К тебе, через бесконечность

запись 3

      Я погружён в вечное молчание, тишину, сводящую с ума, потому что это — моё наказание за совершенные действия; ничто неспособно помочь. Я не должен быть тряпкой, нужно собрать все свои сопли в кулак, а глаза засыпать песком, чтобы точно ничего не видеть (себя). Ненавистный пейзаж, невыносимое молчание и бескрайнее пространство, в котором нет ни-че-го. Можно попытаться создать из белой почвы неизвестного происхождения всякие безделушки, часами мечтать о чём-то несбыточном, смотреть вдаль, но это не облегчит мои терзания.       Когда-то один из солдатов разведки, сказал, что готов принять свою участь с высоко поднятой головой, потому что смерть заберёт его в свои объятия, избавит от мучений, страхов, потерь, настанет умиротворение. Он верил в это, а после эти мысли перебрались в мою голову (я был ещё совсем зелёный). Мама, наоборот, твердила: «После смерти мы в первую очередь встречаемся с уже ушедшими людьми». Я видел в этом истину, эта мысль стала чем-то необыкновенно важным, она сеяла надежду. Дедушка Армина особенно подпитывал это своим убеждением: «После смерти мы становимся свободными от всех людских проблем и чувств, нагружающих нас, нашу душу всепоглощающим смятением». Только они все солгали. Пути не избавили меня от чувств полностью, я всё ещё вынужден страдать от вины и сожаления, мыслей и нескончаемого потока выводов, любви и желания вернуться к ним, повернув время вспять. Мой мозг всё время обдумывает уже произошедшее, я стал заключённым в своих раздумьях один на один, без возможности возвратиться к жизни. Кажется, я схожу с ума.       Я никогда не хотел умирать, эта жажда истребить всех врагов — желание жить в спокойствии и мире вместе с Микасой, Армином и всеми остальными. Когда был маленьким, всегда знал, что справлюсь, защищу всех, покину эту клетку и распущу свои крылья, почувствовав свободу. Я только и делал, что по ночам представлял этот долгожданный день. Обязательно рядом со мной будет мама, которая с утра испечёт свой фирменный пирог, и встретит меня с крепкими объятиями. Она увидит: мои детские восклицания о разведкорпусе были не напрасны. Мы все вместе сядем за стол: Микаса, я, Армин, мои родители и дедушка Армина. И каждый из нас был бы счастлив, потому что теперь нечего бояться, потому что теперь мы свободны.       Но случились прорыв стены, падение Сигансины, смерть мамы.       Но случилось открытие: титаны — это люди.       Но случилось предательство.       Но случились марлийцы и вся эта система ненависти, круговорот которой доводил до тошноты.       Это стало чем-то невыносимым, словно моё некогда живое тело стало постепенно высыхать, а мысли резко заполнились отчаянием. Я увидел будущее. Все мечты о спокойной жизни рухнули; даже сбежав тогда, с Микасой, мы вряд ли бы вынесли это. она для меня единственная, я для неё единственный, но есть Армин и остальные, которых пришлось бы оставить в неведении. Никто не был бы забыт. Ничто не получилось бы стереть из памяти, гнёт уже произошедшего становился бы бомбой замедленного действия: воспоминания накапливались бы внутри и тянули бы нас всё ниже и ниже, пока в один момент не произошёл бы взрыв, захватывающий нас в нескончаемом чувстве вины.       Возможно, мы смогли бы найти другой выход, и не произошло бы тех смертей невинных людей и наших товарищей, только это всё слишком. Видеть их бездыханные тела — слишком, глотать собственную кровь в попытке найти иной путь, зная, что его не существует — слишком. Врать милой, чтобы она отдалилась от меня — слишком.       Ненависть порождает раскол, ошибки. Она является настоящим врагом и против неё есть лишь два средства: слова принятия и не повторение прошлого.       В своих посланиях я всегда вспоминаю прошлое, единственное оставшееся у меня. И Микасу, конечно же, она является его главной частью. Но прежде чем я снова начну здесь писать про своё настоящее сокровище ((а о ней я готов писать всю ту бесконечность, выделенную мне)), вспомню день, когда мы собрались нашей компанией кадетского корпуса после тяжелого дня и размышляли о нашем будущем.       — Эй-эй, Микаса-а, ты же отрастишь свои волосы, когда мы перестанем драться с титанами? — Саша, на моей памяти, была первой подругой Мики, ещё и настолько тактильной. Всякий раз, разговаривая с ней, обнимала её то за талию, то за плечо.       — Возможно, — она неловко улыбнулась, глядя в мою сторону.       — Главное, чтобы Эрен снова не сказал ей отрезать их, — пробурчал тогда Жан, снова скорчив конскую рожу.       — Ой, вот тебя только спросить забыли, — съязвил я в своей привычной манере. — В будущем нужно обязательно отправиться в путешествие и увидеть все красоты мира, согласны?       — И раз мы откроем другие территории, то сможем готовить еду из новых ингредиентов!       — Тебе бы только о том, как пожрать, картофельная, — Конни закатывает глаза, толкнув Сашу локтем. — Но ладно, на это я согласен, а то надоело уже одно и то же есть. Прикиньте, можно будет возводить новые города!       — Вблизи с морем! — воскликнул Армин, не упуская возможности напомнить о нашей общей мечте. — Представляете, можно будет сделать большие окна в доме, чтобы смотреть на волны, просыпаясь утром!       — Интересно, а из моря можно пить?       — Конни, оно ведь слишком солёное для употребления в пищу, — поправил его тогда Бертольд, а я и внимание не обратил на его фразу, хотя не каждый имел такие знания о бескрайнем водоёме. Тогда всё было по-другому. — так ведь, Армин?       — Да, — его глаза всякий раз горели при подобных разговорах, когда мы мечтали о внешнем мире и о местах, где хотели бы побывать.       В углу комнаты шептались Имир и Хистория (пусть тогда мы называли её Кристой), и отдалённо ото всех сидела Энни, не могу сказать, что она всегда была сильно разговорчивой, тем более тогда. Вскоре к нам присоединился Марко. Вспоминаю тот вечер с особенной теплотой в душе и понимаю: я всеми так чертовски дорожу до сих пор. Разговоры Саши о еде, шутки Конни (они иногда были не смешными, но даже тогда Саша смеялась громче всех), рассказы Жана, в которых он хвалил себя как никогда, громкий смех Имир, аккуратная речь Хистории, непредсказуемые спящие позы Бертольда, резкие выражения Райнера, выточенные до идеала боевые искусства Энни, проницательность Марко... А ещё не могу отдельно не вспомнить отважный характер Эрвина, который каждый раз возрождал в нас силу духа, болтунью-чудачку Ханджи и Леви, с помощью которого все мы научились идеальной дисциплине не только в бою, но и в быту. Армин с мечтами о море, острым умом; он всегда казался мне таким хрупким в детстве, нуждающимся в защите, зато потом он смог утереть мне нос. Я рад, что он ударил меня тогда. Я рад, что он выбил из меня всю чушь, господи (в него я не верю), я бы хотел, чтобы он сделал это ещё раз. Тысячу раз. Миллион. Чтобы я снова почувствовал себя хоть кем-то, а не только песком, грязью под ногтями.       И Микаса.       Каждый раз. В каждом письме. Я буду приходить к ней и обращаться. Прости, моя милая, прости меня, мне правда стыдно. Всю ту вечность, что мне дарована, я проведу в ненависти к себе, потому что однажды довёл тебя до слёз. Ударь меня, Микаса, так, чтобы мне стало плохо от собственной крови. О моей любви к тебе можно писать каждую секунду, и, если ты когда-нибудь прочтёшь это (если я хотя бы в этот раз найду путь), по моим щекам стекают слёзы. Такие огромные, устилающие всё моё лицо, прямо как в детстве. Тебя, правда, рядом нет. Некому утереть, а одному, понимаешь, так тяжело. И убирать их не хочется, потому что это единственное проявление эмоций. А знаешь, Мика, я теперь не боюсь их проявлять, писать о них, выплёскивать. Знаешь, я даже не хочу больше убегать, хочу о рассказывать обо всех переживаниях, мыслях. Одно желание — поделиться этим всем с тобой, дорогая, только бы был способ.       Прости, я всё еще как маленький мальчик пытаюсь выпросить хотя бы единственное хорошее слово обо мне, похвалу, однако не заслуживаю, знаю. Прости за это. С каждым проведённым мгновением здесь я схожу с ума.       Разговариваю с тобой, а тебя нет.       Думаю о тебе и совместных мечтах, а у нас больше нет возможности воплотить их в реальность.       Леплю тебя из песка, а тебя... Да, точно, это не тебя нет. Это меня не существует. Прости за это.       Я могу путешествовать по воспоминаниям без способности влиять на прошлое. Смотреть на то, как был с тобой, как иногда отталкивал. Это всё слишком. К чёрту время, для меня его не существует, Оно не лечит. Оно усугубляет. Горе не проходит, если ты погружён в одиночество, если вокруг нет ничего. Время — лишь один из помощников, оно даётся, чтобы ты тратил его на слёзы, утешения, размышления, ученью жить заново. Но когда его слишком много, его попросту некуда тратить.       Ты моя маленькая сильная жемчужина, Мик.       — Как думаете, а какими мелодиями мы были бы? — начал однажды Армин, когда мы вновь оказались только втроём поздним вечером. Тогда проходила небольшая ярмарка и отовсюду играла музыка. — Мне кажется, Микасе подходит что-то с чётким ритмом.       — И запоминающимся припевом, — сказал я, глянув на неё. — Это ты внешне тихая, но мы-то знаем тебя. А вот ты, Ар, наоборот: что-то тихое.       — Да, которое ещё вспоминаешь в моменты комфорта. И название обязательно связано с морем, океаном, — добавила Микаса, улыбнувшись. — Эрен, а вот что-то с переменчивым ритмом, но при этом заедающимся в голове.       — И чтобы в конце мелодия становилась всё громче и быстрее. Ты же у нас постоянно скачешь от одного настроения к другом, — искренне усмехнулся он.       — Я так дорожу вами, ребята, — произнёс я в порыве тёплых чувств.       Дорожу вами, поэтому искоренил бо́льшую часть человечества. Это было не то, что вы хотели, я принёс столько проблем этим. Чёртов эгоист и смертник. У меня заканчиваются силы на рассуждения и их изложения. Каждый раз это сильно изматывает — погружаться в то, чего отныне не существует.       Нам никогда не хватало времени. Мы всегда куда-то мчались изо всех ног, спешили быстрее порывов ветра, гнались во имя спасения и раскрытия тайн, забывая об обычной жизни. Будь у нас чуть больше дней, недель, месяцев, как думаешь, Микаса, у нас был бы шанс? Может, если бы мы с тобой чаще разговаривали о нас, то выяснили бы наш статус взаимоотношений ещё раньше, а не в ту ночь (в которую, собственно, мы так и не смогли поговорить подольше, разъяснить всё глубже, чем один вопрос). Я в этом уверен. Зато теперь возникает в некотором роде правда усмехающийся над нами парадокс: тогда нам не хватило времени, которое теперь у меня бесконечно. Только толку нет, оно бесполезно.       Прости.       Снова смотрю в глубину пейзажа, окружающего меня, нахожу в нём каждый раз что-то странное, ломающее взгляд. Возможно, это из-за наличие здесь Имир, которая никуда не делась, она всё ещё здесь, пусть и свободна от своей зависимой любви. И пока я пишу эту запись, мой обычно крайне переменчивый почерк становится всё лучше (относительно), а где-то в глубине души я думаю о том, как бы принять всю свою жизнь. Она случилась, но меня не покидает ощущение ошибочности моего рождения, событий, действий и... о Боги, где-то в глубине есть чувство обязанности пройти через наказание в Путях. Возможно, когда-нибудь я отправлюсь в загробный мир, перестану видеть надоедающую картину, думать, писать этот дневник, стану по-настоящему свободным человеком без каких-либо оков. Но это произойдёт совсем не скоро.       Однако верить в это мне хочется, несмотря на все мои грехи, потому что в настоящем мире я оставил всех самых дорогих мне людей, с которыми хочу повидаться. Даже после смерти.       До этого мне ждать ещё бесконечность, так ведь, Армин? Но я чувствую, что готов подождать столько, ведь в конечном счёте я смогу встретить вас вновь. Хотя, смею предполагать, это будет уже совсем другая вселенная, где не случится всего того ужаса, которого мы с вами пережили. без даты и времени, навеки твой порочный Эрен Йегер.