Лепестки

Сынмин не видел Минхо весь следующий день. В основном потому что изо всех сил старался избегать его: прогулял пары, заперевшись в квартире Чанбина, чтобы Минхо точно не добрался до него, отпросился со смены в кофейне, сославшись на плохое самочувствие, и выключил телефон. Даже ответственность за Голди скинул на Чанбина. Он забился в угол за диваном в гостиной и сжался в комочек, желая умереть. Впервые за все время Сынмин искренне надеялся уйти поскорее, чтобы больше не мозолить всем глаза. — Поешь, Сынмин-и, — умолял его Чанбин, маяча перед ним с тарелкой чего-то жидкого. — Нельзя же все время голодать. Сынмин не отвечал — горло сдавило, будто кто-то уже затянул петлю вокруг шеи. Вместо слов наружу пытались пробиться цветы. Он чувствовал, как бутоны щекочут горло, пытаясь выбраться из плена легких. — Сынмин-и, — беспомощно вздохнул Чанбин. Ему было страшно. Страшно видеть Сынмина таким. Сломленным и отпустевшим. — Может, ты все не так понял. Вам стоит поговорить. Я знаю Минхо-хёна и видел, как он на тебя смотрит. Глаза наполнились слезами от одного упоминания Минхо. Сынмин больно закусил губу, снова растревожив едва затянувшуюся ранку, и зажмурился, пытаясь прогнать настырные слезы. Во рту появился металлический привкус крови. — Тебе к врачу сегодня, помнишь? — напомнил Чанбин через время, так и не дождавшись ответа. Сынмин едва заметно кивнул, пустым взглядом сверля пушистый ковер. Внутри было ровным счетом ни-че-го. Не осталось ни сожалений, ни счастья. Пустота заполнила грудь, оставив немного места боли. Интересно, мама так же себя чувствовала, когда умирала? — Сынмин-и, пожалуйста, — взмолился Чанбин, опустившись на колени перед Сынмином, и попытался заглянуть ему в глаза, надеясь увидеть в них хоть что-то, кроме пустоты. — Скажи хоть слово. Не молчи. Ты не один, знаешь же? Не один. Ты нужен нам, Сынмин-и. Мне и хёну. Голди. Мы без тебя не сможем. — Сможете, — прохрипел Сынмин, едва заметно морщась от саднящей боли в горле. — Я смог. — Ты прав, — вздохнул Чанбин, на мгновение прикрывая глаза. — Жизнь не закончится. Но в чем радость хоронить близкого человека? Как можно жить со знанием, что мы не смогли спасти тебя? — Вы ни при чем, — ответил Сынмин, все так же прожигая пустым взглядом дырку в ковре. — Я сам убил себя. — Не говори так, — нахмурился Чанбин. — Ты еще жив, Сынмин-и. Ты еще с нами, значит, шанс есть. Даже если совсем крошечный. — Глупо надеяться, — покачал головой Сынмин. — Я всю жизнь надеялся, и все без толку. Бога нет, чтобы уповать на него. — Надежда умирает последней, — упрямо возразил Чанбин. — Не сдавайся, Сынмин-и. Я же знаю, что ты слишком упрям, чтобы сдаваться. Сынмин не ответил, даже не взглянул на Чанбина, исчезая где-то в недрах своего сознания. Чанбин устало вздохнул и поднялся с колен, чтобы сесть рядом с Сынмином и задумчиво уставиться в пол. — Когда ты знаешь, что вот-вот умрешь, мир ощущается иначе, — спустя какое-то время прошептал Сынмин, впервые за весь день выходя из своего транса, и искоса взглянул на Чанбина. — Перестаешь быть человеком, которого знал когда-то. Принципы теряют смысл, гордость исчезает. Ты просто дрейфуешь в океане, пытаясь найти соломинку, чтобы ухватиться. Но соломинки нет, и остается только смириться. Остается принять тот факт, что прямо сейчас ты отсчитываешь последние дни, минуты, может, даже секунды в этом мире. — Но можно пытаться выкарабкаться. Нужно продолжать верить в лучшее, — лихорадочно зашептал в ответ Чанбин, не зная, кого он пытался убедить: себя или Сынмина. — Делать шажок за шажочком, даже если они настолько крохотные, что ничего и не стоят. Но даже благодаря им, ты не стоишь на месте. Ты пытаешься жить. И, может, рано или поздно эти старания окупятся. — Я больше не хочу бороться, — поджал губы Сынмин, и повернул голову к Чанбину, глядя на него теми же ужасающе пустыми глазами. — Я сдаюсь, хён. Он устал бороться с миром. Потому что боролся всю жизнь. За себя, за чужую любовь, за место под солнцем. Сынмин без устали боролся на протяжении двадцати лет с одиночеством и жестокостью вселенной. Но Чанбину объяснять не было нужды. Все равно не поймет. В его идеальной картине мира нет места таким, как Сынмин. Таким безнадеждным, сломанным и погасшим. Сынмин вздрогнул, услышав тихий всхлип слева от себя, и снова посмотрел на Чанбина. И в его глазах наконец появилось что-то, кроме пустоты. Вина. Вина за чужие слезы и лишения. За то, что он оказался плохим другом. За то, что Сынмин сделал и не сделал. Глубокая, всепоглощающая вина, проросшая в сердце вместе с хризантемами. — Прости, — выдохнул Сынмин, неуверенно опуская ладонь на плечо Чанбина и неуклюже хлопая по нему несколько раз в знак поддержки. Чанбин яростно покачал головой, будто пытался отбиться от его извинений. — Не нужно, — всхлипнул он, пряча лицо в ладонях. — Не извиняйся за то, над чем не властен. Сынмин вздохнул, съезжая немного вниз, и прижался щекой к плечу Чанбина, не говоря ни слова. Чанбин так же молча приобнял его одной рукой, продолжая сотрясаться от беззвучных рыданий. Сынмин прикрыл глаза, едва сдерживая слезы. Было чертовски больно и страшно. Никто не знал, что принесет завтрашний день. Никто не был уверен, что Сынмин доживет даже до утра.

~-•*•-~

— Я хочу сделать операцию, — заявил Сынмин, стоило ему ступить на порог кабинета доктора Чхве. В руке он держал свежий снимок своих легких, заросших цветами. — Поздно, — едва взглянув на снимок, ответил доктор. — Простите, господин Ким, но уже слишком поздно оперировать. Мне жаль. — Я умру, да? — зачем-то поинтересовался Сынмин. Знал же, что умрёт. Но все еще наивно надеялся услышать другой ответ. — Мне жаль, — повторил доктор, поджав губы. Сынмин вздрогнул. Может, дело в спокойном — пусть и сожалеющем — тоне врача или в принятии смерти, но больно не было. Страшно — да, но не больно. — И… сколько мне осталось? — выдавил Сынмин, проглатывая цветы, поднявшиеся по горлу. — Неделя, может, чуть больше, — ответил доктор Чхве. — Я бы посоветовал посетить значимые для вас места, встретиться с близкими. Попрощаться. — Спасибо, доктор, — на автомате кивнул Сынмин, поднимаясь со стула. — Спасибо, что попытались, — добавил он с большей искренностью и вышел из кабинета. Стоило ему сделать пару шагов по коридору, как Сынмин случайно налетел на другого человека и, рассыпаясь в извинениях, попытался обогнуть его, вперив глаза в пол. Но незнакомец преградил ему дорогу, на что Сынмин поднял голову, возмущенно поджимая губы, и тут же удивленно округлил глаза, узнав человека перед собой. Перед ним стоял Минхо, напоминая брошенного котенка. Они не виделись всего день, но Минхо уже выглядел так, будто не спал и не ел несколько суток. Сынмин нахмурился, проглатывая чувство вины, и снова попытался обогнуть его. — Прости, — выдохнул Минхо ему в спину. — За что, хён? — замерев на месте и развернувшись, выдавил Сынмин. Горло болезненно сжалось. — Я же говорил, что насильно никого не полюбишь. Ты не виноват. — Я растерялся, — сказал Минхо, заглянув Сынмину в глаза. — Когда ты поцеловал меня, я растерялся. Не ожидал, что ты вообще попытаешься, и не успел среагировать. Сынмин отвел глаза. Не мог смотреть на Минхо и видеть неприкрытую боль. И не мог выдавить и слова. Горло заполнилось лепестками. Бархатными на ощупь, но царапающими так больно. — Ты… Ты мне очень дорог, воробейчик, — прошептал Минхо, цепляясь за рукав его пальто. — Ты нужен мне. Очень. Поэтому, пожалуйста, поверь мне. Я правда люблю тебя. — Я… — прохрипел Сынмин и, попытавшись поднять глаза, так и не смог посмотреть на Минхо. Больно. Чертовски больно слышать его. — Я не верю тебе, — выдохнул он. Сынмину хватило секундного взгляда на Минхо, чтобы увидеть, как он дернулся, будто ему в грудь всадили нож. Глаза, которые Сынмин привык видеть такими яркими, в одно мгновение заволокло мутной пеленой слез. — Прости, воробейчик, — хрипло вздохнул Минхо, смаргивая слезы. — Мне жаль. — Все нормально, хён, — прошептал Сынмин, выдернув руку из его хватки, и сделал несколько шагов в сторону выхода, но замер, услышав тихий всхлип. — Я никогда не врал тебе, Сынмин-и, — всхлипнув снова, сказал Минхо, яростно вытирая слезы рукавом. — Никогда. Ни раньше, ни сейчас. Я люблю тебя, воробейчик. И я идиот, потому что не заметил этого раньше. Было больно. Больно настолько, что стало трудно дышать. Сынмин зажмурился, шумно втягивая носом воздух. — Ты врешь самому себе, хён, — с горечью пробормотал он, повернувшись к Минхо, и заглянул в его полные слез глаза. — Ты не любишь меня. Просто зачем-то пытаешься убедить и себя, и меня. Я не понимаю, почему ты так яростно продолжаешь цепляться за меня. Правда не понимаю. — Потому что люблю, придурок, — прервал его Минхо, начиная раздражаться. — А знаешь, чего не понимаю я? Я не понимаю, какого черта ты продолжаешь пытаться переубедить меня! Неужели так сложно поверить, что я люблю тебя?! — Потому что ты не любишь! — крикнул в ответ Сынмин и резко развернулся, выбегая из больницы. — Ты не можешь решать за меня, ясно?! — крикнул в ответ Минхо, вылетая на улицу вслед за Сынмином. — Ты не можешь знать, что я чувствую. — Могу! А знаешь почему?! — распалился Сынмин. — Потому что эти идиотские цветы все еще здесь! — он яростно ткнул пальцем в свою грудь. — Они душат меня! Убивают, понимаешь?! — Потому что ты видишь только то, что ты хочешь видеть! — разозлился Минхо. — Ты чертов эгоист, Сынмин! С самого начала ты даже не собирался бороться! Решил умереть, да?! А ты подумал о ком-то, кроме самого себя?! Подумал, что будет с Голди, с Чанбином, со мной, черт возьми?! — Я… — заикнулся Сынмин, не ожидав такого напора, и замолк, глядя на Минхо широко распахнутыми глазами. — Ты эгоист, — тише повторил Минхо. — Сначала ты отказывался от операции. Теперь ты отказываешься от моей любви. От своего единственного шанса на спасение. Все давно решил, да? Но знаешь, умереть каждый может. — Хён, не глупи, прошу тебя, — прошептал Сынмин, по крупицам собирая растерянные слова. — Не ломай свою жизнь ради меня. Я лучше уйду к маме и бабушке. Тут все равно от меня никакой пользы. — Прекрати! — взмолился Минхо. Слезы беспомощности прочертили влажные дорожки на его щеках. — Прошу тебя, Сынмин, прекрати так говорить. Ты нужен нам. Уверен, что твоя мама не хотела бы, чтобы ты умер так. Умер, думая, что ты не любим. — Пожалуйста, хён-и, — всхлипнул Сынмин. — Я устал. Устал жить. И так прожил на три года дольше положенного. Поэтому хватит убеждать меня. Если ты любишь, отпусти. И Минхо отпустил. Когда Сынмин развернулся, проглатывая очередной всхлип, и зашагал в сторону дома, Минхо не сделал и попытки остановить его. Наверное, тоже устал пытаться. Отойдя на приличное расстояние от Минхо, Сынмин наконец позволил себе расплакаться. Он шел, глотая слезы, и бесконечно жалел себя. Наверное, он действительно эгоист. Эгоист, потому что перестал пытаться. Эгоист, потому что так невовремя сломался. Эгоист, потому что устал. Но Сынмин правда устал. Он прожил больше двенадцати лет с пониманием, что никому не нужен, что, наверное, ему не стоило появляться на свет. Захотелось сбежать. Туда, где его никто бы не нашел. Где он смог бы спокойно провести оставшееся время. Где не было бы осуждения и жалости. Где Сынмин был бы собой.

~-•*•-~

Зайдя в квартиру, Сынмин достал рюкзак, накидал туда самых необходимых вещей и, застегнув его, повесил на плечо. — Голди, — позвал он щеночка, беспокойно вившегося под ногами. Голди тут же остановился и посмотрел на Сынмина преданными глазами. — Прости, мой хороший, — с трудом выдавил Сынмин, присев перед Голди на колени. На глаза снова навернулись слезы. — Мне придется оставить тебя Чанбини-хёну. Он пообещал присматривать за тобой. Голди вопросительно тявкнул, не сводя с Сынмина глаз. И Сынмину становилось все труднее продолжать говорить и смотреть в эти круглые глаза, полные доверия. — Он… хороший, Голди, — прохрипел Сынмин. — Правда хороший. А я… Мне нужно уйти. Надолго. Прости, дружище. Сынмин поднялся с колен и подхватил Голди на руки, выходя из квартиры. Он неуверенно постучался в соседнюю дверь, будто боялся, что Чанбин не откроет. Но в глубине квартиры послышались торопливые шаги и дверь распахнулась. — Сынмин-и? — удивился Чанбин. — Что ты?.. — Заберёшь Голди? — тихо спросил Сынмин, несмело протягивая ему щенка. — Пожалуйста. — Что? — выдохнул Чанбин, округляя глаза. Сынмин и не знал, что они могут настолько быстро заполняться слезами. — Нет, Сынмин-и, нет-нет-нет. Не говори, что ты уходишь. Пожалуйста, Сынмин-и, — Чанбин так яростно качал головой, что Сынмину показалось: она вот-вот отвалится. — Мне жаль, хён, — поник Сынмин, все еще протягивая ему Голди. Неуверенно, дрожащими руками. Чанбин всхлипнул и коротко кивнул. — Я заберу Голди, — улыбнулся он сквозь слезы и протянул руки к щенку, осторожно принимая его и прижимая к груди. — Не оставляй нас, Сынмин-и. — Уже поздно, — вздохнул Сынмин и улыбнулся. Искренне, тепло. — Спасибо, что был со мной. И… передай это хёну, — попросил он, протягивая Чанбину простой белый конверт. — Скажи, что это подарок на его день рождения. — Сынмин-и… — выдохнул Чанбин и, выпустив Голди, крепко прижал его к себе. — Не говори так, будто прощаешься. Я знаю, что ты обязательно вернешься. Сынмин не ответил — только шире улыбнулся. Знал, что не вернется. И Чанбин знал тоже, но почему-то продолжал верить. — Позаботься о Голди, — попросил он, взглянул на питомца, встречаясь с его круглыми глазами, и едва не расплакался. Голди улыбался ему, будто не понимал, что Сынмин уходит. Уходит навсегда. Голди улыбался и смотрел. Смотрел этими преданными глазами. А у Сынмина разрывалось сердце. Меньше всего хотелось оставлять Голди. Единственную драгоценность, что была у него. Отбросив мысли в сторону, Сынмин резко развернулся и ушел так быстро, как смог. Боялся оглянуться и остаться. Боялся, что не сможет уйти. В голове еще долго звучали душераздирающие всхлипы Чанбина, мелькали образы слез Минхо от беспомощности и светящихся любовью глаз Голди. — Простите меня, — шептал в пустоту Сынмин, прижавшись щекой к запотевшему оконному стеклу автобуса, везущего его на край земли. Он уезжал туда, где никто не будет искать. Потому что никто не знал о доме его бабушки. Крошечной дряхлой лачуге на берегу моря. Никто, кроме Минхо.

~-•*•-~

По исполосованному трещинами оконному стеклу гулко барабанил дождь, серыми полосами стекая на подоконник. Перед Сынмином дымилась наполненная до краев кружка душистого чая. Травяной, медовый. Одновременно такой похожий в рецептуре и ужасно далекий от той мягкости и сладости чая, что заваривал ему Минхо. В бабушкином доме было до безумия тихо. Настолько тихо, что слышались завывания ветра в дырявой крыше, что барабанящий за окном дождь казался оглушительным. Сынмин смотрел куда-то в пустоту, пытаясь соскрести мысли со стенок черепной коробки. Смерть дышала ему в затылок, сжимая в ледяных тисках грудь. Сынмин знал: он не доживет до утра. Чувствовал металлический привкус крови на языке, чувствовал, что каждый вздох дается все труднее, чувствовал, что на сердце уже что-то давит. На полу алели лепестки, потемневшие по краям. То ли увяли, то ли испачкались в крови. Это было уже не так важно. В голове всплывали другие картины. Пустая комната, усеянная другими лепестками — розовыми, а не красными. Мама, такая же белая, как и простыни на ее кровати, и кровь, рубиновая на фоне белоснежности постели. Сынмин помнил, как едва успевал выметать лепестки из комнаты. А теперь некому было заняться этим. Сил не осталось, и лепестки вперемешку с целыми бутонами усеяли пол. Считая свои последние часы, Сынмин вспоминал годы, проведенные с Минхо. Его ангелом-хранителем и погибелью. Человеком, подарившим лучшие мгновения. Человеком, научившим его любить. Пусть даже неправильно и нелепо. Сынмин любил, и только это было важно. Взгляд упал на окно, туда, где в вечерней дождливой темноте виднелось неспокойное море. И вдруг, очень невовремя, вспомнился давний-давний разговор с Минхо. Это была какая-то идиотская вечеринка у какого-то одногруппника Минхо. Сынмин помнил, что тогда она быстро ему наскучила и он сбежал на улицу, усевшись на крыльце. Зачем-то ждал Минхо, потерявшегося где-то на танцполе. Сынмин помнил, как сидел на деревянных ступенях, смотрел, как на горизонте разгорался рассвет, и вспоминал тысячу других рассветов, встреченных на берегу моря после очередной ночи, проведенной в попытках решиться уйти. Помнил, как тихо скрипнула дверь и рядом присел Минхо, протянув ему пластиковый стаканчик с апельсиновым соком. — Если бы ты знал, что через неделю умрешь, что бы ты сделал? — поинтересовался Минхо, отхлебывая пиво из своего стаканчика. — Вернулся к морю, — не раздумывая, ответил Сынмин и, скосив глаза на Минхо, спросил: — А ты? — Поехал бы за тобой, — пожал плечами Минхо и спрятал улыбку в стаканчике. — Хотел бы увидеть тебя с морем еще раз. — Придурок, — улыбнулся Сынмин, пихая его в плечо. — Ты пьян, — понял он, заглянув в чужие глаза. — Если только пьян тобой, — рассмеялся Минхо. А ведь так и случилось. Сынмин правда уехал к морю. Вот только Минхо не было. Но оно и к лучшему, наверное. Сынмин не хотел, чтобы кто-то видел, как он уходит. Не хотел, чтобы кто-то испытывал то же самое, что чувствовал он, сидя рядом с умирающей матерью. Потому что знал: это слишком невыносимо — сидеть рядом и не иметь возможности помочь. Но в глубине души ему хотелось, чтобы кто-то был рядом. Чтобы Сынмин не чувствовал себя так одиноко, уходя из жизни в пустой разваливающейся лачуге. Из мыслей его вырвал тихий стук. Он не был похож на звуки дождя за окном — он был громче и неувереннее. Будто кто-то сомневался, будут ли ему тут рады. В дверь снова постучали. Робко, несмело. И сердце Сынмина сжалось в непонятном предвкушении. Осторожно поднявшись с расшатанного стула, он сделал несколько шагов к двери и щелкнул замком, распахивая ее настежь. На пороге стоял Минхо. Промокший до нитки и мертвенно-бледный. — Хён-и? — выдохнул Сынмин удивленно. — Как ты тут оказался? — Если бы ты знал, что умрешь через несколько часов, что бы ты сделал? — прохрипел Минхо, тяжело дыша. — Разве это имеет значение? — спросил Сынмин, сдерживая улыбку, и отступил в сторону, пропуская Минхо внутрь. Неужели он все это время помнил? — Имеет, — кивнул Минхо. — Для меня. — Спрятался бы, чтобы никто не видел, как я умираю, — ответил Сынмин. — А ты? — Разве это имеет значение? — вернул Сынмину его же фразу Минхо и горько усмехнулся. — Не я же умираю. — Для меня ты всегда имеешь значение, хён-и, — ответил Сынмин. — Так что бы ты сделал, если бы умирал? — Поцеловал бы тебя, — резко выдохнул Минхо, боясь даже посмотреть Сынмину в глаза. А Сынмин… Сынмин перестал дышать. В моменте вдруг разучился. Грудь неожиданно наполнилась теплом. К глазам подступили слезы, к горлу — ком. Может, это были цветы, Сынмин не знал. Но он знал, что если сейчас не поцелует Минхо, то будет жалеть. Очень-очень сильно. — Можно? — едва слышно спросил Минхо, опуская взгляд на его губы. — Тебе можно все, — выдохнул Сынмин и первым подался вперед. Их губы соприкоснулись. И вселенная взорвалась. По крайней мере, что-то внутри Сынмина определенно взорвалось. Возможно даже, это было его сердце. На этот раз Минхо отвечал на поцелуй. Активно перехватывал инициативу, будто пытался доказать Сынмину что-то. А Сынмину ничего доказывать и не нужно было. Он вообще не соображал. Разорвав поцелуй, Сынмин предложил Минхо присесть за стол и сам сел напротив. — Ты помнишь, — прошептал Сынмин, тепло улыбаясь. — Конечно, я помню, — улыбнулся Минхо в ответ, мягко касаясь ладонью щеки Сынмина. — Я спрашивал не потому, что был пьян. Просто хотел знать, где тебя искать, если ты вдруг решишь исчезнуть. — Но зачем? — Ты всегда выглядел так, будто вот-вот исчезнешь, если хоть на секунду отвести взгляд. И я всегда знал, что не хочу, чтобы ты пропадал. — Спасибо, хён-и, — прошептал Сынмин и, встретив его непонимающий взгляд, пояснил: — За то, что нашел. За то, что проведешь со мной мои последние часы. Сынмину было больно говорить это. Потому что видел, как глаза Минхо наполняются сожалением и осознанием происходящего. И потому что Сынмин вдруг понял, что не хочет умирать. — Ты правда хотел умереть тогда? — вдруг спросил Минхо. — Когда мы встретились. — Да, — кивнул Сынмин, виновато потупив взгляд. — Я просыпался каждое утро — иногда даже не засыпал — с мыслью о том, что это мой последний день в этом мире, что сегодня я наконец уйду. — А сейчас? — спросил Минхо так тихо, будто не хотел слышать ответ. — Сейчас мне до ужаса сильно хочется жить, — всхлипнул Сынмин и посмотрел на него. — Я хочу жить, хён-и, но знаю, что не доживу даже до утра. Он прерывисто вздохнул, чувствуя, как цветы поднимаются по горлу, и сжал ладони в кулаки. — Мне страшно, хён-и, — признался Сынмин. — Так страшно умирать. Я боюсь, что это больно. Я знаю, что это больно. — Я буду рядом, — пообещал Минхо и протянул руку к ладоням Сынмина, сжатым в кулаки. По очереди разогнул каждый палец и оставил по поцелую на обеих ладонях. — Всегда буду рядом. — Я люблю тебя, хён-и, — прошептал Сынмин, глядя Минхо в глаза и сжимая его пальцы в холодных ладонях. — И я люблю тебя, воробейчик, — улыбнулся ему Минхо. Сынмин почувствовал резкий толчок в груди в ответ на его слова. Цветы, чертовы цветы зашевелились и начали подниматься по горлу. Сынмин резко согнулся, прижав руки к груди, и закашлялся. Бутоны вылетали один за одним, призеляясь на деревянный пол, и превращались в алое бархатное покрывало. Пальцы до онемения сжимали ткань кофты, будто надеясь, что она треснет вместе с грудной клеткой и выпустит наружу цветы. Вдруг стало чертовски холодно. Так холодно, что пальцы сами собой ослабли, а веки, затрепетав, опустились. Сынмин опасно покачнулся и рухнул на пол, больно ударившись коленями. Где-то сверху, будто сквозь водную толщу, слышался голос Минхо. Он кружил вокруг Сынмина, не зная, что делать. Минхо опустился на колени рядом с ним и осторожно обнял за плечи. Пальцы зарылись в его волосы, мягко зачесывая челку наверх. Губы что-то неразборчиво зашептали. Сынмин не слышал. Он чувствовал только всепоглощающий холод, зовущий его во тьму. И Сынмин был все ближе к тому, чтобы просто сдаться темноте. — Мне холодно, хён-и, — прошептал он дрожащими губами, когда кашель на мгновение приутих. — Согрей меня. Пожалуйста, хён-и. Согрей меня. Кашель возобновился. Изо рта вылетели очередные бутоны, и Сынмин сдался. Позволил темноте забрать свое. Глаза закрылись сами собой. Тело обмякло, и Сынмин почувствовал, что падает. Но вместо жесткого пола его тело встретило что-то мягкое и теплое. Объятия Минхо. — Не умирай, воробейчик, — взмолился Минхо, роняя холодные слезы на щеки Сынмина. — Останься со мной. — Согрей меня, хён-и, — из последних сил выдавил Сынмин. Уже теряя сознание, он почувствовал теплое прикосновение к своим губам. Будто Минхо пытался отдать свои силы через поцелуй. Будто бы он мог избавиться от ханахаки своими поцелуями. Сынмину подумалось, что судьба очень благосклонна к нему, раз решила подарить такую легкую смерть. Без удушения и захлебывания кровью. С Минхо рядом. Он больше не боялся умирать, потому что знал, что умирает, любя и будучи любимым.