К тебе, через бесконечность

      Он открывает глаза, смотрит на неё, казалось бы, безжизненно, но в этом взгляде скрыты все чувства и мысли. Пока происходил весь тот ад, он был слепым, чтобы в конечном счёте его оставшимися воспоминаниями стали не разрушения, смерти, кровопролитные земли или титаны, а она: чёрные волосы, шрам на щеке, белая кожа, потрёпанный шарф, тёмные зрачки, наполненные болью, и лезвие, стремящееся перерубить последний миг его жизни. Именно так он умер. Именно этого он заслужил.       По правде говоря, не этого он ожидал от смерти — он вообще не хотел умирать. Сложнее всего прийти в сознание (как бы иронично это не звучало) после того, как покинул мир. Здесь нет мамы, нет падших товарищей, нет отца и всех остальных. Он в Путях, теперь его главными спутниками станут одиночество и бесконечность времени, которого ныне для него не существует, потому что оно стало немыслимо растянутым, ненужным. Душа медленно обретает понимание произошедшего, вновь проносится последнее воспоминание её глаз, а потом… ничего не происходит. Тишина, песок, яркое свечение и бескрайность любого понятия в Путях начинают медленно пронизывать тело, залезать внутрь каждой клеточки, не оставляя пустого места. После смерти эмоций и чувств не существует — это факт, однако он не попал в Рай, не удостоился чести вариться в Аду, не погрузился во тьму, а заключил сам себя в этом поганом месте, в котором, к сожалению, облик человека сохраняется — вместе с этим и резкая боль в центре. Там должно быть сердце, только его больше не существует. Признаться, он совсем не понимает устройство этого измерения. Глаза всё-таки открываются, но это не приносит облегчения: шея ощущается очень странно, мысли терзают изнутри, тело кажется невероятно тяжёлым. Прошлое теперь похоже на очень длинный сон.       Пути изнуряют. Неважно, сколько времени в них находишься — в любом случае это нельзя ни с чем сравнить. Не существует дня, ночи, распорядка, целей, дел, потому что пребывание здесь — ничто без четкого описания. Это бьёт по нему так сильно, что хочется скрыться хоть где-нибудь. И впервые в своей жизни он по-настоящему чувствует, как свобода давит на него, а это пространство, не имеющее начала и конца, душит, словно в шею вонзили тысячи иголок. Желание не видеть ничего выводится в абсолют, не покидая; сильнее этого лишь навязчивая идея вернуться обратно ко всем остальным.       Ни одна мышца лица не дёргается. Он садится и просто смотрит вдаль, не зацикливаясь на чём-то одном.       Так появляется его новая жизнь: мёртвая, бездыханная, тихая, сводящая с ума. К ней приходится привыкать, будто заново родился, хотя данное сравнение — полный абсурд. Он ничего не говорит: ему страшно нарушить эти покои, светящиеся северным сиянием и усеянные в небе Путей белыми горящими точками, похожими на звёзды. Возможно, это они и есть, но он до сих пор не уверен в своих предположениях, поэтому описание окружающего даётся ему с трудом. Созерцание и наблюдение — единственные вещи, заполняющие его досуг в течение первых мгновений в пространстве, лишённом всего. Он избегает любого обозначения времени, ведь отныне оно погребено заживо в его сознании, оставляя крупицы, пусть и они не приносят пользы. Секунд, минут, часов больше нет.       Его больше нет.       Проходит бесконечность, прежде чем он встаёт и решается на первые шаги здесь. Это больно, бессмысленно, в один момент нахлёстывает желание остановиться и перестать пытаться, но ему ничего не остаётся. Он знает: в Путях можно создать всё, воплотить практически любую мысль. Этим и занималась Имир, это и делал Зик, пребывая тут некоторое время в ожидании его пришествия. Сначала заставить себя прикоснуться руками к этой белой почве тяжело, ведь принятие ещё не пришло, и вряд ли оно когда-нибудь настанет. Однако приходится преодолевать себя.       Первым его творением становится маленькая статуя Микасы, она даже чем-то похожа на простую игрушку, которую обычно шьют, чтобы в дальнейшем приступить к более сложному: глазки — круги, длинные чёрные волосы, белое платье, розовый кардиган, короткие ножки со скрупулёзно вылепленной обувью. Так она выглядела в детстве, когда он уснул под «их» деревом. Почему именно этот момент его жизни мелькает в памяти?       Затем появляется Армин. В таком же стиле, если можно так выразиться, с доброй улыбкой на лице, что даже в упрощённом варианте может ослепить; его рука машет Микасе. Следом он строит им небольшой уютный домик, аккуратный забор вокруг, цветы, небольшой колодец, беседку, огород, потому что помнит, как девочка любила помогать маме. И после этого, когда голова переполняется воспоминаниями, а лепка идеального мира для самых близких людей только усиливает боль (на удивление, он по неведанной причине способен на такие ощущения), он совершает это: изготавливает из ничего дневник и карандаш.       «К тебе, через бесконечность», — пишет он своим неровным почерком. И ниже: «Дневник Эрена Йегера».

запись 1

      Эти послания так и останутся здесь навеки, от слов, написанных тут, ничего не изменится, однако, возможно, я просто пытаюсь сдаться и вспомнить былое, запечатлев это в предложениях.       Никогда не задумывался о желании приютить какого-нибудь животного, ведь все цели крутились вокруг одного, это и так известно, вдаваться в подробности не имеет смысла. В детстве мама не поднимала подобную тему, а сам я как-то не питал особой инициативы, в будущем уж тем более: разведкорпус, вечные войны с титанами и людьми, смерти, подготовки и тренировки — всё это вытесняло мысли о чём-то «обыденном». Микаса же…       Домашние животные не были распространённым явлением, особенно, после прорыва стены мария, но иногда коты всё же встречались, пусть редко и чаще всего за Синой. Помню, у нас выдался свободный вечер, тогда мы впервые за долгое время почувствовали, словно вернулись в прошлое, когда мысль о смерти не преследовала нас так остро. Звёздное небо, прохлада и темнота, нарушаемая горящими в домах свечами. Дышалось, на удивление, легко, мы отпраздновали нашу первую победу и наелись до отвала (не забуду улыбку саши от обилия еды на столе в тот день). Бесподобная ночь.       Мы с Микой присели на ступеньки (Армин, если мне не изменяет память, тогда остался за застольем, оставив нас вдвоём), не сильно далеко друг от друга. Сначала я опять пропадал в раздумьях, наслаждаясь тишиной и её присутствием.       — Эрен, смотри, — к ней на коленки запрыгнул котёнок, совсем малыш. Чёрный цвет шерсти сливался с брюками Мики, но зелёные глаза, наоборот, сильно выделялись. Только сейчас подмечаю, насколько это иронично: чёрный, как локоны микасы и с зелёными глазами, подобно моим. — Хороший, правда ведь?       Я согласился и потянулся одной рукой к нему, чтобы погладить. В ответ услышал довольное мурчание и звонкое: «Мяу!». Видимо, наша компания ему нравилась. Ну, или же ему симпатизировало удобно лежать на чужих коленках.       — Я бы его забрала с собой, если бы была возможность, — она тепло улыбнулась, взглянув на меня и… в тот момент захотелось обычной жизни, без титанов, без смертей, без всего этого. Чтобы можно было завести с Микасой котёнка и жить вместе, возвращаться после работы, зная, что меня ждут она и совсем маленькое мурчащее существо, чтобы можно было выдохнуть, улыбнуться без боязни за завтрашний день. В тот вечер я дал обещание: «Мы обязательно заведём котёнка, хорошо? В нашем будущем», — этому не суждено было произойти.       Тогда я впервые по-настоящему задумался, насколько же заботливой может быть Микаса. Когда она следила за мной, я считывал это как опекунство (и сейчас отдал бы всё, лишь бы вновь оказаться в её объятиях или выслушать наставление доесть суп). Да только прошло время, слишком много для полного погружения в раздумья не о смерти или титанах, а о том, что всегда находилось вблизи меня. И, может, в какой-то момент я начну нести бред от бесконечного пребывания здесь, но в одном всегда буду уверен точно: Микаса состоит из заботы. То, как она бережно гладит бездомного кота, как окликает меня в предложении покормить животное чем-нибудь, как смотрит с лаской, как светятся изнутри её угольные глаза, как она берёт меня за руку и шепчет-шепчет-шепчет.       О чём же?       О своём вечном желании завести котёнка, о вариантах имени для него, о спокойной жизни, намерениях. Она говорит неспешно, её многие называют молчаливой, но, кажется, со мной (и Армином) она по-настоящему открывалась.       Отведя взгляд, стесняясь, иногда замыкаясь, подбирая слова, извиняясь, порой с напористостью и наставлениями, однако открывалась. На неё никто никогда не давил, более того, в этом не было необходимости. И даже если что-то мешало ей рассказать сразу, она в любом случае делилась своими трудностях после. Единственный раз, когда она умолчала правду, произошёл той ночью, и я это заметил. Правда, было уже поздно.       И возвращаясь к изначальному.       Был ли у нас шанс на обычную жизнь? без даты и времени, навеки твой порочный Эрен Йегер.

запись 2

      На протяжении всей моей жизни мне была присуще одна черта — убегать (и бонусом к этому шло умалчивание). Иронично, именно это и погубило меня в конечном счете. Микаса не была единственной, кто старалась вывести меня в реальность, чтобы я не скрывал свои мысли ото всех, но она стала первой.       Будучи мальчишкой, я постоянно слышал упрёки от других ребят: «Нельзя плакать — ты не девочка». По правде говоря, считал и буду считать эти слова бредом сумасшедшего, только чувство собственной гордости всегда стояло на первом месте, потому я, откровенно семилетний балбес, не позволял себе плакать. Вот бьют меня больно, уж лицо всё в ссадинах, а я молчу и лыбу давлю назло всем. Даже когда отец ругал за всякое непослушание (нечего в драки лезть). Не плачу, держусь изо всех сил.       Однако потом всё равно плакал.       Приходил в комнату, где спокойно вязала Микаса, сначала упрямо садился на свою кровать, а потом — рядом с ней. Смотрел на то, как она умело управляется с пряжей, и слёзы накатывали сами собой.       — Эрен, ты плачешь? — Микаса откладывает вязание на потом и пододвигается ко мне ближе, взяв мою руку в свою.       — Не видно что ли? — всегда был вредным, таким, наверное, и остался. Признаться с первого раза это точно не про меня.       — Не видно — ты лицо в колени спрятал. — Слышу её тяжёлый вздох, никак не осуждающий. Она не спрашивала, почему я не плачу при других, ведь сама скрывала свои переживания внутри.       — Плачут слабаки.       — Нет. Неужели тогда Армин слабак?       — Нет, — бурчу под нос, вытирая холодные слёзы.       — Вот видишь. Так просто говорят заносчивые и противные мальчики. А ты, пока что, не похож на них. — Микаса никогда не противилась, когда я клал на её плечо голову, меня успокаивал факт того, что я с кем-то могу быть открытым без навязанных страхов. — Я никому не скажу.       — Спасибо, мика.       После подобных слов мы всегда сидели вместе, не нарушая тишину. Она гладила меня по голове или приобнимала за бок — в большем не было нужды. Иногда мы так и засыпали — на утро мама обязательно шёпотом говорила мне: «Вы с Микасой должны спать в разных кроватях, Эрен», однако никогда не ругалась. Совсем не помню её криков (даже узнав про планы вступить в разведкорпус, она не кричала, хотя и злилась).       Я замалчивал о своих планах, чувствах, переживаниях. И если в детстве про всё в любом случае узнавали Армин и Микаса, то при взрослении в черепной коробке точно произошёл сбой, не иначе. Наверное, сотню раз уже просил прощения у них, находясь здесь или в тех воспоминаниях, внезапно возникших у них в тот роковой день.       Мне жаль, я снова убежал от них, доставив столько проблем в попытке достигнуть свои цели.       Армин, как думаешь, я стал свободным, заключив себя здесь навеки? без даты и времени, навеки твой порочный Эрен Йегер.