Tell me it’s hurts

Сону шёл домой. Неспешно, будто надеялся, что, растянув путь, растянет и реальность. Телефон в руке вибрировал — сообщения от Чонвона, фотка еды от Джейка, стикер с пьяной пандой. Всё было настолько нормальным, что хотелось выть. Он поднялся в общежитие. Всё то же: запах дешёвого освежителя, чей-то смех за дверью, шорох шагов. Дверь его комнаты была приоткрыта. — Хисын? — окликнул он, заходя. Пусто. Он поставил пакет с новой рубашкой на стул, прошёл в ванную. Плеснул в лицо холодной воды. Посмотрел на себя в зеркало. Глаза чуть красные, щёки подрумянены. Как будто он жил — впервые за долгое время. Не существовал, а именно жил. Он выдохнул, стянул рубашку и… застыл. Укус. Прямо под рёбрами. Рядом — слабые тени, будто от засосов, или… когтей? Он коснулся кожи. Вспомнил, как его трахали. Как тянули за волосы. Как тёплая кровь стекала вниз, смешиваясь с дыханием, тяжёлым и влажным. Он резко отпрянул от зеркала. — Да не может быть, — пробормотал. — Были бы они вампирами, я бы уже сдох. Он снова посмотрел на себя. Рука опустилась ниже, к бёдрам, к тому самому месту, где кожа всё ещё была чувствительной. «Может, я и не хочу, чтобы это было выдумкой». Он выдохнул, вышел в комнату. Упал на кровать, раскинув руки. Потолок был серым. Молчаливым. Безжалостно трезвым. А в голове — голос. Сонхун. Глухой, хриплый, сдержанный: «Он мой». Сону усмехнулся. — Да с хера ли, — сказал вслух. — Я сам по себе. Его прошибло странное волнение. Не страх. Что-то другое — как перед прыжком в воду, зная, что будет глубоко. Он схватил подушку, закрыл лицо и тихо прошептал: — Ну и что теперь?

***

Город внизу блестел, как разлитая ртуть — красивый, фальшивый. А на крыше старого офисного здания стоял он. Сонхун. Спина прямая. Ветер колышет края чёрного пальто. Глаза алые, подсвеченные луной, смотрят в пустоту. Он сжал челюсти — кожа на скулах натянулась. Пальцы всё ещё пахли кровью. Его кровью. Сону. Он поднял руку, провёл тыльной стороной по губам, будто пытался стереть память о поцелуе. Но след оставался — сладковатый, живой, вызывающий первобытную ярость. Он почти… кончил. От одного только его стона. От этого «ещё», будто прошептанного прямо в мозг. Он выругался. — Блядь. Резко ударил кулаком по железной трубе у вентиляционной шахты. Та вмялась, согнулась. Металл скрипнул, как зубы в ярости. — Он играется, — прошептал. — Он понимает, что делает? Он знал. Конечно, знал. Эти глаза. Улыбка. Голое тело. Кровь. Он довёл меня до грани… и ушёл, как будто я просто сцена в его пьесе. Сонхун облизал клык. Он был острый, влажный. Сердце билось быстро — редкость для него. Живот сжимался. Он хотел снова. — Я не проиграю, — тихо сказал. — Ни ему… ни Ники. Он посмотрел на свои руки. Там, где держал Сону, были тонкие следы — как метки, как знаки владения. Но он знал — пока это не он владеет Сону. Пока что — наоборот. Он достал телефон. Открыл сообщение Ники. «Ты долбоёб. Он играет с нами, я только сейчас это понял, но я найду его первым…» Он стер его, даже не читая до конца. Ники сейчас был слишком нестабилен. А Сонхуну нужен был план. Он встал на край крыши. Вдохнул прохладный воздух. — Ладно, малыш, — выдохнул он, глядя куда-то вниз, туда, где, возможно, спал Сону. — Ты начал эту игру. Но я её закончу.

***

Ночь. Комната Сону. Плотные шторы, тусклый ночник. Он лежал на спине, в одной из тех пижамных маек, которые уже чуть скатывались по животу. Устал. Не мог уснуть. Он всё ещё вспоминал руки Сонхуна, и вкус — кровь, тепло, унижение и власть. А потом — тишина. Привычная. Безопасная. Пока не скрипнула дверь. Тихо. Почти как стон. Хотя Сону её не открывал. Он сел. Сердце застучало. И тогда — он увидел его. Ники стоял в темноте, рядом со шкафом. Мокрые волосы, чёрная футболка, изодранная на плечах. Он просто смотрел. Молчание было оглушающим. Сону сглотнул. — Ники?.. Тот не ответил. Подошёл. Движения — плавные, беззвучные, почти вкрадчивые, как у хищника. Но в глазах что-то дрожало. Ярость. Предательство. Желание. — Ты… — голос Ники был низким, хриплым. — Ты спал с ним? Сону не ответил. Ники склонил голову, шагнул ближе. — Ты, блядь, ебался с ним? Сону отпрянул. Но Ники уже стоял рядом. Запах — металла, бензина, как будто он только что прошёл сквозь ночь на ногах. И… отчаяние. — Ответь мне, — прошипел Ники, прижимая его к спинке кровати. — Он тебя трахал? Укусил? Кончил в тебя? Сону дышал часто. — Ты чё, с ума сошёл?.. Что ты вообще делаешь у меня в комнате? Ники усмехнулся. Это не была улыбка — скорее судорога на губах. — Я тебя хочу. С самого начала. Он резко сел рядом, сжал запястье Сону, сильно. — А ты… ты отдался ему. Он тебя ломал, да? А ты, сука, стонал? — Ники, — голос Сону дрожал, но не от страха — от чего-то более сложного. — Это не твоё дело. — НЕТ?! — Ники в ярости ударил кулаком в стену. Потрескалась штукатурка. — ТЫ МОЙ. Я ЧУВСТВУЮ ТЕБЯ, ПОНИМАЕШЬ?! Он снова смотрит. На лицо. На шею. На тот след, который Сону не заметил — лёгкий от клыка. Глаза Ники заливаются красным. — Я мог бы тебя убить. Мог бы обратить. Сейчас. Прямо здесь. Он склонился к его животу. Пальцы — дрожащие, грязные — скользят по футболке. — Я знаю, где он тебя трогал. Где вы трахались. Я это… чувствую. Блядь. Он делает вдох, будто хочет кусать. Но замирает. — Зачем ты делаешь со мной это?.. — почти шёпотом. — Зачем?.. Сону не отвечает. Просто смотрит. Не с ужасом — с растерянностью. Почти… жалостью. И тогда Ники делает шаг назад. Резкий. Плечи дрожат. — Если ты думаешь, что он будет тебя любить — ты долбоёб. Он только ломает. Ники смотрит прямо в глаза. — А я… я хочу сохранить тебя. Хоть кусок. Хоть запах. Он выходит. Как появился — внезапно. И только тогда Сону замечает: на подоконнике остались капли крови. Чужой.