Minor light

Дождь оставляет размашистые плевки на окне кабинета. Отсюда видна спортивная площадка: школьники визжат и прикрываются куртками, убегая в укрытие от начавшейся грозы. Только распустившиеся на деревьях почки вот-вот подвергнутся испытанию стихии, и не факт, что хоть несколько останутся висеть на своих местах. Марк проводит по подоконнику пальцем, прижимается лбом к холодному стеклу. Он не оборачивается, когда дверь его скромного убежища поскрипывает и тихо закрывается. Ему не нужно смотреть, только хватит один раз вдохнуть: аромат ванили и тюльпанов, с терпкими нотками гвоздики. Тяжёлый, грузный запах, совсем не соответствующий его обладателю. — Угадай что! — звенит чужой голос маленькими колокольчиками, резонируя в сердечных струнах на высокой частоте. Ему не следует привыкать к этому звуку, иначе он сойдет с ума. Хотя, кажется, уже поздно. — Мама уезжает с гастролями. На целых три недели… — Уэббер жмурится. Ему не нужны поводы для встреч, не нужен дополнительный повод для уступок собственным желаниям. Но, вопреки всему этому, под солнечным сплетением возбуждённо трепыхается насекомое. — Что ты об этом думаешь? Он хотел покончить с этим. Это все и так зашло слишком далеко, и так затянулось до непозволительно долгого отрывка времени. — Нам надо поговорить, Себастьян. — похоронным тоном сообщает он, наконец обращаясь к подростку. В лицо не смотрит, но по поджавшимся в кулаки пальцам можно понять резкую смену настроения. Феттель звенит браслетом на руке, садясь в его рабочее кресло. Марк смотрит на его ноги, закрытые белыми брюками-клёш, чуть запачканными водой по нижней кромке. Мужчина опирается поясницей на стол, смотря в тёмное небо, кажущееся сегодня гораздо ниже. — Судя по твоему тону — мне не понравится. — тихо говорит Себ, обнимая себя руками. Марк не выдерживает — поднимает глаза выше, мысленно зарывается пальцами в закрученные золотистые кудряшки. Нужно просто… сделать шаг. Дальше легче будет. — Нам пора это прекращать, Себастьян. — сердце больно жмётся, когда Феттель дёргается от сменившегося обращения и голоса, намеренного вновь отодвинуть границы. — Это неправильно. Так не должно быть. Уэббер делает паузу, внезапно теряя все слова, которые забивал в свою больную черепушку. — Ты не станешь со мной так поступать. — хмыкает мальчик, вытирая нос и поднимая свой олений взгляд. — Не станешь же?.. Он сглатывает: нужно противиться. Это яд, яд, который он пил на протяжении этих месяцев, медленно сжигающий вены. Каким бы сладким он не казался — он всё равно отрава. — Марк, нам же было так хорошо!.. — тот подрывается, не в силах усидеть на месте от нахлынувшего разочарования. — Я не понимаю… — Ты поймёшь, когда вырастешь. — Наконец оживает он, и, чтоб не сорваться, отходит на пару шагов. — Так лучше для нас обоих… — Да откуда ты знаешь, что для меня лучше?!.. — Себ срывается в истерику, переставая контролировать себя. Марк отворачивает голову. — Как мне ещё тебе доказать, что я не ребенок?! Я знаю, чего хочу! Я понимаю риски, а ты… — Пожалуйста, успокойся… — Нахер иди со своим спокойствием!.. — рявкает мальчик, размахивая руками, будто в попытке поймать то, что стало так дорого. Его глаза блещут злыми слезами, скатываясь раскалёнными каплями. — Ты просто трус, жалкий трус, Уэббер! Ты даже не можешь быть с собой честным, так с чего взял, что имеешь право решать за других?!.. Он воет, закрывая рот рукавом спортивной кофты. Марк предвидел — но всё равно не ожидал, не в таких объёмах. Его рука дёргается — но сегодня Бог с ним, потому что от очередного необдуманного шага его останавливает стук в дверь. Себ резко замолкает, оседает на пол, наваливаясь спиной на письменный стол, прячась. Его фигурка будто фарфоровая: бледная и хрупкая, вот-вот треснет. Марк тяжело дышит, мысленно умоляя его подняться, когда стук повторяется, и игнорировать настойчивость посетителя уже невозможно. — Марк, это я. У тебя всё нормально? — раздается знакомый голос, когда на линолеум падает тонкая полоса света. Шумахер выглядит обеспокоенным: стены пропускают слишком много звуков, и об этом надо было думать. Уэббер кидает взгляд на подростка под столом, глядящего снизу вверх блестящими глазами. — Да. Мошенники опять звонили, злости на них не хватает. — он сделал почти правдоподобный заёбанный взгляд, обходя стол и оказываясь в проёме двери. Михаэль поднимает бровь, его глаза смягчаются. — Ладно, не ори так больше. Учеников пугаешь. — усмехнулся физрук, оттягивая рукав и смотря на наручные часы. — Слушай, я тебя хотел забрать на совещание. Ты опять, наверное, забыл про него… Сердце стучит рвано и гулко, затмевая непритязательный трёп товарища: все его мысли обращены к ножке его рабочего стола, у которой сидел он, этот мальчик, ребенок, и глотал слёзы, лишь бы не выдать своего присутствия. И до всего этого его довёл, мать его, дипломированный специалист. За спиной слышится шорох, Михаэль прерывается, вытягивается на носочках, и по телу к пяткам за секунду стекается вся кровь. Блять. Блять, блять… — … короче, не задерживайся. — Шума щурится, но ничего не говорит. Не заметил? — Буду через минут десять. — ровно отвечает он, захлопывая дверь и стекая по ней на пол. Кабинет будто вытягивается, всех предметов, кроме дубового стола, разделяющего их тела, не остается. Марк трёт глаза, собирается с силами. Пульс бьётся подстреленной птицей в шее. Ему начинает казаться, что эта же птица клюет его в макушку. — Ты такой же. Слова прорезают плотную тишину раскаленным лезвием. Уэббер отталкивается ладонями, засаживает занозу в подушечку и жмурится. Пол под ступнями мягкий, неустойчивый, словно бумажный. Чужие глаза высохли. Не только от слёз, но будто от всего живого тоже высыхают. Марк старается запихнуть ненужное сейчас сочувствие в задницу. Бледные костяшки прячутся во влажных рукавах кофты. — Можно же было тогда без… без всего этого. — Разбито шепчет Себ, выдавливая кривой смешок, будто пытаясь удержаться в сознании. «Можно было». — думает про себя Марк. — «Можно было, но я не смог.» Вслух он говорит другое: колкое, бездушное. — Нельзя дать этому временному помутнению зайти далеко. Поэтому тебе стоит… просто забыть эту историю. В серых глазах прорезается непонимание, и мир трещит звонко, с хрустом. Он медленно поднимается, без единого звука. Преодолевает расстояние до выхода, рука замирает над дверной ручкой. Феттель втягивает воздух коротко и сипло, будто пытаясь ещё глубже в мозг засадить последние слова. Макушка склоняется ломано и, кажется, что парень собирается что-то сказать, но проглатывает, исчезая в шумном школьном коридоре. Последнее слово оставляют ему.

***

Вечер с холодной банкой пива — лучшее, что могло быть под сопровождение бурчащего телевизора и стучащего дождя за окном. Отгулы стали его вторым лучшим решением за год, вслед за забиванием болта на попытки бросить пить. Кейтлин стучит подошвой, бегая по гостиной в поисках чего-то. Это его любимый звук, чтобы пережидать болезненные выкрутасы хандры. Он делает большой глоток — запрокидывает голову и блаженно мычит. — Что у тебя стряслось? — встревоженно спрашивает девушка на очередном круге между диваном, комодом и кухней. Марк открывает глаза, разглядывая её с отцовским восхищением: она растёт каждый день, и всё больше перестает походить на маленький цветочек. — Мне надо знать, что ты не скопытишься, когда я вернусь. Он смеётся — это у неё в мать. Воспоминания об Энн хлыстом ударяют по затылку. — Кризис среднего возраста, малышка. Не бери в голову, иди отдыхай с друзьями. Она сопит, оглядывая его тело, распластавшееся едва дышащей массой на диване, в котором он уже продавил отпечаток за все дни мини-отпуска. — Ладно. — тянет Кей, сдавшись. — Можем посмотреть ту дурацкую программу про машины, когда я вернусь. Если хочешь. — Конечно. Спасибо. — он улыбается и даже заставляет себя подняться, чтобы проводить. Посмотрев, как дочь уезжает с каким-то другом, Марк ещё на пару часов проваливается в полудрём и выпивает около четырёх банок. Ему что-то снится — он подрывается от громкого стука, так что вспомнить, на чём остановилось его тревожное сновидение не получается. Марк глядит на часы: пол первого. Кого только принесло… С дедовским кряхтением мужчина поднимает потяжелевшее за сон тело и тащит к входной двери. Он накидывает куртку — всё же, не май месяц — и отворяет дверь с жёстким намерением прогнать заскочившего на огонёк бродягу. — Хейке? — Женщина на пороге выглядит потрёпанной, со съехавшим шёлковым шарфом и небрежным ворохом локонов. Мужчина жмурится, пытаясь рассмотреть её лицо в темноте. — Что-то случилось? — Я так не могу, Марк. — она валится на него, зарываясь в шею мокрым носом. — Я так устала, я не понимаю, что со мной не так. Он подхватывает её в объятия скорее машинально, лишь бы вместе не свалиться на угловатую тумбу в коридоре. Волосы женщины отдают легкой кислинкой и остатками шлейфа от парфюма. Уэббер смотрит за спину, на припаркованный у бордюра седан. — Ты села за руль пьяная? — встревоженно спрашивает он, затаскивая внутрь и закрывая дверь ногой. В свете прихожей становится заметно размазанную тушь и чёрные полосы на щеках. Глаза блестят мутной плёнкой. — Себастьян дома? — Он уехал в лагерь. — в тоне сквозит что-то грозное. — Забудь хоть на минуту о нём! Желудок превращается в комок; мозг услужливо подкидывает картинки, которые он тщательно заливал алкоголем последнюю неделю. Скользящая, гладкая кожа под ладонями — рваные выдохи, пушистые пряди, в которых застревала липкая от эякулята рука, доверительные ласки, умелые, точные, как стрела, разрывающая мякоть яблока на голове: Марк знал, что он нарочно промахнулся с ударом, разможжая черепную коробку вместо плода. Он отшагивает, когда на собственных губах появляется вкус вишневой помады. Женщина сбрасывает пальто, отталкивает его к стене, впечатывая ладонями на груди. Он был уверен, что от него несёт, как от бомжа, потому что он не принимал душ и не умывался, по меньше мере, несколько дней. Пальцы цепляют кожу на затылке ногтями, и мурашки появляются сами собой. Он скользит по её волосам, поддаваясь незатейливым поцелуям, наполняющим рот сладкой и липкой слюной. Когда она прижимается пышной грудью с томным вздохом, Марк чертыхается, прикусывая себе щёку. Ёбаный в рот. — Что не так? — Её лицо покрылось румянцем, очки съехали набок, а из-под джемпера торчала лямка бюстгальтера. Сквозь пьяную плёнку в глазах промелькнуло недоумение, и женщина смущённо убрала выбившуюся ткань. Пиздец. Невообразимо, Марк, просто невообразимо: перед тобой стоит готовая на всё красавица, а ты буксуешь как импотент. — На пороге как-то… неприлично, что-ли. — кидает он первое попавшееся оправдание. Хейке расплывается в улыбке, снижая зависшее в воздухе недопонимание. Она заинтересованно обводит его фигуру, закусив губу, и уверенно шагает внутрь дома. Марк бьет себя по щекам: какого хуя у него не встаёт? Уэббер задерживается перед коридорным зеркалом, чтобы хоть как-то пригладить хрустящие волосы и щетину. Переносица гудит, и перед глазами плывут ароматические палочки, ключница и кинутый на пуф шарф. — Один разочек? Пожалуйста, Марк… Он трясёт головой, пытаясь стряхнуть навязчивый образ чужого игривого голоска. Это слишком. Взгляд падает на брюки: на шве образовалась вполне явная палатка. Марк бьёт кулаком по столешнице и решает, что эта издевка воображения в данных обстоятельствах сыграла на руку. Хейке растянулась на диване, подобно греческой статуе богини: с раскинутыми по подушке волосами, изящно скрещенными кистями над головой и привлекательными изгибами там, где это было необходимо. Уэббер не даёт себе время передумать: наваливается на неё всем весом, заставляя испустить тихий вздох. Ведет носом по шее с тяжелым запахом каких-то цветов, но закусывает губу и приникает к бьющейся венке под кожей. — Меня ты трогал так же. Он рычит, лишь бы заглушить слуховые галлюцинации, выкусывает на ключице яркий засос, по пути стягивая чужие брюки, цепляет ногтем чёрные капроновые колготки, с противным скрипом пуская стрелку; скидывает свою футболку, вымученно улыбаясь на испорченную деталь гардероба. — Ничего. — Хейке гладит по лбу, зарывается в волосы: — Куплю новые. Уэббер падает на спину, позволяя забраться на себя. Женские пальцы исследуют мятые боксеры, обводя твердый член беззастенчиво и упрямо. Он пыхтит, и сам чувствует, как натянуто из него выходя любые полувозбуждённые звуки. У неё мягкая грудь: упругая, очерченная, так, что мягкие тени от светильника падают на живот красивыми полу-месяцами. Марк зарывается в неё лицом, вылизывая ложбинку, цепляется пальцами за взбухшие соски. — Ох, Марк!.. — она оттягивает его за волосы, вгрызаясь в губы. Он чувствует лёгкий алкогольный привкус и прикрывает глаза, отдаваясь моменту. Разум чуть развозит, Уэббер подтягивает её за бедра. — Ещё чуть-чуть, быстрее… Зубы соскальзывают, оставляя слабый росчерк на губе. Глаза Хейке блестят серебристыми жемчужинами. Он зарывается в длинные волосы, заставляя откинуть голову — кусает за шею под тихий писк, рукой пробираясь в бельё и нащупывая влажную промежность. Она дёргается, больно впивается в плечо, когда он пихает пальцы в отверстие с отсутствием всякой нежности, на задворках сознания стараясь просто не проебать момент слишком сильно. — Пожалуйста, Марк, я тебя умоляю!.. — Блять. — Хейке едва ли замечает смену позиции, сбито выдыхая в пыльные диванные подушки. Марк быстро водит рукой по опадающему члену, приводя в чувства и почти сразу же вставляя. Женщина под ним вымученно стонет, сжимая пальцами подлокотник. Двигаться приходиться сразу — он чувствует, как его тело упорно играет против него. Позорище — не то слово, что приходит на ум. Объебаться — вот оно, то слово, описывающее данный эпизод его жизни. Мысль в голове появляется слишком быстро — и слишком остро. Если его мозг хочет чего-то другого, то придётся жертвовать. Он прикрывает глаза, вспоминая светло-пшеничный цвет волос, как они скользят между его пальцев; как светло-серые глаза впиваются в его собственные, развратно хлопая ресницами. Пухлые губы, блестящие от слюны и улыбки, слишком наивной и ласковой. — Марк, мне так хорошо. Он кончает быстро, позорно на чужую выгнутую спину, но хотя бы доходит до финала без особых задержек. Хейке пыхтит, пытаясь привстать, но Уэббер мягко толкает её в лопатки. — Отдыхай. Я позабочусь. — звучит почти искренне, но он просто хочет сбежать, чтобы собраться с мыслями. Отражение смотрит насмешливо: он растрёпан, красен, будто перетаскал тонну мешков с цементом, а не сексом занялся. Капилляры полопались. В ушах всё ещё тонко шепчет чужой голос, обиженный и грустный. Он умывается ледяной водой, пытаясь не думать. Ему пришлось представлять шестнадцатилетнего пацана, чтобы кончить с женщиной.