я в школе буду давать дополнительные занятия на каникулах, так что если ты зайдёшь, сможешь её забрать». Вот так просто у Чимина рухнул мир. Майкл, тот, о ком был исписан весь его дневник, держал его в руках. Чимину захотелось умереть. Прямо сейчас, чтобы земля разверзлась, и её пламя поглотило его целиком, не пережёвывая. Он всегда относился к Чимину с особым вниманием, по крайней мере, ему хотелось так думать. Он часто замечал внимательный взгляд, прикованный к нему, когда тот в очередной раз засматривался в окно; его взгляд не был влюблённым, изучающим, да, казалось, что он пытался понять, о чём думает сейчас Чимин. Пару раз он приходил в танцевальный зал и оставался наблюдать, но когда прогон заканчивался, его всегда не было. Чимину бы хотелось, чтобы Майкл хоть раз остался, и он смог бы с ним поговорить, хотя бы просто поговорить. Но он был чем-то недостижимым. Иногда Чимин фантазировал их случайные встречи где-то, где их никто не мог бы увидеть, например, в подсобке спортивного зала, как страстно и жарко он бы его целовал, признавался в любви и касался его. Чимин был очарован им по уши; в его совершенствах не было изъянов, и каждый раз, когда их взгляды пересекались, Чимину казалось, что за его спиной всплывает анимация из сердец. Самым ярким воспоминанием Чимина о Майкле был тот день, когда он отдавал ему учебники, и тот, случайно принимая их, провел пальцами по его ладони. Это прикосновение было настолько нежным и ласковым, настолько чувственным, что у Чимина сердце в ушах застучало, и он забыл, как дышать. Майкл ему тогда улыбнулся и подмигнул. А Чимин был готов пасть на месте от потери сознания. Всё в нём вызывало зависимость: его открытость, его смех, звонче и прекрасней, чем соловьиный, его походка, всегда расслабленная, альдегидный запах свежести и цитрусов, небрежно заправленная рубашка, большие и сильные руки с длинными пальцами. В нём идеально было всё. И, если он читал дневник, то, конечно, он теперь об этом знает. Чимину оставалось лишь уповать на то, что в нём достаточно чести, чтобы не заглядывать в мысли других людей. Или хотя бы не смеяться над ними. Он не собирался сегодня никуда идти, хотел проваляться в постели, смотреть сериалы и, может быть, немного позаниматься. А ещё ему нужно было загладить вину перед мамой, и в планах было помочь хотя бы с уборкой по дому. Чимин быстро умылся, смочил волосы, чтобы уложить их нормально, и на всякий случай решил взять с собой форму. Раз уж он пойдёт в школу, наверняка в первый день каникул там никого не будет, и танцевальный зал будет свободным. В труппе было не так много танцоров, особенно мальчиков, потому что школа больше делала акцент на баскетболе. Чимину хотелось бы хотя бы немного потанцевать одному, расслабиться и почувствовать музыку. В комнату заглянул Сымин. — Ты куда-то уходишь? — в его руках была тарелка с остатками вчерашнего ужина. Растянутая футболка сползла с плеча, а взгляд всё ещё был сонным. — Я забыл рабочую тетрадь в школе, а она мне понадобится, — Чимин накинул толстовку и ещё раз поправил волосы. На улице светило солнце, и он просто надеялся, что, несмотря на ясный день, там морозно. — А, ту, про которую ты вчера спрашивал. Хорошо, во сколько вернёшься? — вопрос был подозрительным, и он остановился, внимательно всматриваясь в Сымина. — А что? — он наклонил голову. — Просто спрашиваю, — Чимин понимал, что за этим «просто спрашиваю» кроется ещё что-то, но ему некогда было выяснять. Чем дольше тетрадь находится в чужих руках, тем выше вероятность, что змей-искуситель заставит её прочитать. Он потрепал Сымина по голове, когда выходил, и велел ему сменить одежду. В школу он пришёл раскрасневшийся. Его торопливый шаг, слякоть на дорогах и слишком тёплая куртка сыграли с ним злую шутку: он запыхался, шея замерзла, а ноги устали. Но было странно ощущать себя в пустой школе. Звенящая тишина коридоров отбивала от стен ритм его шагов; она казалась даже пахнущей сегодня по-другому. Он поднялся на второй этаж. Солнечный свет заливал коридор, двери кабинетов были закрыты, но на том конце виднелся знакомый силуэт. — Пак Чимин! — Голос Юнги скрежетал, резал уши в этом море покоя. — Зачем так кричать? — Чимин подошёл, осматриваясь вокруг. Он хотел остаться незамеченным, но не получилось. — А ты даже на каникулах расстаться со школой не можешь? Опять пришёл зубрить или… — он оглядел Чимина, — …танцевать. Эх, я уже думал, ты пришёл поддержать команду на тренировках перед игрой. Скоро откроется сезон, — он резко замолчал, схватил Чимина за подбородок. Со стороны бы это выглядело грубо и даже жёстко, но в его действиях была мягкость. — Что с твоим лицом? — Чимин тщательно пытался замаскировать сукровицу и небольшой синяк на лице, но такое сколько тоналкой ни покрывай — не спрятать. Чимину не нравилось такое пристальное внимание, он вырвался и закатил глаза. — Упал вчера. Ты где живешь? Вообще-то, на улице гололёд, — Юнги ему не поверил, но притворился, что поверил. Не хочет говорить — ну и ладно. Но на всякий случай решил уточнить. — Если кто из школы — ты скажи, я соседа по парте в обиду не дам, — Чимин на это фыркнул. — Почему ты думаешь, что это меня обидели? По-твоему, я сам за себя постоять не могу? — Чимин и сам не понимал, почему оскорбился от сказанного. Вроде бы наоборот должно быть приятно, что кто-то проявляет заботу и дружелюбие, но сейчас всё внутри него взбеленилось. Он просто хотел прийти в школу, забрать дневник спокойно, а вместо этого ведёт диалог, которого вести не хочет от слова «совсем». Если бы у него был выбор между выпить яд и этим разговором, он бы выбрал яд. Оправдываться и объясняться — не его кредо. Лгать — тоже. Но иногда социальные обязательства заставляют нас делать то, чего ты не хочешь. — Я так и не думаю, — пробурчал Юнги. — Но ты не похож на того, кто первый затевает драку. Тем более ты вчера ушёл с уроков. Вот я и сложил два плюс два. — Ладно, проехали. Мне нужно ещё зайти к учителю Майклу, я забыл у него рабочую тетрадь, — он уже собирался прощаться. Неловкость, воцарившаяся между ними, пылью на свету витала в воздухе. — Пойдём, я тоже туда иду, — Юнги развернулся, на Чимина больше не смотрел. Хорошо, что идти было недолго. — А тебе зачем? — он вспомнил, что Майкл говорил о дополнительных занятиях. Юнги достал из кармана связку ключей, она звенела в его руках. — Он дал нам ключи от спортзала, но сказал открыть и принести их обратно, мол, он сам закроет. А нам-то что, нам ещё лучше. Наверное, он тебе то же самое скажет. Танцпол-то твой тоже закрыт, — связка рухнула в карман, и Юнги уже расслабленно шёл вперёд. Майкл сидел в кабинете за столом, погруженный в чтение. Розовая обложка говорила о том, что читает он сейчас далеко не научную литературу. Но Чимин все равно залюбовался. В полупрофиль он выглядел совсем иначе. Мягкий солнечный свет, приглушенный тюлью, плавно повторял черты его лица, выделяя идеальный вздернутый нос и тонкие острые губы; на его лице была небрежная щетина, придававшая брутальности. Чимин следил, как лазурные глаза бежали по строчке, чтобы её закончить. Он хлопнул книгой, разгоняя бумажную пыль, и улыбнулся. — Чимин, ты пришел. Рад тебя видеть, — Чимин застыл, наполовину войдя в кабинет. Юнги же, не отвлекаясь, пошёл к столу. Было глупо вот так стоять, но он абсолютно и точно не мог пошевелиться. Странное чувство — оно возникало только рядом с ним. Он впадал в ступор, ноги становились свинцовыми. Разве можно вообще существовать в таком состоянии? Когда тело отделяется от души, когда кажется, что мир под ногами ускользает, теряется опора, и всё вокруг кружится, словно в сумасшедшем вальсе. Что это такое? Как с этим справляться, когда кажется, что ты вот-вот умрёшь от его улыбки, когда сердце бьётся так, словно ты на Джомолунгму бегом всходишь? Чимин неуверенно сделал шаг вперёд и поклонился учителю, его лицо зарумянилось. Майкл достал из стола чёрную тетрадь, положил поверх бумаг, когда на стол легла связка ключей. Юнги бросил взгляд вскользь и нахмурился. Почему он не отдал её сразу Чимину? Он, наверное, единственный, кто не разделяет всеобщей любви к Майклу; что-то в нём его настораживает. Поэтому он внимателен к деталям. — В общем, ключи, вот, — Чимин стоял рядом, Юнги почти физически ощущал его тревожность: то, как он щелкает ногтями, как приоткрыт его рот. Ему казалось, что тот сейчас вообще сорвётся и убежит. И всё из-за неё. Наверное, ему не должно быть до этого дела, но обостренное чувство социальной ответственности за людей во всем мире пинало его в живот. Он хотел взять тетрадь, чтобы протянуть её Чимину, но Майкл перехватил её. Ладно, кажется, ему действительно не стоит этого делать. — Спасибо, Юнги. Если не сложно, сообщите мне, когда будете уходить, — это звучало как мягкое выпроваживание. — Я подожду тебя, нам всё равно в одну сторону. Бери тетрадь, ключи и пошли, — Юнги сам не понимал, что делает. Зачем ему ждать Чимина? Они за недели иногда и словом не обмолвятся, кроме приветствий. А тут такое пристальное внимание от самого себя же. Между этими двумя явно напряжение, но нервничает тут только Чимин, Майкл кажется расслабленным. — Да, Чимин, твоя тетрадь, — он взял её одной рукой небрежно, протянул ему, и тот неуверенно принял. Чимин почувствовал короткое прикосновение пальцев к своей ладони. — Спасибо, учитель, — он поклонился ещё раз и быстро убрал её в сумку. — Можно мне ключи от танцевального класса? — Да, конечно. Можешь не заносить, я сам зайду за ними, когда буду закрывать спортивный зал. Юнги взял связку со стола, опережая Майкла, и вложил в руки Чимина. Он видел это случайное касание; от него мурашки по коже побежали. Всё-таки с этим учителем что-то не так. Внутреннее чутьё Юнги — его опора по жизни; с ним он чувствует себя уверенным, словно маг со своей колодой, — и в этот раз оно подсказывало, что от Майкла нужно держаться подальше. Кто знает, что у него на уме. — Пойдём, — он развернул Чимина за локоть. Тот раздраженно фыркнул, пропустил его вперёд себя и бросил взгляд на учителя, вернувшегося к беззаботному чтению. В коридоре снова наступил покой. Чимин почувствовал, как может дышать. Как к нему возвращается уверенность в себе и здоровый пульс. — Странный всё-таки этот Майкл, — заметил Юнги. Слова казались мыслями, случайно озвученными вслух, но при этом требовавшими поддержки. Чимин молчал, пряча руку в карман, сохраняя в памяти мимолётное тепло кожи его рук. Он запишет об этом в дневнике. Чимину всегда нравилось танцевать одному. Для него танец был чем-то большим, чем просто движения. Он рассказывал истории, делился чувствами. Взмах руки, плавный и мягкий, без слов становился понятным для него. Это изящное искусство мимолётно, его нельзя сохранить — только здесь и сейчас. Именно это было для него таким манящим, обладающим собственной магией. Миг, такой короткий, когда можно коснуться чужих душ. Каждое новое выступление неповторимо, даже если движения одни и те же. Каждая новая история уникальна. О чём сейчас он хочет рассказать? Какая трагедия его жизни сравнима с шекспировской? А может, поведать выдуманную историю? Он движется, перебирает ногами, мягкая поступь скользит, тело гнётся, как резиновое. Гладкая ткань одежды развивается, как крылья на ветру, но всё не то. Ему не нравится отражение в зеркале, ему не хватает чувств во всём этом. О чем этот монолог? О неразделенной любви, запретной и ядовитой? О той любви, что после секунды счастья приносит боль? Он выключил музыку, поставил телефон, подпирая его кроссовком. Достал из сумки платок, который в ветреную погоду надевает, и завязал себе глаза. Хочется не отвлекаться на самого себя, не видеть, как его тело корчится, пытаясь что-то донести. Нужно просто чувствовать мелодию, понимать её не головой — понимать её телом, сердцем, принимая как данность, как истину то, что ему предстоит перевести на язык танца. Доступный всем, понятный и простой. Бавель падал, разделяя людей, но язык тела универсальный. Тихое вступление. Чимин стоял в центре зала. Сейчас он не видел себя. Сейчас он не видел мир вокруг, мог только слышать его, ощущать кожей, вдыхать запахи. Танцевальный класс пах деревом, лаком и свежим цитрусовым мылом. Паркет был идеально гладким, но босые ноги ощущали каждую дощечку, сложенную в шахматном порядке. Девушка пела на французском. Чимин не знал этот язык, но слышал, как хрипел её голос, как она надрывалась, почти в слезах. У неё был грубый вокал, прокуренный, совсем не музыкальный, но от того, как она искренне звучала, захватывало дух. Он вёл ногой по кругу. Его движения были угловатыми, местами резкими, как и сама певица. Ему хотелось изгибаться, словно от боли, от чувства, что по его телу проходили сотни вольт; падать на пол, словно маленький ребёнок, которому отказали в покупке игрушки; и прощаться, плакать, как на перроне вокзала, провожая любовь всей своей жизни в неизвестность без себя. Оставляя и отправляя его в лучшее — отравляя свою душу. Словно невидимая рука тянула его назад и тут же толкала вперёд. В движениях читалась отвага и героизм самопожертвования, который менялся на желание пресмыкаться и падать в ноги. Музыка затихала. Чимин лежал на полу запыхавшийся, его футболка была влажной, липла к коже. Он не торопился снимать повязку, ему хотелось побыть ещё немного вот так, наедине с самим собой по-настоящему, чувствовать мир. Это сравнимо с вознесением: после того как ты выплескиваешь всё из себя, выливаешь, освобождаясь с каждым вздохом, с каждой каплей пота, оставляя после только пепел пустоты, ясность в разуме и желание плакать. Как грешник, каявшийся у алтаря девы Марии, сжигающий свечи и молящий о прощении души, наконец обретший это прощение, — катарсис в истинном его проявлении. Чимин услышал аплодисменты, тихие хлопки и шаги, направляющиеся к нему. Рывком стянул платок, поднимаясь, и замер, стоя на коленях. Так и не успев встать. Майкл. В зале стоял он. Он видел, как Чимин танцует. Все его нутро стыдилось и гордилось одновременно. — Это было великолепно, — он подошёл ближе, практически нарушая все приличные дистанции. — Ты был великолепен, Чимин, — на его лице была серьёзность, с которой сообщают больному о приближающейся смерти. Его взгляд сверху вниз давил. — Чья это история? Не о чём, а чья. У Чимина язык немел. Он так же стоял на коленях, поэтому медленно поднялся. Дыхание всё ещё было неровным, в горле пересохло. А тут ещё и он смотрел, словно пытался залезть в вену. — Её, — указал он на магнитофон, который молчаливым зрителем наблюдал за сценой. Он посмотрел на телефон, спрятанный за кроссовком, и отошёл, чтобы выключить запись. Он пересмотрит этот момент дома. Взял бутылку воды из сумки и сделал пару глотков. Майкл лишь развернулся, но с центра зала не двигался, ждал, когда Чимин подойдёт сам. Он уже всё знал, читал его дневник. Чимин тоже об этом догадывался. Иначе что бы ему тут делать. Он воодушевленно вёлся на эту манипуляцию, сделал пару шагов с ощущением, что на эшафот. — Что с твоим лицом? — Майкл подошёл ближе, его взгляд блуждал, осматривая детали. Маскировка Чимина, естественно, поплыла. — Повздорил с матерью. Если честно, то я бы врезал себе ещё раз после того, что наговорил ей, — врать ему не хотелось, да и в «упал» Майкл вряд ли поверил — кто угодно, но не он. — Очень откровенно, — он поднял руку, провёл костяшками пальцев. Чимин замер, как зверёк, встретивший хищника. Движения Майкла были немного грубыми, он с нажимом стирал остатки косметики, и Чимин шипел от боли, но ловил его взгляд и так и оставался с чуть приоткрытым ртом. Внутри бабочки стаей разлетались и бились о рёбра, всё тело покрылось мурашками от той нежности, что плескалась в глазах Майкла. — Твоё лицо такое красивое, мне больно видеть его таким, — его длинные костлявые пальцы очерчивали контур лица, спускались к шее, заходили назад. Чимин млел, растворялся в этих ощущениях, не в силах сконцентрироваться. Тепло его прикосновений разливалось, рисовало узоры в солнечном сплетении, цветами распускалось в лёгких, отнимая возможность дышать, пресекая возможность остановиться. Майкл с нажимом тянул его на себя, словно марионетку в своих руках. Чимин поддавался, и даже не потому, что не в силах, а скорее из любопытства — мог ли он получить то, что так давно вожделел в своих мечтах? Каков на вкус этот плод и кто из них двоих Змий? Когда эта грань сотрётся, размоется и исчезнет... Все эти границы — не более чем мел на асфальте для него, первый же дождь — и ни следа. Он отпустил шею и смотрел, словно давая шанс Чимину отступить, сделать свой выбор без выбора. Но разве человек, поднимающийся по шести тысячам ступеней, остановится на шесть тысяч первой, особенно если она последняя? Особенно если именно к этой ступени и был проделан весь этот путь? Его мир вот-вот должен был измениться раз и навсегда, переродиться в нечто новое и прекрасное. Он не отступит, ни сейчас, ни позднее. Майкл наклонился к нему. Он говорил полушёпотом то, что другой хотел слышать. Или это было искренне? — Ты действительно чертовски талантлив. Я бы мог бесконечно смотреть на то, как ты танцуешь, — его дыхание опаляло, горячее, как Хабарил*. Сладкие его песни. "Пожалуйста, продолжай", и контракт подписан, даже если придётся расплатиться душой. Даже если ничего нет взамен. — И ты такой взрослый и мудрый не по годам, — это было приятно. Речи его — нектар. А какова на вкус правда? — Такой красивый, — он говорил уже в кожу. Шея покраснела, у него точно будет ожог. Сердце притихло, ждало, когда сможет забиться вновь. Чимин думал о том, что он спит и это не более чем сон. — И ты тоже мне очень нравишься. Сейчас будет "но"… Но ты ученик, а я учитель. Но ты несовершеннолетний, а я взрослый мужчина. Но для тебя я увлечение, а ты для меня — нет. Но, но, но и ещё миллион "но". Чимин не хотел этого слышать. Этих «но» в его жизни хватало, а этим "но" ему нечего было сопоставить. Никаких аргументов, ничегошеньки. Сколько ни бейся об эту стену, только осколки и будут отскакивать, и хорошо, если тебя самого не заденут. Чимин этих стен и не строил, но почему-то вынужден был их разрушать, а хотелось просто жить. Почему хоть раз нельзя себя отпустить, побыть счастливым без всех этих рамок, устоев, моральных принципов? Но Майкл молчал. И только Чимин собирался что-то сказать, хотя бы попытаться, открывая рот, как мягкие губы накрыли его. Влажный поцелуй, жадный, словно он долго томился в ожидании. Его щетина колола раздражённую и без того кожу, почти жалила. Рука обхватила талию, притягивая ближе. У Чимина ноги подкосились от того, что это случилось. Может, он вчера умер от удара матери? Или сейчас от нежности? Голова кружилась, то ли от недостатка кислорода, то ли от избытка чувств. Он обхватил Майкла за шею, пока тот спускался с талии ниже, сминая мягкую плоть ягодиц так по-собственнически и властно. Чимину хотелось раствориться в этом моменте, раствориться в Майкле. Он прижимал его сильнее к себе и чувствовал, как он возбуждён, как плотная ткань его брюк натянулась. В классе стало слишком жарко. У Чимина сбилось дыхание. Майкл иногда разрывал поцелуй, что-то шептал на ухо невнятное. Чимин не мог разобрать ни слова: в ушах пульс, в груди сердце билось так, что было больно. Он сам возбудился до неприличия, до тянущей боли внизу живота. Всё вокруг казалось нереальным, он сам казался нереальным. От того, как разогрето его тело, как кипят его чувства, было ощущение лихорадки. Руки Майкла то и дело блуждали по телу Чимина. Он прижимал его ближе, иногда тёрся, и в этих действиях чувствовалась похоть, животная, неприкрытая страстью. Чимин не был готов переходить на этот уровень, потому что… потому что он ещё никогда не был ни с кем так близок. Черт, да он целовался второй раз в жизни! Он знал, ему потребуется время. Но Майкл, казалось, не был готов отступать. Он стянул одну руку Чимина с шеи, перемещая её на свой пах и сжимая. Мычал в поцелуй от удовольствия. Чимину хотелось отдернуть её, он совсем не так себе представлял этот момент. Ему хотелось поговорить, обсудить чувства, рассказать о них. Но Майкл опередил его. — Потрогай его, — шептал он в губы, направляя руку Чимина. — Посмотри, что ты со мной делаешь, — спускался ниже, оставляя влажные следы на шее. — Чёрт, я так сильно хочу тебя, что кажется, сейчас сойду с ума. — Может, сначала поговорим? — Чимину казалось, что всё слишком быстро. Вселенная словно ускорилась, и если сейчас не притормозить, может случиться ошибка. Он пытался отодвинуться на безопасную дистанцию, но руки Майкла прижимали его к себе близко, так что он чувствовал каждый его томный вздох. — Хочешь притормозить? — в голосе читался упрёк и разочарование. Он очевидно не собирался останавливаться. Он взял его за руку, повёл к станку и развернул лицом к зеркалу, прижимаясь близко так, чтобы его возбужденный член упирался Чимину в ягодицы. В его действиях — то ли грубость, то ли страсть. Чимин не мог сосредоточиться, как бы ни старался. Он поднял лицо Чимина за подбородок, заставляя посмотреть на себя: на нём синяк, небольшой, но всё же; спутанные волосы; губы распухли, а вокруг от щетины всё покраснело. Его рука скользнула под футболку, свободно свисающую на Чимине, тронула липкое от пота тело. Он наклонился. Дьявол в мелочах, но Чимин эти мелочи ещё не собрал в цельную картину. Они всё ещё энтропично разбросаны, и чем выше хаос, тем меньше вероятность вернуть все на свои места. — Я думал, мы ведём разговор по-взрослому. Или я ошибся? — его губы коснулись кожи плеча. Он целовал нежно, без напора. Когда нужно отступить, он знал. И как надавить — тоже. Он тут же запустил руку под резинку штанов Чимина, проводя по его члену. Чимин простонал тихо, словно боялся, что Майкл может услышать. — Что ты… — он действительно хотел это спросить? Не успел. Слова поглотились, из груди вырвался стон. Майкл двигался быстро, нажимал на уздечку. Чимин упал руками на брусья станка, прогнувшись в спине, словно кот, отстаивающий свою территорию. — Вот так. Разве ты не представлял этот момент, как я буду брать тебя? — представлял. — Разве ты не думал о том, как я буду трахать тебя здесь, в этом зале? — думал. — Разве ты действительно не хочешь этого? — Чимин уже сам не понимал, чего он хочет. Он растворялся в ощущениях, новых для него, непривычных. Удовольствие на грани с безумием. Майкл снова обхватил его шею, поднимая его лицо. — Посмотри на себя, — Чимин не хотел смотреть. Ему казалось, что это зеркало сейчас треснет на осколки, что серые стены этого класса обрушатся на него, запечатают, как пепел Помпеи. Ему было стыдно. Все происходящее отталкивало. Но он не мог остановиться, не мог сказать "нет", потому что ему казалось, что это будет та самая граница, на которой его развернут. Он так хотел быть с ним, так судорожно мечтал о его прикосновениях. Так почему сейчас всё не так? Реальность не совпала с фантазией? Или… вот оно: Чимин сам начал расставлять эти "но". В голове куча установок, и он им поддавался. Нужно просто отдаться моменту. Зачем тормозить перед восхождением на Олимп? Он ведь взрослый. К чему тянуть неизбежное? Тем более он сам этого хотел. Разве нет? Майкл воспользовался моментом замешательства, достал из кармана презерватив и маленький тюбик крема для рук, расстегнул свою ширинку, позволяя брюкам свободно спуститься до щиколотки. В этом не было никакой эстетики, а Чимину хотелось сорваться и убежать, но не мог. Он был парализован. Бронзовая статуя имела больше власти над собой, чем он сейчас. Его штаны тоже рывком стянулись вниз. — Может быть, немного больно. Постарайся расслабиться, — он гладил Чимина по бедру, подгибая его ногу в колене. — Это поможет. Подогни сильней, — в его руках было достаточно большое количество крема, которое он распределил между ягодиц, проник сразу на два пальца, чувствуя, как анус Чимина тут же сжался вокруг них. — Я же сказал, расслабься. Мне не хочется причинять тебе боль, — голос его звучал ласково, от этого внутри был диссонанс. Чимин старался расслабиться, старался не думать вообще о том, что с ним сейчас происходит. Член Майкла упёрся. Он пытался плавно войти в него, сделал пару толчков на пробу, всё ещё продолжая ему дрочить. Нельзя допускать только негативных установок, Чимину тоже должно быть хорошо. Но когда тот чуть подался вперёд из-за неудобной позы, Майкл сорвался, резко проникнув. Чимин почти закричал, но Майкл успел перехватить его и закрыл рот рукой, поглощая звук. Чимин попытался отстраниться, но тот даже не дал ему пошевелиться, крепко прижимая к себе за живот. На глазах от боли выступили слезы. — Вот так. Ты такой молодец. Потерпи, сейчас пройдёт. Это все потому, что ты недостаточно расслабился. Но скоро станет хорошо, — он медленно, на пробу, сделал несколько толчков и грудью прижался к его спине. — Чёрт, ты такой тугой и совсем неопытен. Я у тебя первый? — Чимин кивнул. Неужели так будет всегда? Всегда так больно? Всегда так неприятно? Он всегда будет чувствовать это странное чувство неприязни? Сквозь боль и толчки он чувствовал, как щиплет кожу, как Майкл вбивается в него. В зале было тихо, слышны только шлепки. Футболка Чимина была задрана, руки Майкла блуждали по спине, ягодицам. Толчки становились ускоренней, и к шлепкам добавлялось сбитое и рваное дыхание, тяжёлое, такое же тяжёлое, как тело, что ложилось на спину Чимина, стонало ему в ухо, шептало о том, какой он красивый сейчас, как хорошо ему, и срывалось на быстрый ритм, чтобы наконец кончить. Чимин смотрел на своё отражение в этот момент. Ему хотелось его запомнить, хотелось видеть, как можно разбиться, не падая. Но при этом он чувствовал облегчение: все наконец-то закончилось. Майкл заметил Чимина сразу. Он значительно выделялся среди своих сверстников. Ниже всех ростом, стройный, с маленьким лицом и пухлыми губами. На вид ему было не больше четырнадцати лет, а его лицо выглядело достаточно детским, особенно из-за губ, как и голос, который сломался, но всё равно оставался высоким. Он был нелюдим, хотя тот же сосед по парте пытался с ним подружиться. А потом Майкл поймал на себе его взгляд. Всё встало понятно. Но Майкла действительно смущал его возраст. Такие, как он, уже понимают границы, могут сообщить куда надо. Но его дневник все расставил на места: проблемная семья, мать, что терпит измены и любит жалеть себя; отец, что живет кутежами; и младший брат, буквально находящийся на его ответственности. То, что Сымин — брат Чимина, его, конечно, удивило, но внешнее сходство их было достаточно сильным, если об этом задуматься. Что же, Сымин был талантливым мальчиком с хорошими познаниями языка. Он не собирался в это ввязываться. Действительно. Но устоять своим желаниям было невозможно, а чужим — тем более. Чимин красивый. Он подходит ему. Да, не вписывается в его любимчиков, но он уже сам готов. Даже ничего делать не надо — только говори ему о том, как он хорош и как ты от него без ума, и всё — кот сам прыгнет в кастрюлю, сам всё сделает, только помешивать этот суп не забывай. Через год он выпустится из школы, и всё, там уже их дороги разойдутся. Чимин был безопасным для него. Чимин был жертвенным агнцем, который сам пришёл на алтарь. А если добыча сама идет в капкан, он не будет стоять в стороне, загонит её, да побыстрей. И он действительно его хотел. Единственное, что смущало, это то, что Чимин знал, что он красив, что при желании он может получить всё, что хочет. Поэтому нужно было показать его несовершенства, но так, чтобы он заметил их сам. Танцевальный зал идеально для этого подходил. Надавить на нужные точки, выставить нужный ракурс — и всё, рыбка в сетях. И сколько ни бейся, либо на сковородку, либо сети прогрызай. Чем больше уверенности в самом себе у Чимина, тем выше вероятность, что тот рано или поздно попробует провести манипуляции, чтобы добиться желаемого. Такое, как сорняки, надо вырывать с корнем. Майкл надел брюки и помог одеться Чимину. Подтянул к себе, поправляя его волосы и целуя. Чимин вяло отвечал на эту нежность. Ему хотелось домой, в горячую ванну, чтобы облегчить боль, которая пульсировала в нем. — Всё в порядке? — Майкл снова вернул свой взгляд, полный трепета и восторга. — Ты кажешься уставшим? — сам давал ему возможность. — Я действительно устал. Тренировка измотала меня, — у Чимина хрипел голос, и был ком в горле. — И я тебя измотал, — улыбнулся своей широкой улыбкой, перед которой невозможно было устоять. — Извини, — и это "извини" било по сердцу, разбивая его в осколки. Он положил голову на плечо Чимина на секунду, крепко сжимая его в объятиях, и быстро поцеловал в шею. Чимину казалось, что он только что излечился от смертельной болезни. Как человек может быть таким двояким? — Я тоже устал. Может, тогда завтра встретимся и поговорим как следует? А я пока пойду выгоню команду из спортзала. Тебе нужно отдохнуть. — Да, давай так и сделаем, — он не смотрел ему в глаза. Ему не хотелось, чтобы он видел в них сомнения. Возможно, Чимин завтра не придёт. А возможно, не просто придёт, а прибежит. Ему просто нужно немного времени, чтобы подумать. Чтобы привести голову в порядок, с педантичностью, достойной человека с ОКР. Чтобы всё как надо. Майкл поцеловал его глубоко, прошёлся ладонью по спине, словно успокаивая, взял ключи с лавки и ушёл. Чимин снова мог дышать и соображать. Но в голове все равно была каша. Он понял, что плачет, только когда услышал чужие шаги. Быстро вытирая лицо, он подумал, что это Майкл, и ему бы в последнюю очередь хотелось, чтобы он увидел его таким. Обулся и быстро накинул на себя куртку. Ему хотелось сменить одежду, которая сильно пахла потом, но он решил отложить это. Дверь танцевального зала открылась без стука, и в проёме появилась светлая макушка Юнги. Кажется, он был доволен тем, что застал тут Чимина. — О, Пак Чимин, как хорошо, что ты здесь! Команда ушла домой, и я один остался в школе, пока убирался. Значит, вместе пойдём домой. А то одному скучно, — Чимин не смотрел на него, понимал, что его глаза красные, а лицо опухшее. Не хотел в таком виде никому показываться. Но Юнги был не просто банный лист — он настоящая заноза в мягком месте, а оно у него и так болело. Он зашёл в зал в обуви и стукнул Чимина по плечу. В отражении все было видно — чёртовы зеркала! Он точно разобьёт их все. — А сейчас-то что с твоим лицом? Упал на паркет? — Нет. Я танцевал с закрытыми глазами, а шерстяной шарф натер лицо, — теперь не было смысла прятаться. Юнги смотрел на него как на слабоумного. — Зачем танцевать с закрытыми глазами? Ты же даже не видишь, что танцуешь. Глупость, — Чимин такими выводами был возмущён. — Никакая не глупость! Так проще почувствовать музыку. И я снял всё на камеру, — он ткнул телефоном в воздух. — О, покажи! — Юнги потянулся к телефону, но Чимин тут же отдёрнул руку. Нет, ему точно нельзя видеть это видео. По крайней мере оригинал. — Я ещё сам не смотрел, — Юнги, казалось, разочаровался. Но Чимину было плевать на это, он хотел поскорее уйти и желательно один. — Ладно, если ты готов, то пошли. Я ужасно голодный, хочу зайти в какую-нибудь кафешку и съесть всё их меню, — они вышли из класса. В пустых коридорах школы они казались слишком громкими, неуместными здесь. Юнги забросил руку на плечи Чимина, и тот раздраженно скинул её. — Надеешься вырасти, чтобы тебя не попёрли из команды? — Юнги театрально схватился за сердце. Он и Чимин были примерно одного роста, поэтому он понимал, что его дни в команде сочтены. Его это не так сильно печалило, как должно было, поэтому он часто из-за этого винил себя за недостаточную любовь к тому, что может стать делом всей жизни для других. — Я не собираюсь всю жизнь заниматься баскетболом. Я хочу стать рэпером, — он возвратил руку на плечо Чимина, и тому ничего не оставалось, как смириться с этим. — Не говори это девчонкам, иначе так и помрёшь девственником. — А меня девчонки и не интересуют, — гордо заявил он. — Только музыка и баскетбол. — Ну, тогда тут без шансов, — Чимин рассмеялся. Юнги заметил, что он прихрамывает. — Повредил ногу? — он притормозил, убирая наконец руку с плеча. В его голосе было слишком много заботы и волнения, но это останется незамеченным. — Немного, — Юнги тяжело вздонул, хватаясь за переносицу. — Кажется, твои танцы намного травмоопасней, чем баскетбол, — он протянул руку, согнутую в локте. — Давай, хватайся. Какой я друг, если не поддержу тебя. — Мы не друзья, — но всё же Чимин оперся на Юнги. — Да и друзья так не ходят. Так ходят старые парочки. — Конечно, мы друзья, Чимин, — Юнги засунул свою руку в карман. На улице уже начинало темнеть. Ему никогда не нравилась зима, потому что солнце было таким быстрым и мимолётным — не успеваешь им насладиться. Синее небо становилось зелёный на границе. Пар из лёгких клубился белой дымкой. Но сейчас он даже рад был тому, что сумерки застигли их раньше. Майкл, всё время наблюдавший за этой сценой в конце коридора, наконец-то собрал для себя пазл в голове. У него уже находилось решение этих проблем, а конкретно одной: Юнги. Этой «дружбе» нельзя было позволить случиться, так что нужно было принимать меры. Ненавязчиво. И посадить Чимина на крючок. Такую иглу, с которой ни в одном рехабе не справятся, потому что соскочить Чимину будет означать новый переезд для Майкла. А это проблема. Он вдруг задумался: как дела у Эндрю? Этот паршивец совсем не умел держать язык за зубами. Майкл с трудом умудрился замять дело, однако он всё ещё здесь, а не дома греет кости на калифорнийских пляжах. И хоть Корея ему не особо нравилась, зато сейчас у него был Чимин. Нужно не забыть ему написать примерно через полчаса, сказать, что хотел попрощаться, но не успел, и всё такое. Главное — не давать ему думать, хотя бы до завтрашнего дня. А там он уже знал, что делать. Чимин не особо был голоден, но в кафе с Юнги все же пошёл. Почему-то присутствие его рядом успокаивало и отвлекало. Но тяжесть в центре груди всё же была. Какое-то время её удастся игнорировать. Он дойдёт до дома, наберёт горячую ванну и будет сидеть в ней, пока не сварится или пока не поймёт. А что нужно понимать? Что правильно, а что нет? Мир ведь не чёрно-белый, а скорее градиент, а тот не имеет чётких границ, только плавные переходы. Вот бы с кем-нибудь поговорить, рассказать о том, что волнует. Он часто находил ответы в собственных размышлениях, перебирая их, как звенья в цепи, пока не находил то самое слабое звено. И прощайте. Тут главное — его разжать и удалить, не рассматривая, не ковыряя, как заусенец на пальце. Сразу срывать. Юнги, сидящий напротив, щурил глаза, внимательно наблюдая за задумавшимся Чимином. Он остался в школе, потому что хотел поговорить. Чимин казался ему слишком взволнованным и тревожным. И ещё казалось, что он очень сильно нуждается в том, кто его выслушает и поддержит. Не то чтобы ему было до этого дело. Но было. Чимин всегда был молчалив, но сегодня как-то особенно. А после тренировки, когда Юнги застал его заплаканным «от шарфа», оставить одного уже не мог. Ну, не по-человечески это. Все люди попадают в беду, всем нужна помощь, даже если это просто поход в кафе. Но он совершенно не понимал, что делать. Чимин просто смотрел в меню уже пару минут, его губы беззвучно шевелились, а глаза очевидно не видели, что там написано. Если бы в его руках сейчас были индийские комиксы, он бы, наверное, так же смотрел на них с умным взглядом. — Выбрал? — он кивнул, но, конечно, ничего он не выбрал. Однако быстро нашёл салат в позициях, а кофе есть везде. Официант принял заказ и быстро исчез. Чимин стучал ногой по полу и смотрел в окно. На Юнги смотреть просто не было сил. Уж слишком тот был внимателен. — Чимин, — позвал Юнги, и тот вынужденно перевёл взгляд, надеясь, что он хоть немного умеет считывать социальные сигналы. — Ты в порядке? Ты выглядишь... — он пытался подобрать слово, которое бы описывало состояние Чимина. — Подавленным? — Да, я в норме. Просто устал. Конец года такой изматывающий, ещё и танцевать, как видишь, не получается. В общем, я буду в норме, наверное, уже завтра, — он хотел быть таким завтра. Хотел утром проснуться, а всего этого как будто и не было. Или не хотел? Он вспомнил, с какой лаской в глазах Майкл смотрел на него. Такое сохраняется в памяти навсегда, отпечатывается на душе, и к этому хочется возвращаться вновь и вновь. Даже кусание собственного хвоста может быть приятным. — Я схожу умоюсь, а то макияж почти смазался, — он быстро встал. Юнги проводил его взглядом. Внутри жила тревога, но он позволил ей сойти в абсолютный ноль. Он сделал всё, что в его силах, по крайней мере, показал, что тот может обратиться к нему в любой момент. Юнги честно обещал себе больше не встревать в подобное. Он давно перестал винить себя, давно перестал думать о том, что произошло. Просто так случилось, никто не виноват. И жил свою жизнь: помогал ближним, если мог; не помогал, когда не получалось. Всё просто. Его жизнь хоть и разделилась на "до" и "после" два года назад, сейчас он уже это перерос. Так что он точно понимал, что это не из-за той ситуации. Но Чимин... Он вызывал это тревожное чувство весь год. Сколько бы он за ним ни наблюдал (а наблюдал он много), часто смотрел на то, каким безмятежным, спокойным, словно море во время штиля, становилось лицо Чимина во время сна; как плавно дрожали его ресницы; ровное дыхание было беззвучным, напоминало ему ветра в апреле — тёплые, сладко пахнущие цветением бризы. Никто бы в здравом уме не осмелился будить его, наверное, поэтому он тоже только иногда подкладывал тому учебник под голову, потому что мешался. Но когда Чимин просыпался, он снова обретал свои цвета, снова тяжесть его бренности ложилась на плечи, а взгляд устремлялся сквозь... сквозь окно, сквозь Юнги, сквозь учителей, сквозь этот мир. А сегодня, с того момента как он встретил его после тренировки, на его цветах появились узоры, больше напоминающие шрамы. Чимин не особенный — нет. Просто он нуждающийся больше, чем все остальные. И хотя Юнги и сам с трудом верил в эту свою мысль, всё же оставил её для себя как главный тезис. Как фундамент для их дружбы. Но отрицать, что Чимин манил, было глупо. Девчонки из класса не раз предлагали Юнги поменяться местами, даже давали взятки, но он упорно оставался сидеть, прикованный к своему стулу, с залитыми в цемент ногами. Привлекала его безразличность ко всему, холодность, прикрытая за маской дружелюбия и улыбкой. Он применял её ко всем: к учителям, которые давали ему поблажки; к одноклассникам и одноклассницам; даже к уличным собакам. Ко всем, кроме Юнги. И он был благодарен за то, что тот был с ним честен, хотя его поначалу это обижало и даже злило. Он пытался привлечь внимание — от обиды или от скуки, но потом понял, что не нужно. Потому что среди всех людей вокруг он был тем, кто заслужил честность. И даже если ему эта привилегия никуда не упиралась, всё равно было приятно. На телефон Чимина продолжали приходить сообщения с номера, который записан как `jhgftgj`. Это было странно. А самого Чимина уже не было около десяти минут. С ним там вообще всё в порядке, с учётом его невезения в последние дни? Чимин стоял уже несколько минут над раковиной, смотрел на своё отражение и не понимал. Что пошло не так? Почему на него сейчас смотрел не великолепный Пак Чимин, а кто-то другой? Кто-то с уродливым, изуродованным лицом? Лохматый, в плохо пахнущей одежде и грязными ботинками? Кто-то, кто смотрел на себя самого с отвращением? Чёртовы зеркала! Почему их везде так много? Ему уже давно надо было вернуться. Скорее всего, уже даже заказ принесли. Но есть не хотелось. Он вряд ли в себя даже лист салата сможет засунуть. Всё, что он сейчас чувствовал, — это тошноту и желание разбить зеркало так, чтобы осколки врезались в руку и было больно, прояснить разум. Он даже не совсем понимал, почему так сейчас себя чувствует. Дверь кабинки скрипнула, и он словно пришёл в себя от этого наваждения. Быстро омыл ещё раз лицо холодной водой, промакнул кожу бумажным полотенцем и вышел. После тихого туалета шум жизни накинулся на него. В кафе было парно в обоих смыслах: влажно, и при этом по всем углам, словно цветы в поле, сидели парочки. Держались за руки, обменивались комплиментами. Он бы хотел так же. Но с Майклом это будет невозможно. Во-первых, он учитель, а Чимин ученик. А во-вторых, гей-пары нравятся людям только в фанфиках; в жизни никто не готов на такое смотреть. Так что прятаться по углам, наверное, норма. Он однажды думал о том, чтобы присоединиться к движению ЛГБТ и отстаивать права и свободы, но потом понял одну простую вещь: если в его доме не обсуждали гомосексуальность, это не значит, что они к ней терпимы. Поэтому держал язык за зубами. За столиком Юнги уже сидел с едой. Что-то быстро печатал в телефоне с довольным лицом и улыбкой. Чимин мягко опустился на диван. — Твой салат уже завял, — Юнги быстро напечатал сообщение и отложил телефон. Посмотрел недовольно. — Я уж думал, ты топился в раковине, — Чимин тоже бы этого хотел. — Очень остроумно, — ехидно заметил он и взял свой телефон со стола. Увидел сообщения от Майкла и вздохнул; он не мог прочитать их здесь, поэтому придётся терпеть до дома. Перевернул телефон экраном вниз и положил на стол. — Так вздохнул… Кто там, навязчивая поклонница? Или, может, поклонник? — Юнги играл бровями и делал вид, что хочет взять его телефон, на что Чимин велся и рывком хватал его. Юнги заливался смехом. — Ну точно поклонник. — И это говоришь мне ты? Когда я сюда шел, ты улыбался так, будто тебе Джоли в любви признается, — Чимин набивал рот салатом. — Эх, лучше, — он поставил локоть на стол, положил на него голову, словно греческая статуя, сделал задумчивый вид. — Мне написал лучший друг, сказал, что приедет на днях. Мы не виделись, наверное, год. — Я думал, я твой лучший друг? — Чимин улыбнулся ему; эта шутка казалась забавной. — Заметь, это сказал ты, так что теперь после такого заявления я просто обязан вас познакомить. И ты не отвертишься, — лицо Юнги стало серьёзным, когда он это говорил. Чимин подумал, что надо было держать язык за зубами. Сам же полез туда. Ну ладно, если не найдётся реальной отмазки, придется выдумывать. Хоть такое ему не по нраву. Когда они распрощались на углу с Юнги, солнце совсем завалилось за горизонт, а слякоть превратилась в бесконечную дорожку льда. Луна, перевернутая на небосводе, напоминала улыбку. Чимин зашёл в аптеку как можно дальше от дома и взял ректальные свечи; радовало, что аптека была с кассой самообслуживания, и ему не пришлось выдумывать историю для аптекаря. Да и, откровенно, если подумать, ничего бы выдумывать он не стал: заказал бы всё в интернете и в жизни бы не заговорил с фармацевтом. Дома на удивление было тихо. Мать ещё не вернулась, отец протрезвел и, наверное, опять пропадёт на несколько дней. В комнате Сымина горел свет. Чимин вспомнил, что тот с утра был подозрительным, но решил, что заглянет к нему после ванной. Он набрал тёплую воду, скрывающую его наполовину, и открыл на максимум горячий кран, чтобы была возможность отрегулировать температуру. Достал телефон и открыл сообщения. Надо переименовать Майкла. Висело четыре непрочитанных сообщения; кажется, он действительно переживал за него. Чимин немного нервничая открыл чат. «Хотел с тобой попрощаться, но ты так быстро убежал. Мне стоит начинать ревновать?» «Надеюсь, ты добрался до дома нормально. Уже скучаю». «Приходи завтра в десять. Баскетбольная команда придет только к часу». «Спокойной ночи». Чимин улыбался, смотря на экран; было в этих сообщениях что-то наивно милое. Что-то цепляющее. У него никогда прежде не было отношений, и получать такие смс впервые было волнительно для него. Он быстро ответил: «Хорошо. И тебе сладких снов» — и переименовал контакт в М. Просто М — идеально подходило для него. Сообщение осталось непрочитанным. Но его это не огорчало. Он еще несколько минут перечитывал пришедшие сообщения и наконец позволил себе расслабиться. Возможно, проблема не в Майкле, не в том, что сегодня произошло, а в нём самом; может быть, он зря себя накручивает, и так действительно правильно. Майкл беспокоился о нём. Но было что-то в этих мыслях о нём тревожное, вернее даже непонятное: сообщения умиляли, а грубость, с которой он его сегодня брал, отталкивала. Чимин читал про то, что такое бывает; кажется, это называется дисфорией и обычно проходит. В его голове в большей степени преобладал все еще элегантный учитель с широкой улыбкой на лице. А вот его тело помнило совсем другие ощущения. Но с этим он разберется позже; сейчас не хотелось упускать ни единой минуты счастья. На телефон пришло сообщение. Он схватил его, но тут же разочарованно отбросил. «В среду в девять вечера, встречаемся у меня». До среды ещё четыре дня. Он сумеет придумать отмазку. Сымин снова спал в кровати Чимина, и в этот раз он аккуратно лёг рядом с ним сразу же после того, как наконец пролистал тетрадь и даже сделал несколько записей. Если его что-то тревожило, он обязательно об этом спросит, но покой его нарушать не станет. Хлопнула входная дверь — мать вернулась с работы. Но теперь они поговорят только завтра, если пересекутся.