Мы не друзья.

Мать без стука вошла в комнату. На её голове были закручены бигуди, а на лице красовался свежий, броский макияж. Она не старалась быть тихой, несмотря на то что рассвет ещё даже не наступил. Хлопнула по выключателю. Включила свет, больно бьющий по глазам, и велела просыпаться. — Зачем так рано? — Сымин потянулся на кровати, забрасывая ноги на Чимина, который, отбросив одеяло, пытался прийти в себя после столь бурного пробуждения. — Почему ты опять спишь в комнате Чимина? У тебя своей нет? — она что-то искала на куче вещей, сложенных на столе. — Чимин! Мне нужны ручка и листочек. Сейчас, — она развернулась. Мама на взводе — это не к добру, сейчас лучше делать всё так, как она хочет и требует. — Что происходит? — Чимин поднялся с кровати; он отлежал ногу, да ещё и Сымин не помогал вставать, занимая половину кровати. — Да убери ты ноги! — прикрикнул он, и Сымин быстро подтянул колени. Кажется, Чимин перенял суету и раздражённость матери. Он нашёл на столе листок и ручку, и она, тут же усевшись за него, начала писать список продуктов. Оба молча наблюдали за ней, пока она шевелила губами и стучала ногой, когда писала пункты, и иногда останавливалась, и задумывалась. — Собирайся, сходишь в магазин, нужно всё это купить. И выбери лучшее — к нам едет свекровь, — Чимин тяжело вздохнул; приезд бабушки — это всегда ад, причём все круги одновременно, для всех, кроме него. — Надолго она? — с отчаянием спросил Сымин, пока Чимин откладывал список и собирался в ванную. — На день, так что… — она оглядела лицо Чимина. — Тебе лучше не показываться ей на глаза. Иначе нам всем несдобровать, — она хлопнула в ладоши, разгоняя сонливость. Чимину на самом деле хотелось бы увидеться с бабушкой, но он и так уже накосячил перед матерью, так что времени спорить не было. — А ты, — она ткнула пальцем в Сымина, — чтобы я тебя в его комнате больше не видела. Ясно? — Ну почему? — он капризно протянул слова и плюхнулся спиной обратно на кровать. — Чимину семнадцать, и в его возрасте подросткам просто необходимо личное пространство, но он слишком добрый, чтобы тебя прогнать. Так что это сделаю за него я, — Сымин непонимающе смотрел на мать, которая только что хлопнула дверью, а потом резко сбросил с себя одеяло. — Фу-фу-фу, ты делаешь это прямо тут? — Чимин лишь расхохотался. А потом изобразил очень серьёзное лицо. — Нет, я делаю это в твоей комнате, пока ты спишь тут, — он ткнул пальцем в лоб Сымина, который скорчил гримасу и вернулся к надеванию на себя одежды. Время было семь утра; никуда идти по темноте и холоду не хотелось, но слова мамы — закон, особенно когда она ждёт его. Он вспомнил, что ему к десяти в школу, и решил, что это сама судьба говорит о том, что им двоим нужно сегодня встретиться во что бы то ни стало. В начале десятого мать уже пинком выгоняла Чимина из дома. Сымин хотел пойти с ним, но она настояла на том, чтобы хоть один из двоих развлекал старуху, и раз уж лицо её любимчика сейчас не в лучшем виде, то младший должен взять эту обязанность на себя. Нужно ли говорить, что тот был не в восторге от этой идеи, но и избежать её не мог. Бабушка на самом деле была очаровательна, но её любовь к внукам и ненависть к невестке остро контрастировали между собой, и дети были вынуждены находиться между двух огней, а такое никому не понравится. Сымин проводил взглядом закрывающуюся дверь; он так и не поговорил с Чимином. Или Чимин чего-то не знал о любви, или не понимал, почему так нервничал. В его ушах играла трагичная музыка — не грустная, а именно трагичная, такая, которая сбивает дыхание, заставляет замирать на паузах. Он думал, что получится найти что-то, под что сегодня сможет потанцевать, но не мог сосредоточиться. В груди — тяжесть, под ногами — лёд, на небосводе — белое солнце; он ощущал себя агнцем, пока ещё не жертвенным. Это злило. Непонятно откуда возникающее вспышками чувство досады и отчаяния. Возникающее ниоткуда ощущение западни. Стоило ли вообще ковыряться в собственной голове? Может, Чимин просто не умел быть счастливым, и на это тоже нужен особенный талант и дар. А у него из талантов — только всё портить. В том числе и себя. В школе охранник оглядел Чимина с ног до головы и остановил свой взгляд на лице. Чимин понял, что слишком перестарался с макияжем и наверное сейчас выглядел вульгарно. Ему хотелось сегодня быть сногсшибательным, не для Майкла, скорее для себя — почувствовать себя красивым, почувствовать на себе взгляды. Чимин это любил; он наслаждался вниманием. Как бы это ни звучало, для него это было источником сил. Именно поэтому он никогда и никого жёстко не отшивал: потому что чем больше к нему обращено взглядов — даже пусть они будут похотливыми — тем ему становилось лучше; он мог бы питаться этой энергией. Но охранник посмотрел совсем по-другому; он смотрел со смесью удивления и презрения, но он старый человек, его можно понять: в его время даже знаменитости не носили макияж, а сейчас, как бы сказали аджумы, сидящие на лавочке, парня от девушки не отличить — все разукрашенные. Но Чимин любил макияж; он любил делать себя ещё более красивым, крутиться у зеркала, наслаждаясь собой. Он не стал снимать куртку вплоть до кабинета, но почти у двери разделся и закинул её на руку, повесив рюкзак с формой под неё на предплечье. Осмотрелся в отражение окон, как мог, поправил блузку. Постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Майкл даже не поднял на него взгляд — это укололо. Он сидел за своим учительским столом, перед ним была кипа книг, и он что-то писал в блокноте — скорее всего, составлял учебный план; в конце концов, учителя на каникулах ходят в школу не чтобы спортивные залы открывать. Он прошёл, бросил вещи на стул в середине ряда и сел на первую парту слева от него, так чтобы можно было наблюдать голую вишню и серых птиц в окно. Белый снег издалека выглядел куда более привлекательным, чем вблизи. Майкл наконец оторвался от своих записей и поднял глаза, осматривая Чимина. Он поймал взгляд и тут же скукожился под ним; тот смотрел на него так же, как охранник. Разве что не кривил рот. Но ещё пару минут назад Чимин чувствовал себя идеальным, а сейчас — той самой замерзшей ягодой на ветке, которую даже голодные птицы не склёвывают. Майклу очевидно не нравилось, и он этого даже не удосужился скрыть. Вместо детского нежного лица на Чимине сейчас был макияж, придающий ему возраста: чёрные глаза подведены, скулы и подбородок подчеркнуты, а должно быть наоборот — на его лице не должно быть чётких границ и линий. На нём узкие чёрные джинсы и белая блуза с очень глубоким вырезом, оголяющая грудь, на которой не было и намека на волосы, и эта лента на шее, шёлковая, она не являлась частью одежды, свисала на нём словно ошейник. Слишком по-взрослому. Наверное, в этом была и вина Майкла: он вчера надавил. Но сегодня он не будет винить себя; сегодня это вина Чимина за его испорченный настрой. Поэтому тот снова возвращается к записям. И это всё? Чимина только что нагло отшили. В груди саднило, а к горлу подкатывал ком. Но Майкл с психом бросил ручку на стол, снова вернулся взгляд к Чимину. Он был раздражён, а Чимин не чувствовал себя в безопасности; всё внутри напрягалось, когда тот так на него смотрел. — Иди умойся и возвращайся, — слова звучали резко, не позволяя получить отказ на этот приказ. Чимина это задело; гордость — это то, что у него есть, знание собственной исключительности тоже. Спасибо обществу — это оно ему сделало столь щедрый подарок. Чимин встал, подошёл к столу, поставил на него руки и чуть наклонился; шёлковая ткань открывала вид на то, что находилось под вырезом, но ленты от банта игриво перекрывали вид, покачиваясь. Майкл задержал взгляд. — Можно мне ключи от класса? Я хочу потанцевать, — голос сквозила плохо прикрытой обидой. — Нет, умойся и вернись, — взгляд Майкла смягчился, как и голос. Чимин откровенно не понимал, что его расстроило, но спрашивать боялся. — Пожалуйста, — добавил он уже с нежностью, и Чимин почти вёлся на эту уловку, но… — Нет, — он отошёл от стола, сел на парту и откинулся на руках. Его жгло изнутри разочарование; он хотел быть желанным, а в итоге с ним обращались как с ребёнком, испачкавшимся в грязи и просящим еды со стола. Нет, он не прогнётся. — Я делал этот макияж больше часа, я не стану его смывать, — его уверенность в своих словах не была такой сильной, как у Майкла, но он — это он. Чимин не успел среагировать, когда Майкл встал, подошёл вплотную к нему, по пути доставая из ящика стола большую пачку влажных салфеток. Чимин подумал, что тот отдаст её ему. Но вместо этого тот открыл её медленно, достал оттуда несколько штук и цепко схватил Чимина за шею, притягивая ближе. — Если бы я хотел связаться с разукрашенной шлюхой, я бы просто ей заплатил. Мне заплатить тебе, Чимин? — а вот сейчас уже вся маска Чимина треснула по швам, и штукатурка осыпалась вниз; глаза начало щипать от обиды. Майкл всё ещё крепко держал его за шею; в его руках обычные салфетки — орудие унижения и обесчещивания. Он размашисто провёл рукой с нажимом по глазам Чимина, которые тот еле-еле успел закрыть, снова задел синяк, и Чимину показалось, что если так продолжится, этот синяк никогда не пройдёт. Он оторвал одну руку от стола, понимая, что Майкл крепко его держит, и толкнул в грудь. На глазах — слёзы, голос сорвался. — Ты что делаешь? — толчок получился слабым, но Майкл словно пришёл в себя. Он отбросил салфетки на парту и смотрел на то, что натворил. Не понимал, с чего вдруг разозлился; наверное, дело даже не в Чимине, не в его макияже, а в том, что он просто был зол. Встал не с той ноги, да ещё и эти новости из Калифорнии. О том, что Эндрю вроде как собрался давать интервью какой-то газете. Но ему нужно было скормить правдоподобную историю. — Чёрт, Чимин, прости, — он сделал шаги вперёд, а тот в ответ отстранился; в глазах плескался страх. Он не хотел, чтобы Чимин его боялся так; он должен бояться по-другому. Он поднял руки в сдающемся жесте, и тот немного успокоился, но глаза всё ещё были влажными. Робко сделал шаг вперёд и потянул руку, поправляя ленту банта. — Я просто ревную, — Чимин замер и удивлённо вскинул бровь. — Я просто… вчера вы с Юнги… — он знал, что этот метод сработает, всегда работал: чем неувереннее ты признаёшься в собственных слабостях и пороках, тем больше им верят. — А сегодня он придёт… а ты такой красивый, — он показательно закрыл лицо руками, чтобы скрыть своё мнимое смущение. — Ты ревнуешь меня к Юнги? — Майклу казалось, что Чимин в это никогда не поверит. Но это первое, что пришло ему в голову. — Ты не видишь? — Майкл делал вид, что заводится. — Ах, ну да, ты же спишь по большей части, когда он это делает, — лучшая защита — нападение, обвинить Чимина в слепоте. — Делает что? — Чимин встал, пошёл к сумке, доставая оттуда зеркало. Внимательно осмотрел себя, понял, что макияжу конец, и вытащил очередную порцию салфеток, начиная вытирать следы. — Смотрит на тебя так. Чёрт, даже я так на тебя не смотрю, а я влюблён в тебя по уши, — от этих слов рука остановилась. Всё замерло вокруг: птицы перестали щебетать, пол — скрипеть, и даже пульс затих. Чем придумывать что-то, он лучше достанет козыря. — Ты что? — Чимин переспросил не потому, что сразу не понял; он хотел уточнить, понял ли Майкл, что сказал. — Я влюблён в тебя по уши, — теперь он признался сам себе. Чимин растянулся в улыбке, но язык сказать что-то подобное в ответ не поворачивался. Сам не знал почему. Он делал последние мазки салфеткой; кожа под глазами и нос красные, и нужно бы нанести крем. Но он не хотел об этом думать, не после того, что он сейчас услышал. Сам пугался собственной отходчивости, но мысль о ревности и любви такая красивая и изящная, ложилась в его голову словно ей там и место. Майкл подошёл ближе, раздвигая ноги Чимина, вставая между ними, но соблюдая мнимую дистанцию; потянул блузку на один бок — ткань плавно съехала, оголилось плечо и розовый сосок. Он наклонился, поцеловал кожу ключиц; влажные губы были холодными, но он всё равно чувствовал жар. — Я влюблён в тебя, Чимин, — и знал бы Майкл, как сильно эти слова тешили и ласкали его душу. Он забыл обо всём, что произошло несколько минут назад. Когда тот с такой безграничной виной смотрел на него и робко тянулся за поцелуем, Чимин не отстранялся, смотрел и чуть подавался вперёд, давая разрешение. Сильные руки тут же обхватили его за талию и притянули к себе, словно боясь, что тот исчезнет. Сегодня Майкл нуждался в Чимине как в утешении, а Чимин нуждался в нём всегда как в опоре. Единственное, о чём он жалел, когда проникал в его рот своим языком, когда стягивал волосы на затылке, а рукой сквозь ткань сжимал уже твёрдо стоящий член Чимина, — что сказал о Юнги, потому что он ради любопытства мог начать наблюдать и даже поддаваться действиям Юнги, и бог знает, к чему бы это привело, а Майкл не был готов так быстро прощаться с новообретённой игрушкой. Паутина правильно сказанных слов плотнее сжималась вокруг горла Чимина. Рано или поздно она не даст ему дышать, и тогда Майкл больше никогда не услышит: «Нет».

*****

Юнги не спалось всё утро. Он проснулся ещё до того, как наступил рассвет, просто лежал, старался не думать ни о чём. Но разве это возможно под покровом темноты? Мысли лезли из чертогов сознания. Он думал о приезде Намджуна. Они не виделись слишком долго, не общались слишком много, чтобы чувствовать себя комфортно рядом друг с другом. На то были причины, но нельзя отрицать, что он приезжает на годовщину. Юнги действительно не хотел об этом думать. Но в голове навсегда останется звук пикающего аппарата, резко становящийся монотонным. Он был здесь с ним с утра до вечера. И хотя эмоции уже поутихли — этот звук он пронесёт через всю свою жизнь. Это и как смотрел на него Хосок и Намджун — один с презрением, другой с жалостью. Он отмахивался от воспоминаний буквально, дёргал рукой перед лицом. Он не хотел больше видеть ни сочувствие Намджуна, ни ненависть Хосока, хотя нет — Хосока он в принципе больше не хотел видеть. Никогда. Он на самом деле часто представлял их встречи. В его воспоминаниях он всегда оставался тем шестнадцатилетним, хотя головой он прекрасно понимал, что тот повзрослел; сейчас он уже заканчивает первый курс института. И несмотря на то, что в воображаемых встречах Юнги всегда выходил победителем, тот самый взгляд, наполненный горечью и ненавистью, всегда был на лице Хосока. Намджун говорил, что Юнги должен простить его, что всё изменилось с тех пор, что Хосок думает иначе. Но он искренне не понимал, как можно простить того, кто за эти два года ни разу не извинился. Прощение нужно просящему его. А не тому, кто даже ни разу не написал и не пустил Юнги на похороны. Среди всей этой суеты мыслей в голове всплывал образ Чимина. Юнги было немного стыдно перед ним; он позвал его как щит. Намджун не станет поднимать тему ни Чон Хосока, ни Чон Иля при посторонних, так будет безопаснее для сердца, провести время просто разговаривая. Многие ребята из баскетбола знали эту историю, не так глубоко, но всё же, а Чимин — нет. Он чужак. Но Юнги нравился Чимин, поэтому укол вины был глубже, чем хотелось бы. Он просто надеялся, что тот не сольётся, позволит ему хотя бы на один день рядом с Намджуном, которого он давно не видел, побыть нормальными, побыть просто друзьями, а возможно, и наконец-то стать полноценными друзьями с Чимином. Почему-то этого хотелось даже немного больше. Ближе к рассвету Юнги заметил, как его мысли становились всё запутанней и пугающими, даже немного страшными. Поэтому, наблюдая за золотой каймой, делящей небо и землю, он поднялся с кровати, первым делом нашёл наушники, натянул на себя спортивные штаны с футболкой и вышел. Он вернётся ещё до того, как проснётся мама, по крайней мере, ему этого хотелось бы; из-за её ночных смен они почти перестали видеться. Он скучал по совместным завтракам и простым разговорам. Спустя час пробежки он жалел, что надел куртку, ему было жарко. Музыка в наушниках совсем не помогала сосредоточиться на беге; он постоянно останавливался, чтобы переключить песню — всё не то. Атмосфера не создавалась, гололёд тоже не способствовал. Он пытался бежать уже, кажется, бесконечно долго, потому что солнце уже взошло над горизонтом, а он всё ещё не выплеснул всё, что хотелось выплеснуть. Ноги сами привели его к зданию школы; она должна была быть уже открыта. Может, получится получить ключ от спортзала? Он бы с радостью покидал бы мяч в корзину; это успокаивает, похоже на медитацию. Да, наверное, это лучше, чем бег по льду, как бы двусмысленно это ни звучало. В школьных окнах ещё горел свет, несмотря на то что на улице солнце било по глазам. Юнги уже подходил к двери, когда его окликнули. Это Ким Тэхён и Ли Чжун. — Юнги, хён, — он обернулся; лицо Тэхёна выглядело напряжённым. — Что ты тут делаешь так рано? — он наконец-то подошёл к двери; его дыхание из-за быстрой походки сбилось, и изо рта вылетали рваные клубы пара. Ли Чжун стоял, не подходил; последнее время между ним и Юнги было напряжение, которое никак не удавалось сбросить. Но ссорой это было тяжело назвать: колкости на поле — игнор вне его. Ли Чжун метил на место капитана, а Юнги никак не уступал. Для него было важно закончить этот год, его последний год, капитаном; ему ещё поступать, это будет преимуществом, в то время как у Ли Чжуна ещё два года впереди, но задетое эго — более злобно, чем задетая кобра; Ли Чжун закусил, но хоть и плевался ядом, пока не нападал. Что успокаивало. — Не спалось, пришёл покидать мяч, — он осмотрел розовые щёки Тэхёна и почувствовал лёгкий запах алкоголя. — Но должен спросить то же самое у тебя. — А мы просто мимо проходили. Сегодня была вечеринка, на катакомбах, некоторые из команды были там. Мы с Чжуном тоже. Сейчас идём домой, чтобы поспать немного и прийти на тренировку свежими, — он улыбался. В его руках были перчатки, которые он напряжённо сжимал. Понял, что Юнги учуял алкоголь. Они оба повернулись к Чжуну, чтобы тот подтвердил слова Тэхёна, хотя им не нужно было. Но поняли, что он ушёл вперёд и теперь стоял под окнами и ждал. Чжун и Тэхён были дальними родственниками друг друга, но несмотря на тесное общение, они были слишком разными, чтобы Юнги их так воспринимал. Просто сокомандники. — Ладно, надеюсь, вас похмелье не остановит. Скоро сезон, пожалуйста, давайте вести себя разумно, — Юнги не будет отчитывать их; он им не отец, но если они будут вялыми на тренировке или лениться, он не поскупится погонять их до полусмерти. — Хорошо, хён, — Тэхён улыбнулся и отбежал чуть ли не вприпрыжку, когда понял, что Юнги не сильно сердится. В конце концов, они ещё молоды. Дверь с трудом открылась, когда Юнги потянул её рывком.

*****

— Я хочу, чтобы ты встал на колени, — голос Майкла шёпотом звучал на ухо; от такого приказного тона мурашки по коже. Чимин был заведён до предела; ему хотелось расстегнуть джинсы, потому что ткань неприятно сдавливала пульсирующий член, почти болезненно. Майкл продолжал его ласкать, сжимать, и ещё чуть-чуть — и он позорно спустит от такого напора. Сегодня он всё так же груб и требователен. Но казалось, в его действиях было немного нежности. А когда кажется… Чимин сполз с парты словно под наваждением и встал на колени. Холодный твёрдый пол неприятно ощущался чашечками. Чимин опустил ягодицы на пятки и пожалел об этом, потому что обувь ещё была слегка влажной, и она тут же впиталась в ткань. Он расстегнул свою ширинку, просто давая больше пространства возбуждённому члену. Майкл смотрел, расстегнул свою, повторяя его движения, сделал шаг вперёд и вытащил член. Чимин не отшатнулся, но и делать того, что он молчаливо просил, — не хотел. Но внутри жило противное чувство, что он не может сопротивляться. Майкл и не будет спрашивать; он давил большим пальцем на центр нижней губы, приоткрывая рот. — Вот так, хороший мальчик, — от этого выражения Чимина почему-то корёжило внутри; хотелось скорее оскалиться, чем завилять хвостом. Но он снова молчал, просто шумно дышал носом, пытаясь сохранить хрупкое равновесие между возбуждением и раздражением. На коленях стоять было больно, больно, когда Майкл силой дёргал его за волосы, поднимая взгляд на него. Неприятно от того, что Чимин ничего с этим сделать не мог. Может, он действительно хороший мальчик - так послушно выполняет все команды. Майкл проводил головкой по губам Чимина; ему нравилась больше прелюдия к тому, что будет впереди, нравилось смотреть на то, какой Чимин покорный. Он знал, ему не хочется этого делать, оттого это было ещё приятней. Это не насилие, нет, ни в коем случае; для того чтобы оно им стало, Чимин должен был сказать, что не хочет, начать сопротивляться. Но он этого не делал, оттого насилие по щелчку пальца превращалось в ублажение и секс по обоюдному согласию. Вот так просто — магия вне Хогвартса. — Ты даже не представляешь, как часто я себе это представлял, — голос Майкла был хриплым, натянутым; он держал Чимина в напряжении, ему нравилась эта игра. — Ты такой красивый сейчас, — гладил его по волосам, слегка спутывая и дёргая их на затылке, чтобы зафиксировать. Сделать комплимент в столь унизительный для Чимина момент — правильно, это оставить якорь, показать ему, где место для его красоты. Он отпустил волосы, провёл рукой по щеке, коснулся губ; прикосновения его были легки, даже трогательны в какой-то степени. — Возьми его так глубоко, сколько сможешь, я помогу, — и Чимин слушался, вёлся на лесть, а ещё не знал, как выкарабкаться из этой ситуации. Они уже прошли эту грань, когда можно сказать "Я не готов". Разве не все люди занимаются оральным сексом? Все. Но есть одно "но", но Чимин от этого "но" отмахивался. Он охватил пальцами основание члена и осторожно вобрал его в себя. Ему всё ещё не нравилось, даже тогда, когда Майкл шумно выдыхал, почти стонал. — Вот так, молодец, — его рука зарылась в волосы; глаза закрылись, пока Чимин пытался выровнять дыхание. К горлу подкатывала тошнота; он чувствовал солоноватый вкус, как рот наполнялся слюной, которую он не мог проглотить, как Майкл начинал толкаться ему навстречу, глубже, чем мог позволить себе Чимин. Он остановился, выпуская член, сглотнул слюну, хотя хотелось её сплюнуть. Но Майкл нетерпелив; он дал ему несколько секунд, а потом снова жирным толчком ворвался ему в рот. — Втяни щёки и смотри на меня, когда сосёшь мне, — Чимин подчинился; казалось, если этого не сделать, будет хуже. Но почему? Разве он не должен чувствовать себя иначе? Разве в отношениях люди чувствуют себя тревожно? Нет, не правильно. Разве в отношениях люди чувствуют себя принуждёнными к ним и испуганными? Ощущение нарастающей паники сбил резкий толчок в горло; казалось, Майкл заметил задумчивость Чимина, который тут же начал кашлять; рвота поднималась вверх, а на глаза выступали слёзы; он понял, что задыхается. Майкл остановился и тут же шептал: «Прости, прости, просто я так заведён, чёрт, ты такой горячий», — он стёр дорожку слёз большим пальцем и толкнулся, но уже мягче; его стоны становились громче, а возбуждение Чимина давно стёрлось, и всё, чего он хотел, — это чтобы это закончилось побыстрее. Поэтому сам ускорил темп; скулы уже давно свело, и он просто надеялся на то, что Майкл уже на финише. Так и получилось. Буквально через пару мокрых толчков, когда слюна Чимина уже стекала по подбородку, смешиваясь со слезами от недостатка кислорода и чувства досады, он вынул член, увидел дорожку слюны, тянущуюся от рта к головке, распухшие губы Чимина, и не смог удержаться; провёл с давлением вдоль всего члена и громко застонал. Чимин почувствовал, как густая сперма липко капает на лицо; тошнота снова подступила к горлу, и хотелось кашлять. — Блять, — это всё выдал Майкл. Он собрал большим пальцем остатки спермы с уздечки и провёл им по губам Чимина. — Идеально, ты идеальный, Чимин, особенно сейчас, — но Чимину казалось, что это ложь. Он хотел подняться и стереть сперму с лица; на парте ещё должны были остаться салфетки, он не помнил. Но тело затекло. Майкл помог ему встать, отряхнул его колени и взял салфетки, Чимин перехватил их из его рук — буквально двадцать минут назад он уже пытался протереть его лицо. Тот недовольно хмыкнул в ответ. Чимину нужно было взять зеркало в руки, чтобы убедиться, что лицо чистое, но смотреть на себя не хотелось; он догадывался, насколько ужасно сейчас выглядит. Поэтому просто смотрел на Майкла вопросительно, но тот делал вид, что не понимает, чего от него хотят. — Чисто? — спросил Чимин; в горле было сухо и першило, и тошнило в придачу; липкая сперма, которая всё ещё даже после десяти салфеток фантомно ощущалась на коже, только прибавляла охриплости и неуверенности в голосе Чимина. Майкл подошёл ближе, ласково, словно не он только что чуть ли не насиловал его рот, поцеловал его и протянул зеркало в руки, которое ждало своей минуты славы. Чимин посмотрел в отражение: остатки туши всё ещё размазаны под глазами, губы красные и распухшие, как и нос. Ему больше никогда не захочется видеть себя таким, потому что сейчас он уродлив как никогда. Майкл спокойно собрал салфетки с парты, скидывая их в мусорное ведро под столом, сел за стол, а Чимин застегнул джинсы, возвращаясь на парту. — Нам больше нельзя этого делать в школе, — он взял в руки книгу. — Это небезопасно, в первую очередь для меня, — он говорил это сухо, словно говорил уже не раз, но Чимин думал о том, что это хорошо, отчасти потому что он сам не хотел больше этого делать — ни в школе, ни где-то ещё. — Хочешь сходить со мной на свидание? — прозвучало как издевка. — Хочу, — Чимин отреагировал быстро; возможно, если им всё-таки удастся провести время без сексуального терроризма, он снова будет думать о Майкле как о чём-то прекрасном в его жизни, потому что сейчас его чувства смешаны: вот он сидит за столом, всё такой же спокойный, уверенный, уравновешенный, а вот через пять секунд он грубый, холодный и даже жестокий в какой-то степени. Нужно, чтобы круг замкнулся на очаровательном Майкле. — Вот и отлично, значит, завтра сходим. Сегодня у меня дела, — он достал из стола связку ключей, отцепляя от неё тот, что от класса. — Ты вроде хотел потанцевать, — в коридоре слышались шаги; они оба напряглись, но Майкла напряжение быстро отпустило; даже если они зайдут в кабинет, они увидят лишь его, дающего ключи. — Я поднимусь к тебе ещё, не уходи, не попрощавшись, — просьба звучала шёпотом, и от чего-то она тронула его струны; он улыбнулся в ответ и кивнул, перехватывая ключ из рук, спокойно развернулся. Шаги становились ближе. Он подошёл к куртке, накинул её на руку, а рюкзак — на плечо и открыл дверь одновременно с тем, кто собирался в неё войти. На пороге стоял Юнги; его щёки и нос были красными. Они секунду внимательно смотрели друг на друга, отчего Чимин смутился, и тут же опустил глаза. После слов Майкла он взглянул на него только что другими глазами; Юнги оказывается красивый, очень красивый. Чимин сделал шаг назад, запуская его, и уже собирался уходить, но скорее это был побег. Как Юнги перехватил его за плечо, чуть разворачивая к себе. — Подожди меня в коридоре. Пожалуйста, — Не приказ, просьба. Тихая. Чимин кивнул и бросил взгляд на Майкла; по его лицу нельзя было считать эмоций, но казалось, он недоволен. — Вас то в школу не загонишь, а в каникулы вы оба из неё не вылезаете, — он взял связку ключей и вопросительно посмотрел на Юнги. — Здравствуйте, — Юнги поклонился. — Извините, что тревожим вас, — казалось, Майкл выглядел немного самодовольным в этот момент. — Можно мне ключи от зала? — Конечно, — он улыбнулся, провожая Чимина быстрым взглядом, исчезающего за дверью. Ему не понравилось, как он смотрел на Юнги. Кажется, он действительно просчитался. Связка ключей звенела; он протянул ключ в руки Юнги. — Приносить не надо, скоро должна подойти команда, так что я сам поднимусь. Просто сообщи. — Спасибо, учитель, — Юнги ещё раз поклонился и вышел в коридор. Чимин стоял у стены, откинув на неё голову. Он выглядел измождённым и уставшим. Юнги подошёл ближе и ещё раз всмотрелся в лицо Чимина; тот даже не шелохнулся, просто продолжал стоять. — Слушай, у меня дежавю, или я уже спрашивал что-то подобное? Кажется, каждый день по несколько раз, но это никак не кончается, — Чимин лениво открыл глаза и посмотрел в ответ вопросительно; ему действительно не хотелось разговаривать, но снова наткнулся на взгляд Юнги, внимательно изучавшего его. Это действительно не было похоже на то, как смотрел на него Майкл, но и на то, как смотрят влюблённые глаза, тоже. Хотя откуда Чимину знать, как смотрят влюблённые на него глаза? Он никогда не обращал внимания ни на чьи взгляды до этого так пристально, кроме взгляда Майкла. Девчонки из класса — это другое. — О чём ты? — Чимин хрипел. Но выровнялся. — Что с твоим лицом? — он проговаривал каждое слово. А потом шумно выдохнул. — Что с тобой происходит? Ты, конечно, и раньше не выглядел самым счастливым человеком на свете, но сейчас… — он сделал паузу, обдумывая свои слова, сделал ещё один шаг к Чимину почти вплотную. Чимин заметил, как слегка дрогнула рука Юнги, словно хотела дотронуться до него. — …Ты плакал? Ты можешь мне рассказать, Чимин? Ты можешь мне доверять, — Чимин закатил глаза и тяжело выдохнул. — Я был накрашен, но попутный ветер и всё такое… глаза слезились, поэтому я смыл макияж. Вот и всё, Юнги. Перестань делать из всего трагедию, я в порядке, — он почти верил себе, когда говорил это: «я в порядке». Язык щипало от этих слов. Как и глаза. Его дико раздражало, что когда Юнги спрашивал или смотрел на него как на побитого котёнка, к горлу подкатывал ком, и действительно хотелось разреветься, прямо навзрыд, упасть головой ему на плечо и плакать, плакать, плакать до полного опустошения, даже если не было причин для слёз. Рядом с ним было так спокойно, что можно дать волю всем накопившимся чувствам. Юнги — волнорез во время шторма. Но Чимин не в том положении, чтобы позволять себе такую роскошь. Поэтому сглотнул ком; на лице не дрогнул ни один мускул. — Юнги-хён, — поправил его Юнги, и в уголках его губ мелькнула улыбка. — Ага, конечно, может, мне тебя ещё "оппа" звать? — Чимин сам хихикнул над своей шутки. — Это ты предложил, не я, — и теперь засмеялся Юнги. Чимин отошёл от стены, бросил беглый взгляд на смеющегося Юнги и подумал о том, что никто никогда так часто не спрашивал, в порядке ли он. А вообще, кто-то спрашивал? Что, возможно, Юнги действительно можно доверять. — Хорошо, хён. Разве команда не должна прийти к часу? Что ты тут делаешь? — он сам не ожидал, что так легко сдастся под это "хён". Он был младше Юнги, но всего на ничего, так что он не собирался называть его так примерно никогда, но оказалось, это проще, чем думалось. Пусть это будет маленькая благодарность за заботу. Юнги бросил удивлённый взгляд; он, честно говоря, не думал, что Чимин согласится так его звать. — Не помню, чтобы я тебе это говорил, но мне не спалось, и я пришёл выпустить пар, знаешь, покидать мяч и всё такое, — Юнги мялся; ему сложно было объяснять свою мотивацию. — Учитель сказал, когда я попросил ключ от класса. Мол, если уйду до часа, нужно занести, если нет — то оставить ключ в зале. — Ты будешь танцевать? Можно посмотреть? — Юнги спрашивал нетерпеливо; в его глазах блестело любопытство. — Там не на что смотреть, я минут двадцать только буду разминаться, — Чимин сделал шаг вперёд, как бы давая понять, что на одном месте стоять не стоит и им нужно идти. Юнги последовал за ним. — Да и я буду стеснён, если буду знать, что за мной наблюдают. Можем вместе разогреться, если хочешь? Вам же тоже это нужно, мышцы всегда должны быть в тонусе, — Чимин произнёс это игриво; ему действительно было любопытно, не ошибся ли Майкл, потому что Юнги казался равнодушным к двусмысленным фразам и его тону. — Да, давай. В спортзале? — они заворачивали на лестницу. — Мне нужны станки для растяжки, так что давай в танцевальном, — Юнги кивнул. Майкл отошёл от двери. Всё это время он подслушивал разговор, который не должен был состояться, если бы… Если бы он не трогал лицо Чимина, если бы не сказал ему про Юнги, если бы не позвал его сегодня в школу. Но поздно трубить в горн; нужно избавиться от Юнги рядом с Чимином. Но если давить на Чимина, казалось, тот может упереться принципиально. Удивительно, как быстро он выходил из себя, когда Чимин ему перечил. Нужно быть мягче. В конце концов, он старше всех его предыдущих, а значит, у него и мнений своих насчёт всего больше, и он уже не будет заглядывать в рот ему на каждое высказывание и желание. Он вернулся к столу и продолжил читать. Чёртов Эндрю, как он посмел после всего, что между ними было, после всех отступных, которые он заплатил, пойти к журналистам? Маленький эгоистичный говнюк. Теперь путь домой ему точно заказан. Юнги чувствовал себя слоном в посудной лавке в танцевальном классе. В то время как Чимин казался слишком легко себя ощущал. Он стоял у станка с закинутой ногой на него и плавно наклонялся, дотягиваясь руками до кончиков пальцев на ногах. В его движениях — лёгкость и грация, которую на баскетболе не увидишь. Он бережен к своему телу, изящен в наклонах, так что Юнги сам не заметил, как сидит на полу и просто смотрит, делая вид, что "бабочка"* как-то поможет ему разогреться. Сначала он бросал взгляд исподлобья, потом задерживал, а сейчас просто пялился. Чимин чувствовал это, но никак не реагировал на это первое время, потом оторвался и встретился глазами с Юнги. Щёки того в момент стали румяными, и он тут же опустил глаза. — Кажется, ты достаточно разогрелся? — в глазах Чимина смешинки. Он понимал, что во взгляде Юнги не было похоти; он умел отличать это. Но было любование и интерес. Такое Чимину нравилось. Такое он приемлет в свой адрес. — Да, кажется, да, — Юнги встал. — Пойду в зал, ребята будут через час-полтора. Хочу успеть побыть один. — Подожди, — Чимин скинул ногу со станка и подошёл к плееру, включая его, но не музыку; поставил телефон на пол, на этот раз горизонтально, включая камеру. Юнги терпеливо ждал. Чимин достал из кармана шёлковую повязку, что была у него на шее вместе с блузкой. — Можешь завязать мне глаза потуже и включить музыку, только уходи сразу, не смотри. Пожалуйста, — Юнги очень хотел остаться. — Хорошо, — Чимин отошёл в центр зала, проверяя, попадает ли в объектив, и встал спиной к Юнги. Тут же почувствовал, как близко он подходит, почти касается его. Лента приятной прохладой легла на глаза; аккуратно, с заботой. Пальцы Юнги повязали плотный узел, но не туго, проверили, не сползёт ли он, и поправили волосы. Чимину нравились такие нежные прикосновения. Его так мама гладила когда-то. Он часто забирался к ней маленький, клал голову на ноги, и она тихонько перебирала его волосы. — Пойдёт? — голос Юнги отрезал этот момент; Чимин мог бы уснуть так. — Да, спасибо, — он услышал звук шагов, запускающийся плеер и как хлопает дверь. Юнги ушёл. Теперь можно расслабиться и выпустить всё, что сегодня с ним произошло и вчера. Песня в этот раз звучала на английском. Мелодия её не была такой грубой и надрывистой; она скорее спокойная, но щиплющая за душу, ковыряющаяся в ней. Чимину такое подходило; для того чтобы выпустить гной, гнойник вскрывают. Юнги стоял в проёме; его действиям не было оправдания. Ему было стыдно перед Чимином, который просил его уйти. А ещё досадно, что он раньше не видел этого никогда. Чимин прекрасен. Он не танцевал — нет, он плыл, парил. У Юнги не было слов, чтобы описать то, насколько Чимин совершенен в своих движениях и в своих жестах; то, как он откидывался назад или плавно кружился вокруг себя, выглядело настолько гармонично, настолько божественно, что он в какой-то момент понял, что стоит с открытым ртом. Он никогда раньше не видел, как Чимин танцует, а теперь он был уверен, что не сможет забыть это никогда. Потому что это цепляло, это доносилось до твоей души; он своими движениями хватал тебя за нутро и выворачивал наизнанку. Слишком много чувств. Юнги снова вспомнил Чон Иля; это было больно — вспоминать о нем. Он был ещё совсем ребёнком; он тоже любил танцевать, не так, как Чимин, но в тот день, когда он босой плясал под дождем, смеясь, словно он и призвал его, Юнги запомнил. Он не пошёл к нему, только ругался и говорил, что Хосок прибьёт их обоих, если он заболеет. Если бы он знал… он бы тогда, возможно, станцевал с ним. Если бы он знал, что тот любил его уже тогда, может быть, он бы не допустил того, что случилось. Когда Чимин снял повязку, он сразу же повернулся. Юнги не было, он один. Отчего-то это расстроило, хотя он сам велел ему уходить. Он выглянул в коридор и увидел Тэхёна и Чонгука, идущих вместе; они о чём-то бурно спорили, но при этом улыбались друг другу. Он остался незамеченным и вернулся к тренировке. Ничего не получалось после этого; он пытался поставить пару попсовых песен, но в конечном итоге сдался. У них наверное там весело на баскетболе; он чувствовал себя снова одиноким и потерянным. Думал о том, чтобы спуститься до Майкла, но вдруг понял, что рядом с ним это чувство тоски не проходит; он всё так же чувствовал себя подавленно. Написал матери о том, что может ли он вернуться домой, на что в ответ получил сухое "пару часов". Он вообще не понимал, почему вынужден был уходить — из-за синяка? Бабушка бы вряд ли бы не поверила в историю с мячом; поохала бы, и всё. Было ощущение, что от него что-то скрывают. Он будет тянуть время, но как назло быстро справился с задачами. Душ занял пять минут, ещё столько же — сушка головы, и вот он уже одет. Он знал, что может пойти в спортзал и просто понаблюдать за игрой; по крайней мере, он не будет тупо сидеть в зале один. Но что-то его останавливало. Нет, не боязнь того, что ему придётся признать, что компания Юнги ему приятна, что они действительно могут стать друзьями, а то, что остальные там могут быть не рады появлению чужого. Из его ровесников там были только Юнги и Сон Кан с параллели. Остальные ребята младше. Да ладно, в конце концов, он просто придёт посидеть, чтобы не было скучно. В общем, кое-как он уговорил себя сдвинуться с места. Выдохнул перед спортзалом и открыл дверь, просовывая голову. Юнги не сразу обратил внимание на него. Точнее, его заметил не он. — О, Чимин! — Сон Кан махнул ему рукой с того конца зала, и Юнги повернулся, не веря своим глазам. И все остальные тоже. Наступила тишина. Чёрт, Чимин не думал, что так получится; ему тут же захотелось сбежать. Но Юнги уже шёл к нему, и он вынужден был зайти, чтобы это не было ещё более странно. — Что-то случилось? — Юнги смотрел на Чимина; в его руках был мяч, а лицо серьёзно. — Нет, просто мне пока рано домой, а я уже устал. Думал переждать с вами. Но я наверное пойду, не хочу мешать вам, — он собрался развернуться и убежать с позором, но Юнги схватил его за руку; запястье сжалось. Чимин не торопился вырываться; ему нужно было, чтобы его остановили. — Ты нам не мешаешь. Я сам тебя постоянно звал прийти посмотреть и поболеть за команду, — он подтянул его к себе и закинул руку на плечо. — С нами или посмотришь? — Посмотрю, я действительно устал, — Юнги за лопатки невесомо толкнул его в сторону трибун. И Чимин послушно сел. Юнги вернулся на позицию. Все остальные тоже. Мяч звонко отбился об пол и полетел прямо в центр корзины. — Не знал, что вы с ним друзья, — в голосе Ли Чжуна слышалась ехидство. — Не знал, что моя дружба с кем-то тебя касается? — Юнги сразу пресёк этот разговор; Ли Чжун — последний человек, с которым он будет обсуждать это. — О, нет, я просто удивлён, что ты связываешься с такими, как он, — в его голосе — притворное удивление и отвращение, когда он произносил последние слова. Юнги это задело; кто он такой, чтобы судить и его, и Чимина? — С какими такими, как он? — прошипел Юнги сквозь зубы. — Ну, знаешь, — он всё ещё откровенно издевался над ним. — С педиками, — он говорил громче, но так, чтобы Чимин не услышал, а только дразнил. Проверял реакцию Юнги. И она не заставила себя ждать. Он встал посреди броска, развернулся к нему и подошёл вплотную. — Даже если это так, он в сто раз лучше такого говнюка, как ты. Только посмей ещё что-то про него сказать, — но Чжун, казалось, уже не слушал. — "Даже если"? — он ехидно поднял бровь. — То есть он ещё не предлагал тебе отсосать? Слышал, он в этом деле мастер, — у Юнги "сорвало башню"; внутри гнев закипал, особенно когда тот изображал языком за щекой минет. Он тоже слышал подобные слухи по школе: мол, Чимина не интересуют девочки, потому что он гей. Так проще оправдать задетое самолюбие местных красавиц, а потом все эти слухи обрастали подробностями, но всем быстро наскучило, потому что Чимин из-за того, что ни с кем толком не общался, скорее всего, даже не знал и половины того, что о нём говорят за его спиной. Чонгук тут же подошёл со спины Юнги; ему тоже не нравился Чжун, он никому в команде не нравился, но все терпели его из-за Тэхёна. Чимин наконец-то оторвался от телефона и обратил внимание на то, как Юнги и Чжун стояли в центре зала; напряжение между ними искрами летало в воздухе; их окружила команда, готовая разнять в любой момент. Чимин чуть привстал, чтобы разглядеть и понять, стоит ли вмешиваться, спустился с трибун и подошёл ближе. Чонгук рукой перекрыл ему путь и тихо шепнул. — Не надо. — О, смотри, твоя фанатка за тебя переживает, — он повернулся к Чимину, цепляя его глазами. — Ничего, просто сделаешь ему приятно после тренировки, и он будет как новенький, — Чимин на это никак не отреагировал. А вот Юнги сорвался; цепкие руки Чонгука тут же охватили его, останавливая замах. — Хён, не надо, — чуть тише, чем хотелось бы, произнёс Чимин, но это сработало; Юнги остановился. Опустил руку и с полным сожалением в глазах смотрел на Чимина; он так часто его звал, а в день, когда он наконец-то пришёл, происходит это. — "Хён, не надо", — передразнил его Чжун. — Можешь звать его "папочка", не стесняйся, тут все твои. — Заткнись, Чжун! — уже вмешался Тэхён; он любил своего брата, но всему есть предел. — Прости за это… — Юнги вырвался из оков Чонгука; он видел, что Чимин расстроен, и вместо того чтобы дальше уделять внимание заносчивому Чжуну, нужно позаботиться о Чимине. — Всё в порядке, не он первый, не он последний, — он тяжело вздохнул. — Главное, чтобы я в твоём списке первых-последних не оказался, — опять вмешался Чжун. Чимин рассмеялся. — Предпочитаю более мужественных парней, а не визгливых сосунков. Так что в этот список ты не попадёшь, даже если будешь последним мужчиной на земле. Сначала заведи собственные яйца, Чжун, прежде чем напрашиваться на чужие, — Чонгук свистнул; Сон Кан и Тэхён пустили смешки за этой напускной уверенностью; только Юнги заметил, как влажно блестели глаза Чимина. Он был расстроен; любой бы расстроился. Чжун поднял бровь; он был удивлён таким ответом. Он знал, что у него в руках есть козырь, но предпочёл оставить его пока что при себе. Судя по всему, Юнги не в курсе, иначе разговор был бы другим, но почва уже прощупана, и состав известен. Юнги выбрался из кольца людей и подошёл к Чимину, взял за руку и отвёл в сторону. Чимин послушно шёл. — Прости ещё раз; это между нами напряжение, и он срывается и провоцирует меня. Ты тут ни при чём, — он положил руку ему на плечо, чуть сжимая. — Я тут как раз таки при чём. Негоже тебе дружить с педиками? Так он меня назвал? Испортишь себе репутацию, — Чимин действительно был расстроен; он не ошибся. — Не говори глупостей, — Юнги улыбнулся и хотел подтянуть к себе Чимина, чтобы обнять, показать ему, что его в обиду не дадут, что рядом с ним ему безопасно, но Чимин упёрся. — А если это правда, и я действительно по мальчикам? — Чимин задал вопрос из любопытства. — Ну тогда, если ты свободен вечером, может, сходим на свидание, — Юнги улыбался, и Чимин понял, что он несерьёзен. Но и против ничего не имел. Оставалось надеяться, что он искренен. — К сожалению, мой парень будет против, — Юнги наконец притянул его к себе, трепля по волосам, пока команда изредка подглядывала за ними. Чимину было смешно от комичности этой ситуации. Ложь воспринимали как правду, а правду — как ложь только потому, что люди хотят слышать то, что им выгодно. Чимин сказал правду. Поверил в неё Юнги или нет — покажет время. Но произносить её, зная, что не воспримут всерьёз, было легко. О том же думал Юнги. — Ну всё, хватит ворковать, голубки, — уже окликнул их Тэхён, и в отличие от Чжуна, в его словах не было подтекста; это не более чем безобидная шутка над сложившейся ситуацией. Юнги отпустил Чимина. — Останешься? Обещаю, такого больше не повторится, — Чимин кивнул и вернулся на трибуну. Заметил, как Чонгук что-то шепчет Тэхёну, и тот кивает. — Интересно, они вообще не замечают, что они те самые? — Чонгук говорил серьёзно. — Парочки из фанфиков? — Тэхён посмотрел на Чонгука и понял, что они думают об одном и том же. — Ага. Ни разу не видел Юнги-хёна таким взбешённым, — Чонгук говорил Тэхёну прямо в ухо, и тот съёжился. — Ну, когда они поймут… надеюсь, не будет поздно. А пока сделаем ставки? По семестрам? — Чонгук кивнул. — Ставлю на первый, — тут же бросил Чонгук. — Ты думаешь, до них так скоро дойдёт? Ставлю на третий. Чимин смотрел, как эти двое ударяют по рукам, словно договариваются о чём-то, и улыбаются. Казалось, они близки даже больше, чем все остальные друг с другом. Он расслабился, когда Юнги дал мячик в руки Чжуну и сказал, что тот до конца тренировки должен забросить сто раз, и если хоть раз промахнется мимо кольца, то отсчёт начинается заново, и уборка зала сегодня на нём. Внутри него что-то торжествовало. За него заступились и наказали. Это было приятно. Через двадцать минут, когда Чимин спокойно наблюдал за игрой и изредка поглядывал на Чжуна, который начинал отсчёт уже третий раз, на телефон пришло сообщение. М: «Я же просил не уходить, не дождавшись меня». Чимин: «Я не ушёл, я в спортзале». М: «Вернись в танцевальный класс». Чимин почувствовал, что Майкл недоволен. Он оставил вещи, чтобы у него был повод вернуться. Юнги проводил его взглядом, чуть сощурив глаза. Так оно и оказалось: Майкл стоял перед дверью в класс, сложив руки на груди; его лицо было серьёзным и даже гневным. Когда Чимин подошёл, Майкл тяжело дышал; он взял его за запястье и затащил в класс, прижимая его к стене. — Нравится меня провоцировать? Что ты там делал? — он смотрел на Чимина; его рука держала его за талию, а вторая перекрывала, нависая над ним, путь. — Смотрел, ждал, — без интереса сообщил Чимин; честно говоря, ему на сегодня скандалов хватило. — Зачем? Нравится проводить время с Юнги? — охват на талии сжался. — Нравится. Он мой друг, так что обычно время в компании друзей приятно. А вот в твоей компании мне последнее время не очень-то нравится находиться, — он убрал руку со своей талии, по крайней мере пытался, и злился. — Юнги хотя бы не делает мне больно несколько раз за день, — слова ядом выплеснулись; но Чимин знал: если продолжать позволять обращаться с собой так, это не закончится никогда. Майкл отпустил сам, смотрел, сдвинув брови, словно обдумывал. Он действительно слишком груб с Чимином? Или что-то в его плане шло не по плану? Или кто-то? У Чимина должен быть только Майкл, иначе… иначе будет происходить такое. Нужно действовать. — Извини? Не нравится моя компания? Может, и я тебе не нравлюсь? Так ты скажи, зачем ты мучаешь себя? — он наклонился, поцеловал шею. — Мне казалось, что когда ты так сладко стонешь… — рука, держащая за талию, снова опустилась на член Чимина и сжала его через ткань. — …Тебе всё нравится, — дыхание Чимина сбилось, но он всё же убрал руку с себя. — Давай поговорим завтра, — Чимин отрезал. Майкл понял, что сейчас должен поддаться, чтобы Чимин думал, что он тоже что-то решает в этой связи. — Ты пригласил меня на свидание, я приду. А сейчас я должен вернуться, потому что мои вещи остались в зале. Я действительно не хочу ругаться, — Майкл кивнул, сделал вид, что хочет поцеловать, но сдержался. Чимин сам потянулся и оставил поцелуй на его губах. Сегодня много чего произошло; им нужно остыть и подумать. А Чимина, судя по всему, ещё дома ждали новости. Когда он вернулся в зал, ему показалось, что никто не заметил его отсутствия, но взгляд Юнги говорил об обратном. Чимин же делал вид, что ничего особенного он не делал, и скучающе смотрел в телефон, поглядывая на игру. Юнги действительно хорошо играл, но в отличие от остальных ему не хватало роста; но даже так он справлялся со своей задачей, перехватывая мяч и забрасывая почти не глядя в кольцо. Оставалось молча наблюдать и восхищаться. Когда тренировка закончилась, Чимин почти задремал. Юнги стоял рядом с ним, тормоша его по плечу. — Мы закончили, идём в кафе, ты с нами? — Чимин растерянно взял телефон, увидел пропущенные от мамы, и не один. — Нет, мне уже надо домой, — он накинул куртку и вышел со всеми остальными, и только уже на улице понял: с ними нет Чжуна, кажется, он ушёл раньше всех. Чимин всё равно чувствовал себя немного виноватым из-за того, что стал причиной ссоры между ребятами, несмотря на то что Юнги убеждал его в обратном. Они попрощались и разошлись. Чимину казалось, что Юнги хотел ему что-то сказать, но не стал. На улице ещё было светло, но буквально через пару минут, когда они разошлись, на телефон пришло сообщение. *Юнги: «Как доберешься, скинь фото лица, чтобы я хоть раз не спрашивал, что с ним опять случилось? Ну или опять спросил?»* Чимин рассмеялся. Вставил наушники и включил музыку; путь до дома казался лёгким. Он ощущал себя непривычно счастливо. Он пытался распробовать это чувство и понять, что его вызвало. Но не получалось. Мама сидела за столом; она была красиво накрашена, уложена; ей всегда шло каре, но сейчас, когда она добавила объема волосам, она выглядела невероятно. Любой бы мужчина лежал бы у её ног, а она жила с гулящим мудаком, который думал, что его член — общественное место, и присесть на него может любая. Она была расслаблена и улыбалась, разговаривая с Сымином. — Ты пришёл? — на её щеках был румянец; она снова пила — это расстраивало. Но не так сильно, потому что она выглядела счастливой. — Угу, — он подошёл, поцеловал её в щёку. — Ты очень красивая, — и сел рядом. — Спасибо, родной. Ты голодный? — Сымин смотрел на них с удивлением; казалось, что такая гармония давно уже не могла между ними существовать. Чимин положил голову на плечо мамы, и она умеренно гладила его по коленке. — Чуть позже покушаю. Расскажите, зачем вы выгнали меня из дома? — Мама продолжала поглаживания, но чуть остановилась на секунду; она знала, что Чимин далеко не глупый мальчик, и одним синяком его не убедить. Она тяжело вздохнула. — Аджума дала разрешение на развод. Она приезжала по моей просьбе, нам нужно было поговорить. Я хотела рассказать всё, но при этом попросить её сохранить стабильность для вас, — она повернулась, поцеловала Чимина в лоб, и тот закрыл глаза, опустил голову ей на колени; хотелось, как в детстве, чтобы она перебирала его волосы; он так скучал по ней, по ней нормальной. — Нам нужно было поговорить спокойно, а ты… — Я бы не смог, я понимаю, — мама вплела пальцы в его пряди; они бесшумно поднимались и падали. Так падает снег, так разбиваются сердца; её наверное тоже раскололось беззвучно. — Да, ты злишься, когда речь заходит о вашем отце, и она бы не позволила тебе этого. А так нам удалось заключить неплохую сделку. Развод начнётся, как только ты закончишь школу, а отец пока поживёт у неё, — Чимин поднял взгляд: ещё год. Но по крайней мере без его присутствия тут. — Так и что ты выторговала для любимых внуков? — смеясь, спросил Чимин. — Оплату вашей учёбы, эту квартиру и небольшую квартиру для тебя, когда ты поступишь. Это однокомнатная, которую она когда-то купила, чтобы сдавать; как только ты закончишь школу, сможешь в неё переехать, — Чимин удивился. — Если, конечно, захочешь; я тебя отсюда не гоню, ты же знаешь. А содержать я вас сама буду. Думаю, это отличное условие. — Как она отреагировала, когда ты ей рассказала? — Чимину было любопытно; он всё-таки её любимый единственный сын. — О, — вступил Сымин, — она была в ярости. Она так кричала и проклинала его: "Я его не таким растила! Это всё его отец проклятый, ублюдок, чтобы ему в могиле там все кости отлежались! Избалованный засранец! Детей не воспитывает, жену не обхаживает! Я ему устрою, я его как в детстве выпорю!" — он изображал бабушку достаточно правдоподобно, чтобы это вызвало смех. Чимин чувствовал, как растворяется в нём; так хорошо было в этот момент, в эту секунду; они снова чувствовали себя семьёй. Значит, отец уйдёт. Это звучало так, словно они все разом скидывают балласт, чтобы отправиться в путешествие в жизнь, полную счастья. В воды, ранее не известные им или забытые? Пока непонятно, но от того, что всё вокруг сдвигалось с паузы, от того, что весь мир начинал приобретать цвета и благоухать словно по ранней весне, от этого и кошки на душе скрести переставали, тихонько садились и вылизывали свою шёрстку. Чимина такое устраивало, но он был уверен, что эта свинья просто так не сдастся, и скандала не избежать. На телефон пришло сообщение. Юнги: «?» Чимину это показалось забавным; он сделал на коленях матери быстрое селфи и написал: «Вот видишь, в порядке твоё лицо» В ответ пришло: «Вообще-то оно твоё». И Чимин снова улыбнулся. Затишье перед бурей наверное и выглядит именно так — словно вокруг зацвёл персик. Но Чимин для себя решил насладиться этим моментом по полной; счастье слишком быстротечно, чтобы держать его сквозь пальцы.

*****

Юнги замер посреди улицы. Он уже подходил к дому, когда вспомнил, что просил Чимина прислать фото. Сам не знал зачем, отправил просто вопросительный знак; думал завязать диалог таким способом. С Чимином на удивление всегда было легко общаться и приятно. Он уже убирал телефон в карман, потому что думал, что тот его проигнорирует, как пришло ответное сообщение. Чимин лежал на чём-то похожем на платье; его волосы были растрёпаны, щёки румяные, и он улыбался еле заметно. Это было так красиво; Чимин такой красивый. Юнги замер, рассматривая кадр; он абсолютно точно не знал, зачем это делает. Это было глупо. Он просил фотографию, но не думал, что Чимин реально её отправит; он совершенно не думал о том, что при виде такого Чимина у него сердце сожмётся, захочется распечатать её, приклеить на лоб, расклеить по всему городу и смотреть каждую секунду. Не похожее ни на что чувство; он даже пугался его, но это быстро отпустило. У Чимина, оказывается, есть веснушки; в контрастном свете их видно. У него мягкие черты лица, есть небольшой шрам, и он выглядел счастливым; хотелось видеть его таким постоянно. Так ведь думают друзья? Он прочитал подпись к фото: «твоё». Ему нравилось, как это звучало: «твоё… твоё… твоё…» Моё, — подумал Юнги просто ради спортивного интереса и тут же отпустил эту мысль, хотя она отголоском прорывалась в сознание; он игнорировал это чувство жжения в груди и отправил в ответ совсем другое. Домой он заходил с глупой улыбкой на лице. Мама уже проснулась и теперь хозяйничала на кухне. На которой слышался ещё один голос. Юнги узнал его из миллиона других голосов — это был Хосок. Какого хрена он делает в его доме? Он быстро скинул обувь и куртку, даже не удосужившись повесить её нормально; услышал, как она сорвалась шуршанием с крючка. Так же упало сердце в желудок, когда Юнги понял — он не ошибся, это Хосок. Это действительно был он. Сидел на его кухне, как ещё пару лет назад, пил чай и болтал с его матерью, словно они старые друзья. — Родной, ты уже вернулся? К нам в гости зашёл Хосок. Я велела ему остаться и подождать тебя, — она улыбалась, и Юнги вынужден был притворяться. Поэтому он улыбнулся маме, поцеловал её в щёку и вернул сверлящий взгляд к нему. Хотелось заехать по этой довольной улыбчивой роже. Как он посмел? Как, чёрт возьми, у него хватило наглости прийти к нему? После всего того, что он наговорил и сделал, после всего того, что между ними случилось? Сердце не билось; у него даже слегка кружилась голова. — Привет, Юнги, — холод от него исходил пронзительный. Или это тянуло по ногам, потому что Юнги плохо закрыл дверь? Кажется, всё-таки второе, потому что мама что-то говорила про невнимательность Юнги и ушла с кухни; он слышал её словно через толщу воды. И ему было страшно. Хосок почти не изменился, но теперь он выглядел действительно как мужчина: подростковые черты лица сменились чёткими, очерченными, и у него… усы? При взгляде на них хотелось рассмеяться. Но он бы соврал, если бы сказал, что те ему не шли. Но чёрт побери, у него усы! — Новый тренд? — Юнги ткнул пальцем на лицо. — Ты всегда был модником. Пришёл показать их? Показал — а теперь убирайся. И не смей больше появляться в моем доме, — он говорил тихо, чтобы мама не услышала, но в его голосе была угроза. — Спокойно. Я не ругаться пришёл, а поговорить, Юнги. Я хотел написать и звонил, но очевидно, ты либо сменил номер, либо занёс меня в чёрный список. Спрашивать у ребят я не хотел; они бы полезли с советами. А поговорить нам надо, и уже давно; скоро как два года будет, — он казался спокойным, но Юнги чувствовал его нервозность, его неуверенность в сказанном. Но его будто бы можно было понять. Юнги в тот день потерял друга, а Хосок — брата. — Мне жаль, что я вот так вломился к тебе; я не хотел. Мама не стала возвращаться на кухню; понимала. Она всё понимала. Чёрт, это тоже злило — то, насколько проницательна она была. — Нам есть о чём говорить? — Юнги не мог успокоиться; он завёлся, и ему хотелось высказать всё, как в тех фантазиях, выйти победителем, но казалось, он проиграл, когда вот так отреагировал. — Прости, — это всё, что он произнёс. Он смотрел в глаза Юнги, и он ему не верил. — За что? — с напором Юнги решил додавить его. — За то, что обвинял тебя в его смерти. Мне правда жаль. Я знаю, что если бы ты знал, как сильно он любил тебя, если бы ты знал, что его сердце открыто и пылает тобой, ты бы никогда так с ним не поступил, ты бы никогда не отверг его, — но Юнги отверг. В этом вся и проблема. Проблема не в том, что Хосок обвинял его в смерти Чон Иля — вот он, жгут снят, рана снова кровоточит. Проблема в том, что Юнги только притворялся, что не винит себя; он винил каждый божий день, который он жил, а Чон Иль больше не было. Хосок видел это на лице Юнги, и он выглядел удивлённым. Он не пришёл просить прощения; он пришёл напомнить, кто такой Юнги. А Юнги — убийца. Он чёртов преступник. И что на кладбище ему также не стоит появляться; Намджун ошибался. Именно так ощущался этот разговор — ошибкой, словно кто-то разворошил улей, и он жужжал в груди Юнги и жалил. Юнги избегал его не потому, что Хосок не извинялся, а потому что боялся, что он извинится. Ведь тогда для него откроется вся правда. — Убирайся, — Юнги зашипел; он сейчас еле сдерживал слёзы и злость. Хотелось бить посуду, рыдать и снова бить. — Юнги… — Хосок смотрел на него долго и внимательно. — Ты правда ни в чём не виноват. Тебе не нужно моё прощение, тебе не нужны мои извинения; тебе нужно своё прощение. Я хочу, чтобы ты понял: ты не виноват. Но если тебе поможет… я всё ещё люблю тебя, друг. Действительно люблю. И мне жаль, что я тогда причинил тебе боль; тебе тоже было нелегко. Юнги сорвался; он плакал. Крупные капли стекались на подбородок; он дрожал и трясся; весь мир казался поплыл под ногами. Хосок хлопнул его по плечу и задержался, сжимая его всего секунду. — Приходи на кладбище; мы соберёмся всей компанией снова. Мы скучаем по тебе. Все. Юнги злился сейчас на него пуще прежнего. Проще жить, когда он думал, что все его ненавидят. Его мир был понятным: они — его, он — их. Но когда объект ненависти исчезает, а она всё ещё в тебе, горит, пылает, разрастается — ненавидеть начинаешь себя. Он слышал шаги, удаляющиеся; слышал, как хлопает входная дверь; как Хосок прощался с мамой; как её руки обняли его и притянули к себе. Она всегда была слишком проницательна. — Иногда полезно поплакать, — шептала она и целовала его в висок. — Родной, всё это прошлое, а прошлое мы должны научиться отпускать. Это не значит, что ты должен забыть старого друга или смерть его брата; это лишь значит, что ты не должен тащить её через всю свою жизнь, малыш. Сходи на кладбище, попрощайся с ним. Увидь старых друзей, возьми с собой новых, — она ласково гладила его по спине, и Юнги затихал в её объятиях; она единственная, кто принимал его любым всегда: плачущим посреди кухни, бегающим по ночам, смеющимся или разбитым. Она всегда будет его любить. — Спасибо, — прошептал Юнги, обнимая её, прижимаясь как можно крепче. — Не за что, родной. Для этого и нужны родители, — её руки скользили по спине, успокаивая, снимая боль, словно она забирала её себе. Наверное, ей тоже больно было смотреть на такого Юнги. Он шмыгнул носом и представил, как Чимин ехидно бы спрашивал сейчас: «А что с твоим лицом?» — просто чтобы позлить и возможно рассмешить его. Ну вот он опять думает о Чимине. Ну и чёрт с ним; если в мыслях о нём тепло, то почему ему не согреться.