Лепестки

Вода. Первой мыслью Сынмина была вода. Ему казалось, что он погрузился на десятки метров где-то далеко в океане и застыл на месте. Он не тонул — просто завис в воде с ощущением, будто его укутали в большое и безумно теплое одеяло. Потом появились голоса. Знакомые и незнакомые. Они сменяли друг друга, едва пробиваясь сквозь водную толщу и долетая до Сынмина невнятными обрывками фраз. Он не разбирал слов, но чувствовал их оттенки: сначала отчетливо проглядывались беспокойство и беспомощность, потом их сменила приземленная, спокойная печаль, присущая людям, долго ждущим чего-то. Сынмин не знал, чего обладатели этих голосов ждут. Понимал только, что ему хорошо в этой пустоте. Тепло, уютно, спокойно. Впервые за очень долгое время Сынмин не чувствовал вины за собственное существование, не чувствовал боли в легких и горле. Было хо-ро-шо. Но голоса почему-то не исчезали, как бы Сынмин ни пытался их игнорировать. Один упрямый голос без устали продолжал говорить. Он звучал откуда-то издалека, тихий и размеренный, с едва слышной мольбой. Будто звал Сынмина куда-то. Куда-то наверх, к выходу из этого водного кокона. И Сынмин невольно потянулся к нему. Сначала, конечно, пытался абстрагироваться и сосредоточиться на ощущении умиротворенности. Потом незаметно для себя стал чувствовать какую-то тоску, когда не слышал этот голос. И в какой-то момент поймал себя на том, что пытается подобраться ближе, надеется расслышать его четче, уловить каждую микроэмоцию и просто хочет быть рядом. Он стал медленно пробираться наверх, следуя за звуками, преодолевал сантиметр за сантиметром, пусть каждое движение и отнимало неимоверное количество сил. Сынмин чувствовал, что ему нужно туда, что его там ждут, и поэтому продолжал двигаться. Вскоре показался свет. Сначала какой-то жухло-желтый, едва пробивающийся сквозь мутную воду. С каждым движением в направлении этого голоса свет становился все ярче и чище, пока не ослепил глаза белоснежностью. Сынмин зажмурился, едва вынося болезненную яркость, и приоткрыл глаза, оказываясь в незнакомом помещении. Но рассмотреть что-то, кроме белого потолка, не дала боль, вернувшаяся так резко, что Сынмин почти захотел вернуться обратно в свой уютный водный кокон. Горло болело так сильно, будто его исполосовали острыми когтями, не оставив даже крошечного живого места. Болело и в груди. Слабо, едва ощутимо, но все еще слишком некомфортно. Но с болью можно было мириться. Со всем можно было мириться, пока Сынмин чувствовал, что все еще жив. Глаза наконец привыкли к яркому свету и забегали по небольшой комнате, пытаясь узнать белые стены, белый потолок и белые жалюзи на окнах. Взгляд опустился к собственным рукам, таким же белым, как и все вокруг, и заметил тонкую трубочку, отходящую от изгиба локтя. Больничная палата, подумал Сынмин и вдруг зацепился глазами за единственное цветное пятно во всей этой ослептительной белизне. Минхо. Он, сжавшись в крошечный комочек, тихо посапывал на стуле в дальнем углу палаты. Сердце вдруг больно кольнула вина. Минхо похудел: запястья и лодыжки, выглядывающие из-под одежды, стали еще тоньше, чем были. Его лицо выглядело почти таким же бледным, как руки Сынмина, отчего сильнее выделялись синяки под глазами. Наверное, он почти не спал и не ел. Наверное, даже ни разу не ушел домой. Будить его совсем не хотелось. Но во рту было сухо, как в пустыне, и пить хотелось так нестерпимо, что у Сынмина не осталось иного выбора. Он открыл рот, чтобы позвать Минхо, но вместо слов из его горла вырвался набор нечленораздельных хрипов. Однако даже их хватило, чтобы Минхо резко встрепенулся и неверяще посмотрел на Сынмина. — Воробейчик, — выдохнул он с таким облегчением, что сердце невольно сжалось. — Господи, ты пришел в себя, — все еще с легким недоверием прошептал он, тут же подрываясь со своего стула. Сынмин в ответ всхлипнул и протянул руки к Минхо, чувствуя жизненную необходимость в его тепле. Минхо улыбнулся в ответ и осторожно скользнул между рук Сынмина, аккуратно прижимаясь к его груди. — Ты в порядке, Сынмин-и, — прошептал он, заверяя то ли себя, то ли Сынмина. — Правда, в порядке. Сынмин тихо всхлипывал ему в плечо, не в силах выдавить и слова, и прижимал Минхо к себе изо всех сил. — П-пить, — выдавил Сынмин, преодолевая боль в горле. Минхо тут же отстранился, взял с прикроватной тумбочки термос и, налив в кружку немного воды, поднес ее к губам Сынмина. — Стебли цветов немного повредили голосовые связки, когда выходили из легких, — объяснил Минхо, пока Сынмин пил крошечными глоточками. — Поэтому тебе лучше не говорить много в ближайшие дни. Сынмин отстранился, не выпив и половины, и облегченно выдохнул, почувствовав, что боль в горле немного притупилась. — Как я?.. — спросил он шепотом, потому что только так мог говорить без сильной боли в горле. — Выжил? — закончил за него вопрос Минхо и, получив в ответ кивок, погладил Сынмина по голове. — Ты поверил, что я люблю тебя, — тепло улыбнулся он. — И упал в обморок из-за цветов, которые разом решили выйти из твоего организма. Ты не умирал, хотя и успел прилично напугать меня. Просто выкашливал остатки цветов. Доктор Чхве говорит, что это едва ли не единственный случай выздоровления на такой стадии. Губы Минхо мелко задрожали, глаза в считанные мгновения заполнились слезами. — Я так испугался, Сынмин-и, — прохрипел он, почему-то продолжая улыбаться. — Ты упал на пол, выкашливая эти цветы, и продолжал говорить, что мерзнешь. А потом потерял сознание и побледнел в считанные секунды. Я подумал, что ты умер. Но ты продолжал дышать. Слабо, но продолжал. И я подумал, что не все потеряно. Вызвал скорую, и тебя отвезли сюда. Минхо всхлипнул и стер первую слезу, скатившуюся по щеке. — Пока тебя обследовали, я успел позвонить Чанбину. Он приехал, и мы вместе не находили себе места, пока тебя возили по врачам. Потом пришел доктор Чхве и сказал, что ты чудесным образом выжил. Что ханахаки излечилось и новые цветы больше не растут. Осталось только несколько старых бутонов и лепестки. Я думал, что умру на месте от облегчения. Сынмин тихо всхлипнул и протянул руку к щеке Минхо, чтобы стереть слезы с его кожи. — Не плачь, хён-и, — едва слышно выдохнул Сынмин. — Я жив. — Ты жив, — эхом отозвался Минхо, продолжая плакать. — Я так боюсь проснуться сейчас. — Не бойся, — одними губами прошептал Сынмин, невесомо гладя его по волосам. — Это не сон. — Спасибо, что поверил в мою любовь, Сынмин-и, — всхлипнул Минхо, прижавшись лицом к его груди. — Спасибо, что выжил. Сынмин улыбнулся и прикрыл глаза, продолжая гладить Минхо по голове. Он правда жив и лежит на больничной койке, а не в холодной могиле. Рядом с ним вполне живой Минхо, а не мертвая мама. Ханахаки больше нет. Как нет и всепоглощающей вины за то, что Сынмин все еще жив и не дает Минхо быть счастливым. И сейчас, лежа в белоснежной палате и чувствуя легкую тяжесть чужой головы на своей груди, Сынмин улыбался, понимая, что любовь все же не так плоха. По крайней мере до тех пор, пока эта любовь принимает форму Минхо.

~-•*•-~

— Сынмин-и! — оглушительно громко воскликнул Чанбин, ворвавшись в палату следующим утром. — Ты в порядке! Сынмин едва успел улыбнуться ему, как Чанбин с разбега влетел в него, выбивая воздух из груди, и обнял до хруста в ребрах. — Больше не выкидывай такие фокусы, ладно? — пробубнил Чанбин ему в плечо. — Я с тобой едва не поседел. Извини, но я не готов в свои двадцать один щеголять с седыми волосами. — Прости, — прошептал Сынмин, виновато закусив губу. — Прекрати, — сердито хмурясь, шлепнул его по руке Чанбин. — Еще раз извинишься, и я обижусь. Понял? Сынмин вопросительно нахмурился, не понимая такой реакции. — Извиняться должен Бог или кто-то другой из небесной канцелярии за то, что делали с тобой, — вздохнул Чанбин, качая головой. — Ты не виноват, поэтому не тебе извиняться. — Но… — Не забивай себе голову ерундой, — прервав Сынмина на полуслове, сказал Чанбин. — Лучше сосредоточься на выздоровлении и поскорее возвращайся домой. Голди скучает по тебе. — Постараюсь, — улыбнулся Сынмин, и прижался ближе к Чанбину. — Спасибо, что был рядом. Я рад, что у меня есть такой друг. — Все для тебя, Сынмин-и, — улыбнулся в ответ Чанбин. — Ты наша драгоценность, знаешь же, да? Поэтому не думай, что так легко избавишься от нас с Минхо-хёном. Мы прилипчивые. — Знаю, — хмыкнул Сынмин. — Спасибо. Чанбин шутливо отмахнулся от его благодарности, говоря, что в этом нет ничего такого. Но Сынмин знал, что именно благодаря прилипчивости своих друзей он все еще жив. Что, если бы не болтливость Чанбина и не упрямство Минхо, он не прожил бы и пары недель.

~-•*•-~

Из больницы его выписали уже через несколько дней. И хотя долгие разговоры причиняли дискомфорт, ему уже не терпелось выйти из опостылевших стен палаты и прогуляться по улице. Хотелось к морю. Встретить еще парочку рассветов на побережье, желательно с Минхо рядом. Хотелось наконец подарить себе парочку счатсливых воспоминаний, связанных с морем. Хотелось домой к Голди. Переступить порог и быть снесенным с ног любимым гиперактивным питомцем. Хотелось пройтись знакомым маршрутом и побегать с Голди по парку. И хотелось к Минхо. Прижаться к нему всем телом, сплестись руками и ногами и не отпускать. Хотелось греться в тепле его тела, тонуть в аромате его парфюма и раствориться в любви. — Если бы ты знал, что у тебя впереди вся жизнь, что бы ты сделал? — мягко улыбаясь, спросил Минхо, когда они вышли из больницы. — Не знаю, — беззаботно пожал плечами Сынмин. — Мне столько всего хочется сделать, что ничего на ум не приходит. Но я точно знаю, что во всех моих хотелках задействован ты. — Как сладко, — протянул Минхо, пытаясь звучать издевательски, но все испортила его счастливая улыбка. — А ты, хён-и? — Я? — уточнил Минхо и, хитро прищурившись, протянул: — Даже не знаю… Наверное, слетал бы на выходных в Японию со своим парнем, — Минхо жестом фокусника достал из кармана знакомый белый конверт. — А то кто-то оставил мне прощальный подарок в виде двух билетов в Токио. — С парнем? — переспросил Сынмин, смущенно краснея. — Не понимаю, о ком ты. — Ну как же, — хмыкнул Минхо. — Я не познакомил тебя со своим парнем? Большое упущение. Сейчас покажу его. Минхо весело покачал головой и потянулся за телефоном. Потыкав пальцем по экрану, протянул его Сынмину и хитро улыбнулся. Сынмин, едва сдерживая ответную улыбку, поднес телефон ближе к глазам и удивленно ойкнул, увидев собственное лицо. — Он самый милый и замечательный парень на планете, — с плохо скрываемой гордостью заявил Минхо. — И до жути похож на воробушка. Такой же крошечный и вечно нахохлившийся. — Хён-и, — протянул Сынмин, отчего-то чувствуя, что вот-вот расплачется. — Я тебя очень-очень люблю. — И я люблю тебя, воробейчик, — улыбнулся Минхо, крепко обнимая Сынмина. — Спасибо, что остался со мной. — Куда бы я делся? — усмехнулся в ответ Сынмин. — Ты такой прилипчивый. — А ты ворчливый, — рассмеялся Минхо. — И до жути вредный. За это я тебя и люблю. — За трудный характер? — За то, какой ты есть. — Ты такой сладкий, хён-и, — сморщился Сынмин и тут же захихикал. — Не знал, что ты так умеешь. — Я вообще много чего умею, — многозначительно поиграл бровями Минхо. — Например? — Например, делаю самый вкусный травяной чай. — И все? — разочарованно надув губы, вздохнул Сынмин, выпутываясь из кольца рук. — Еще умею ладить с воробейчиками. — Верни мне моего Минхо-хёна, — нахмурился Сынмин, с трудом сдерживая улыбку. — Слишком много милых слов на квадратный сантиметр. — Ты сам подписался на это, — пожал плечами Минхо. — Можно отписаться? — Нет, конечно, — фыркнул Минхо. — Ты застрял со мной на ближайшие три вечности. Сынмин в ответ только улыбнулся. Три вечности. Именно столько времени ему нужно, чтобы минимально удовлетворить свою потребность в Минхо.

~-•*•-~

Жизнь быстро вернулась в привычное русло. Учеба в университете и работа в кофейне быстро закрутили Сынмина в бесконечном потоке дел. Все стало нормальным настолько быстро, что события последнего месяца казались страшным сном. Сынмин был счастлив. И немного благодарен ханахаки за то, что болезнь научила его жить и радоваться каждому мгновению, проведенному в этом мире. Он наконец перестал оглядываться назад, думать о том, что ему незачем отравлять мир своим существованием. И Сынмин научился любить. — Чего ты такой довольный? — поинтересовался Минхо, передавая ему чек с заказом. — Думаю, как я счастлив, — улыбнулся ему Сынмин. — Счастлив батрачить за крошечную зарплату? — Знаешь, да. Я правда счастлив работать здесь. И учиться. И, в целом, счастлив жить. — Я так рад слышать это, — сказал Минхо, улыбаясь уголками губ. — Правда. Рад, что ты наконец полюбил жизнь даже со всеми ее недостатками. — Я полюбил тебя, — усмехнулся Сынмин. — Остальное — следствие моей любви к тебе. — Тогда я счастлив, что стал твоей причиной жить, — пробормотал Минхо, оставляя быстрый поцелуй на макушке Сынмина, и шлепнул его по заднице. — А теперь работай, Ким Сынмин. Иначе Голди останется без еды. — Обезьянка поделится с ним. — Обезьянка не настолько любит Голди, чтобы делиться едой. — Зато ты достаточно его любишь, чтобы купить ему корм. — Подловил, — усмехнулся Минхо. — Голди повезло, что его большим круглым глазкам невозможно отказать. Сынмин хмыкнул и вернулся к работе, отточенными движениями готовя напитки. Минхо исчез в подсобке и вернулся с кружкой теплого чая, которая тут же оказалась рядом с Сынмином. Минхо молча скользнул обратно к кассе, тихо хмыкнув в ответ на благодарность Сынмина. Обслужив клиентов, он повернулся к Сынмину и поинтересовался: — Почему именно билеты в Японию? — Ты любишь Японию, — пожал плечами Сынмин, сосредоточенно выводя сердечки на кофе. — А из-за Бонхвана так и не смог нормально провести там время. Вот я и решил, что пусть моим прощальным подарком будет поездка в Токио. — Ким Сынмин, ты такой… — Минхо, не сумев подобрать подходящее слово, замолчал на полуслове, и просто шагнул к Сынмину, оставляя поцелуй на его щеке. — Все для тебя, хён-и, — улыбнулся Сынмин. — Спасибо за то, что ты есть, — искренне сказал Минхо и отвернулся, вдруг смутившись собственной искренности. Сынмин в ответ только шире улыбнулся. — Хён-и, — вдруг позвал он. — Что бы ты сделал, если бы знал, что у тебя еще три вечности бок о бок со мной? — Любил бы тебя, — ни секунды не раздумывая ответил Минхо. — Везде, всегда и всего. В груди что-то сжалось от резкого прилива счастья. Стало так хорошо, что даже мир вдруг заиграл новыми яркими красками.

~-•*•-~

Сынмин все так же верил во многое. В дружбу, в совпадения, даже в Бога верил, если другого не оставалось. Но больше всего он верил в свою любовь к Минхо длиной в три вечности и, если повезет, даже больше.