Вне кадра

Студия, расположенная в одном из верхних этажей здания HYBE, напоминала ультразаряженный улей. Всё вокруг жужжало, двигалось, сновало, никто не стоял на месте. В воздухе витал стойкий запах лака, пудры и тонального крема, смесь, от которой слегка першило в горле, но никто не жаловался.  Стилисты работали быстро, кто-то поправлял воротник, кто-то застёгивал молнию, третья рука уже расправляла складку на ткани, всё это занимало не больше пяти секунд. Фотограф сосредоточенно изучал изображение на мониторе, щёлкая по настройкам, указывая ассистенту изменить температуру света, убрать тень, сместить прожектор. А координаторы перебегали от одного конца студии к другому, переговариваясь с планшетами и телефонами, пытаясь удержать на месте весь хаос. И в этом напряжённом водовороте всё, казалось, держалось на грани — между искусством и истощением. У зеркала стоял Ни-ки. На нём были спортивные шорты с низкой посадкой и голубая майка, натянутая на худощавое тело. Стилист небрежно зачесывал блондинистые пряди, выбившиеся над лбом. Вторая девушка аккуратно проводила кисточкой по его губам. Они были чуть приоткрыты, будто он всё время хотел что-то сказать. Сонхун стоял в стороне, как будто сознательно выбирая позицию наблюдателя. Это становилось привычным. Его взгляд цеплялся за каждое движение, как тот напрягал плечи, стоя перед зеркалом, как невольно выравнивал осанку, поднимал подбородок, стараясь выглядеть старше, увереннее. Ни-ки менялся прямо на глазах, вот он уже не мальчишка, а почти взрослый. Но стоило ему морщить нос от яркого света или прикусывать губу в нерешительности, как проступало нечто уязвимое, детское. Эти мелкие жесты вызывали у Пака странную нежность, смешанную с чем-то тревожным и неосознанно защитным. — Начинаем с индивидуальных кадров, — громко объявил фотограф. — Первый Ни-ки. Он шагнул к белому фону. Софтбоксы вспыхнули, заиграла музыка. В тот же миг он ожил, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Не просто позировал, а двигался, танцевал в ритме трека, плавно поворачивал голову, ловя объектив тем самым взглядом и полуулыбкой, что давно стали его оружием. — Good, very good, — фотограф прищурился, не отрывая глаз от экрана. — Такое нежное лицо… невинность, но не без глубины. Ты знаешь, как привлечь внимание. Сонхун напрягся. Эти слова не были просто описанием. Они были оценкой. Взглядом. Тем, что за гранью профессионализма. Челюсть сжалась сама собой. — Можем сделать кадр, где ты чуть поднимешь майку? Немного интриги? — предложил фотограф, склонив голову. Ни-ки не колебался, пальцы скользнули к подолу, зацепили край ткани и медленно потянули вверх, обнажая гладкий пресс и плавный изгиб таза. Свет поймал каждое движение — блики заиграли на его коже, на рельефе мышц, как будто касались его вместо объектива. — Perfect… don’t move, — почти прошептал фотограф.  Сонхун отвёл взгляд. Сердце билось быстрее, чем должно. Было чувство, будто он наблюдает за чем-то слишком личным и при этом не имел права вмешиваться. «Ему всего шестнадцать», — мелькнула мысль. Но дело было не в возрасте, не в числе, а в том, как люди смотрели на Ни-ки. Словно на витрину. Словно он уже перестал быть мальчиком и превратился во что-то другое, в отражение чужих желаний. — Камера его любит, — произнёс Чонвон, стоявший рядом. — Или он просто флиртует с ней, — отозвался Сону, усмехнувшись. — Ему и штатив покорить удалось. Вспышка краснеет. — Вспышка — не ты, — хмыкнул Хисын, проходя мимо в белой худи, кивнув на Сону. — Хотя ты определённо покраснел. — Просто… жарко, — отмахнулся тот, глядя в сторону. — Да-да, особенно когда Ни-ки поднимает майку, — протянул Джей. Чонвон приподнял бровь: — Вот видите? Даже вы отвлекаетесь. А мы, между прочим, сегодня тоже снимаемся. — Не с такой драмой, — вставил Джей и незаметно скосил взгляд в сторону Сонхуна, — хотя кое-кто явно впечатлён. — Я просто слежу за светом, — пробормотал Сонхун. — Проверяю угол падения. Визуальный баланс, всё ради кадра. — Ну-ну, — хором отозвались Джей и Чонвон. Джейк прыснул в кулак от смеха. — Джей, ты готов? — крикнул координатор. — Я всегда готов, — отозвался он с ухмылкой, расправляя плечи. — Камера тоже меня любит. — Конечно, просто камера не может говорить, — съязвил лидер. — Хорошо, что ты можешь, Чонвон, — отозвался Джей, — хоть кому-то удаётся критиковать богов с пьедестала. Все рассмеялись. Даже Сонхун слегка усмехнулся. Но улыбка сразу исчезла, стоило ему снова взглянуть на макнэ. Ни-ки заканчивал индивидуальные кадры. Ассистент подбежал с полотенцем, быстро промокнул его шею, лоб, виски. Макнэ поблагодарил с привычной вежливостью, затем шагнул к зеркалу и на мгновение застыл, вглядываясь в отражение. Улыбка исчезла, свет в глазах потух. Осталась только усталость. Будто роль завершилась, и человек, спрятавшийся за ней, вдруг остался наедине с собой. Съёмки подошли к концу, но пространство всё еще гудело от разговоров. Чонвон уже переоделся и болтал с менеджером у стойки, Хисын развалился на скамье, лениво листая телефон. Сонхун огляделся. Ни-ки нигде не было. В финале он казался странно рассеянным, движения сбивались, глаза скользили мимо. Что-то в этом не давало покоя. Что-то беспокоило глубже, чем он был готов признать. — Вы не видели Ни-ки? — спросил он, повысив голос, чтобы перекричать шум. Несколько человек обернулись. Джей пожал плечами, кто-то из стаффа пробормотал невпопад. Никто не знал. Уйти в общежитие один — это было на него не похоже. И тут пронзила мысль. Он знал, где искать. Не тратя времени на объяснения, вышел из раздевалки, быстрым шагом свернул с основного коридора. Мимо звукорежиссёрской, где клубились глухие басы. Мимо комнаты с зеркалами, в которой репетировали сольные связки. Ноги сами привели в узкий коридор у запасного выхода, к старому танцевальному залу, который сейчас почти не использовали. Это место выбирали только те, кому нужно было одиночество — не как пауза, а как убежище. Он толкнул дверь. Полутемно. Одна лампа над входом тускло горела, отбрасывая мутный, жёлтый свет на деревянный пол. Ни-ки сидел у стены. Сгорбленный, капюшон сполз с головы, локти упирались в колени, пальцы сцеплены в замок. Он не обернулся, будто услышал шаги заранее и не удивился. Сонхун замер в дверях. Несколько секунд смотрел. Затем аккуратно закрыл за собой дверь, будто боялся спугнуть тишину, и медленно подошёл ближе. — Эй, ты в порядке? — негромко спросил он. — Всё нормально. — Похоже, будто нет. — он опустился на пол рядом. Ни-ки выдохнул и долго молчал. Потом опустил голову, потёр шею, как будто та действительно болела. — Я просто… устал. От того, что мне пятнадцать минут весело, а потом неделю читаю комменты, что я монстр. — Ты не монстр. — Ага. Скажи это тем, кто писал, что я травлю Сону, чтобы казаться важным. Я ведь не хотел ничего плохого. Мы с Сону всегда дурачились. Ещё с «I-Land». У нас было… что-то своё, — японец запнулся, пальцы нервно тёрли ткань брюк. — Ты ведь знал, что мы часто спали в одной комнате после дебюта? — Да… — тихо. — Тогда всё казалось простым. А внутри… внутри всё было иначе. Сложнее. Я смотрел на него и не понимал — это дружба? Или что-то другое? Иногда он смотрел на меня как-то… по-особенному. Это сводило меня с ума. Небольшая пауза. — Ты его любил? — спросил Сонхун, почти шёпотом, будто слова сами сорвались с губ. — Думаю, да... по-своему. Тогда всё было новым, странным. А он просто был рядом, — блондин прикусил губу. — Мы целовались. Не один раз. Пак чуть напряг плечи, внутри кольнуло. Он не ответил, только пристально смотрел, вглядывался в то, чего не хотел знать. — Иногда заходили дальше. Не до конца, не так, ты понимаешь… Но всё равно. Это не была просто игра. Молчание повисло в воздухе, натянутое, как леска. У Сонхуна всё внутри гудело от странного, тихого возмущения. От ревности. Не к человеку — к прошлому. К тому, что нельзя переписать. Он медленно протянул руку, не глядя, пальцы коснулись ладони японца. — Ты был ребёнком, он тоже. Но чуть старше. Должен был понимать. — Я не жалею. Но всё это… оставило след. Сейчас я не знаю, что с этим делать. Я даже не уверен, что он когда-либо любил меня. — А ты всё ещё хочешь это знать? — Сонхун не отпускал его руку. Пальцы теперь медленно скользили по запястью, будто стирали чужие следы. Меняли их на что-то своё. — Иногда хочу. Иногда… боюсь, — Ни-ки смотрел на их руки, на то, как чужие движения были осторожны, почти благоговейны, и внутри у него всё сжималось. — Может, тебе и не нужно знать, что он чувствовал. Может, важнее — что ты чувствуешь сейчас. Ни-ки медленно повернулся к нему. Их взгляды встретились. Он ожидал увидеть неловкость или даже осуждение, но нашёл только спокойствие. Брюнет крепко обнял его. Ладонь легла между лопатками, чуть прижала, мягко, без давления. — Пойдём. Уже поздно. Засиделись, — Пак поднялся первым. Протянул руку, и когда пальцы сомкнулись в его ладони, помог встать. Когда они вышли, воздух оказался прохладнее, чем ожидалось. Ни-ки натянул капюшон, сунул руки в карманы. Шёл чуть позади, но Сонхун, будто чувствуя, не торопился, держал тот же ритм. У выхода их ждал чёрный минивэн. За рулём — менеджер Минсоп. Пак сел рядом с младшим, будто не хотел, чтобы между ними было хоть что-то ещё — даже пустое сиденье. Салон окутала тишина. Только ровный гул мотора и мягкое шуршание шин. Ни-ки слегка опустил голову и прикрыл глаза. Минсоп высадил их у общежития и пожелал спокойной ночи. Лифт поднял их на нужный этаж. Они шли по коридору медленно, будто вечер тянулся, не желая отпускать. И, может, ни один из них не хотел, чтобы он заканчивался. — Я… могу? — тихо спросил Сонхун, когда они остановились у двери комнаты макнэ. Тот кивнул и открыл дверь.  Внутри было полумрачно. Ни-ки не включил свет, только ночник в углу. Мягкий свет от улицы, пробивался сквозь занавески. Он прошёл внутрь, скинул худи, остался в тёмной футболке, сел на кровать, будто не зная, что делать дальше. Сонхун закрыл за собой дверь. В комнате пахло каким-то кремом, с лёгкими нотками лимона — запах, который прочно ассоциировался у него с младшим. Медленно, без резкости, он поднял руку и провёл пальцами по щеке блондина. Потом наклонился ближе и едва коснулся губами его лба. Поцелуй длился всего секунду, но внутри Ни-ки будто что-то развернулось. — Хён… — шепнул он. — Отдыхай, — так же тихо сказал тот. Встал, провёл пальцами по его плечу, задержался на мгновение, и вышел, тихо закрыв за собой дверь. А младший остался сидеть в полумраке. С тёплым прикосновением ко лбу, которое никак не хотело исчезать.

***

Солнце ещё не поднялось высоко. Тёплые лучи только начинали пробиваться сквозь плотные шторы, скользя по полу, по стенам, по спинке кровати — мягкие, едва осязаемые, как дыхание. В коридоре было тихо. И в этом полусонном покое Сонхун стоял перед дверью, которую знал наизусть. Просто хотел убедиться, что с Ни-ки всё в порядке. Что всё, что было вчера, не растаяло за ночь, как наваждение. Он тихо постучал. Тишина. — Ни-ки? — прошептал он и осторожно приоткрыл дверь. Внутри было полутемно, но уютно. Макнэ лежал на боку, свернувшись калачиком. Одеяло было сбито, одна нога выброшена наружу, кожа обнажена до бедра. На нём были только светлые трусы, майку он, видимо, снял перед сном. Всё остальное — его тело, открытое, незащищённое — случайно оказалось под взглядом. Грудь чуть поднималась в такт дыханию, розоватые соски едва дрожали. Живот был плоским, с нежным рельефом, ключицы тонкие и острые. Свет ложился на его спину, очерчивая лопатки и изгиб талии, линия бедра уходила в тень. Сонхун застыл на пороге. Не мог не смотреть. Сердце билось глухо, изнутри подгоняя чувство, которое он до конца не осознавал. Он сделал шаг внутрь, и пол под ногой скрипнул. Тело на кровати чуть дёрнулось, блондин сонно замурлыкал, как котёнок, уткнувшись щекой в подушку. Сонхун смотрел, как подрагивают его ресницы, как губы чуть приоткрываются — влажные, мягкие от сна. Волосы растрёпаны, щеки тёплые, шея вытянута. Он был весь такой настоящий, неидеальный, и оттого ещё желаннее. — Эй, ты спишь? — шепнул Сонхун, улыбаясь. В ответ кровать чуть скрипнула, японец приподнялся на локте, моргая, зевая, будто медленно всплывая со дна сна. — Сонхун хён? — Доброе утро, — голос прозвучал ласково. — Я решил разбудить тебя. Завтрак через полчаса. — Ты давно стоишь? — Ни-ки снова зевнул, голос его был хрипловат от сна. Он потянулся и, сообразив, что лежит почти обнажённым, натянул одеяло до ключиц. Кожа всё ещё хранила тепло подушки, с лёгким румянцем на щеках и груди. — Не переживай, — усмехнулся Сонхун и чуть отвёл взгляд. На губах осталась игривая тень. — Просто не мог не полюбоваться. — Он подошёл ближе и сел на край кровати, слегка пружинящей под его весом. — Как ты? — После вчерашнего как будто легче стало, — честно ответил блондин. — Я рад, — Пак чуть кивнул, а затем положил ладонь на его руку, накрывая её тепло и уверенно. Подушечки гладко скользнули по коже. Не спеша, коснулся его живота, чуть выше пупка. Ни-ки напрягся от внезапности. И от того, как сильно обострились ощущения в этом простом прикосновении. Пальцы прошлись по внутренней стороне бедер, близко к чувствительному органу. Макнэ распахнул глаза чуть шире, дыхание стало неровным. — Хён… — прошептал он, голосом, в котором слышался тонкий надлом. — Ты можешь сказать “нет” в любую секунду, — сказал Сонхун тихо.  Не торопился, знал, как это важно — не ломать, не брать, а дождаться того момента, когда тебе откроются сами. Пальцы скользнули к резинке боксёров, и, задержавшись там, проникли под ткань. Осторожно, будто проверяя его реакцию. Макнэ тихо выдохнул, почти всхлипнул. — Я смотрел на тебя утром… — проговорил Пак глухо, почти срываясь на шёпот. — И думал, как странно, что хочется, чтобы никто тебя таким не видел. Никто. Только я. Он наклонился. Лбом почти коснулся его. Тепло их дыхания смешалось. Воздух стал густым, будто комната сузилась, замкнулась в границах двоих. — Только я, — повторил он, уже касаясь губами его щеки, возле виска, где кожа тонкая и горячая от крови. — Только мне можно так смотреть. Только мне запоминать тебя вот таким. Невинного и желанного. Утреннего. Ни-ки закрыл глаза, рука сама нашла запястье брюнета, словно ему нужно было за что-то зацепиться. Сонхун сжал его член и начал медленно водить рукой вверх и вниз, размеренно, от чего тот выгнулся и глухо застонал. Через секунду младший уже был без трусов, а Пак опустил голову ниже. Губы едва коснулись кожи, горячее дыхание обдало чувствительный участок. Он провёл языком по головке, скользнул вниз вдоль линии вен, задержался, будто намеренно, впитывая каждую реакцию. Поднял взгляд, Ни-ки смотрел на него растерянный, захлёбывающийся в ощущениях. Он хныкал, не зная, куда себя деть от жара, скапливающегося под кожей. Губы приоткрыты, по подбородку тянулась тонкая ниточка слюны. Пальцы сжимали простыню до побелевших костяшек. Лицо свело судорожной гримасой от чистого, неконтролируемого удовольствия, пронизывавшего всё тело до самых кончиков пальцев. Сонхун, не отводя взгляда, втянул в себя чувствительный орган, начав сосать его с мягкой, пульсирующей настойчивостью. Ни-ки застонал, срываясь на голос, пальцы вцепились в тёмные волосы и сжались. Брюнет ускорил ритм, двигаясь всё быстрее, поглощая его до основания. Его голова ритмично качалась, член то исчезал, то снова появлялся между губ. Ни-ки откинулся назад, уже не в силах оставаться в сидячем положении. С губ срывались прерывистые стоны, пальцы ног судорожно сжимались, всё тело дрожало от ощущения близости кульминации. Почувствовав это, Сонхун отпустил член и, не теряя ритма, начал быстро водить по нему ладонью. — Ах, хён… — сорвалось с губ японца, тонким, дрожащим голосом, не выдерживая натиска чувств. Он выгнулся, будто на невидимой дуге, и кончил — судорожно, всхлипнув, захлебнувшись дыханием. Сонхун молча наблюдал, как тело Ни-ки содрогается в последней волне удовольствия, как дыхание сбивается, как дрожь проходит по животу и бёдрам, как пальцы на ногах сжимаются. И только когда напряжение в его мышцах начало отпускать, он медленно отвёл ладонь. Та была вся липкая, покрыта белой жидкостью. Он взглянул на неё, будто в задумчивости, затем машинально провёл языком по указательному пальцу. Вкус остался на нёбе — тёплый и тягучий. Лицо оставалось непроницаемо спокойным, как будто он не пробовал что-то постыдное, а просто запоминал на вкус. Он потянулся к тумбе, достал салфетку и, не торопясь, вытер сперва собственную ладонь, тщательно проходясь по каждому пальцу. Затем перевёл взгляд на Ни-ки, осторожно раздвинул его ноги и начал вытирать внутреннюю часть бедра. В какой-то момент замер, наклонился, и мягко поцеловал кожу чуть выше колена. Младший вздрогнул. Когда всё было закончено, он отбросил использованную салфетку на край тумбы и медленно опустился на подушки рядом, уткнувшись затылком в мягкую ткань. Несколько секунд лежал молча, просто слушая дыхание в комнате. Потом скосил взгляд на Ни-ки — тот тихо сжался, отвернувшись к стене. Будто пытался спрятаться от чего-то, что только начинал осознавать. — Посмотри на меня, — серьёзно произнёс Сонхун. Но тот даже не шелохнулся. Лежал в той же позе, спиной к нему, поджав колени. Это молчание, это упорное молчаливое бегство от взгляда — кольнуло. Он потянулся, положил ладонь на его талию. Сжал слегка пальцами. Кожа под ним дрогнула. — Эй… что такое? — мягко, но с настойчивостью спросил Пак, приподнимаясь на локте. Лицо немного сморщилось от беспокойства, и он аккуратно, но без промедления развернул Ни-ки к себе. Тот не сопротивлялся, но закрыл лицо руками. — Мне… стыдно, — едва слышно прошептал блондин из-за пальцев. Сонхун ненадолго закрыл глаза. Затем бережно, снял его руки с лица, не отталкивая, а просто освобождая. Пальцы прошлись по запястьям, как будто убеждали, что всё в порядке. И когда он увидел его лицо, на секунду замер. Щёки Ни-ки горели, алые, почти до ушей. Губы опухшие, влажные, с трещинками, на нижней — след от прикуса. Ресницы мелко дрожали, взгляд по-прежнему был опущен, но весь он казался… таким открытым. Не в физическом смысле, а эмоциональном, как оголённый нерв. Сонхун не выдержал. Наклонился ближе. Поцеловал в щеку, теплыми следами прошелся ближе к виску. Потом в лоб. Ещё. И ещё. С каждым прикосновением Ни-ки немного выдыхал. Лицо расслаблялось, ресницы переставали так отчаянно трепетать. Он просто лежал и принимал прикосновения, заботу, нежность, которую сам же и боялся впустить. И тогда Сонхун коснулся его губ. Это был уже другой поцелуй. Глубокий и настойчивый. Не успокаивающий, а заявляющий. Вложил в него всё, что не сказал словами — что не нужно стыдиться, что он рядом, что всё нормально. Он почувствовал, как Ни-ки стонет в поцелуй, как не успевает за ритмом. Только тянется ближе, обвивает его шею руками. Сонхун навис над ним, прижимая к матрасу. Между их телами снова зазвучала волна тепла и напряжения. Всё возвращалось — пульс, желание, чувство, от которого не хотелось бежать. И вдруг — шаги. Где-то в коридоре, с той стороны двери. Пак вздрогнул, и тут же отстранился. Всё в теле, что только что было натянутой тетивой, внезапно обмякло. Волна накрыла и сразу же отхлынула, оставив после себя только горькое, солёное послевкусие. — Кто-то идёт, — хрипло выдохнул он, поднимаясь с кровати. Ни-ки лежал, не двигаясь, глядя ему вслед с выражением, в котором смешались растерянность и обида. Сонхун подошёл к двери, задержался. Бросил на него последний взгляд, и всё внутри у него скрутилось: от желания, от страха, от того, насколько он не хочет оставлять его одного. Но выбора не было.

***

Обеденный зал в общежитии был непривычно громким, все семеро сидели за большим столом, на котором дымились блюда, заказанные менеджером Джунгмином из любимого японского ресторана. У всех был выходной, и редкий вечер, когда не требовалось торопиться, кого-то ждать или следить за таймингом. Ни-ки сидел между Джейком и Сонхуном. И если с первым они смеялись и спорили, кто сколько сьел за месяц суши, то второго он чувствовал боковой кожей. Сонхун почти не смотрел на него, но колено под столом то и дело невзначай касалось его ноги. — Кто вообще придумал, что мисо-суп — это полноценное блюдо? — возмутился Сону, вытягивая губы в недовольную линию. — Это же вода с кусочками. — Ты просто не умеешь чувствовать глубину вкуса, — парировал Джей, усмехаясь. — Это как с чувствами. У кого-то поверхностно, а у кого-то на три слоя ниже кожи. — И кто тут поэт? — подмигнул Чонвон, отпивая чай. — Завтра тебя запишу в айдол-лирики. — Лучше пусть он пишет драму, — бросил Хисын, — Как страдающий одинокий лидер влюбляется в младшего участника, но тот любит другого, и начинается катастрофа. Все рассмеялись. Почти все. Сонхун вдруг поймал взгляд Ни-ки. Секунду. Полторы. Взгляд, в котором было столько молчаливого смысла, что Джейк, сидящий рядом, нахмурился будто почувствовал невидимое напряжение в воздухе. — А куда поедем сегодня? — быстро сменил тему лидер. — Джунгмин сказал, что можно куда-то выбраться, раз погода хорошая. — Поехали к реке, — предложил Джейк. — Можем забронировать местечко — там никто не помешает. К тому же сегодня как раз проходит фестиваль. — Главное, не в клуб, — буркнул Сону. — После последнего раза я не доверяю Хисыну в выборе «спокойных мест». — Это был лаунж! — запротестовал тот, — Я не виноват, что у бармена были кубики на животе. Опять смех. Макнэ тоже усмехнулся, хоть и через силу. Всё ещё не знал, как быть с тем, что случилось утром. Но потом… Сонхун протянул ему бутылку воды. Просто, будто ничего не произошло. Он взял, и их пальцы соприкоснулись. Поездка к реке заняла меньше часа. Джунгмин привёз их на двух минивэнах. Вечерний ветер был тёплым, асфальт всё ещё хранил на себе солнечное тепло. Издалека доносилась музыка с открытой сцены, между деревьями мерцали гирлянды, переливаясь мягкими цветами. Как только они прибыли, Сону тут же утащили Джей и Джейк — те собирались кататься на прокатных велосипедах. Хисын и Чонвон пошли за жареными осьминожками.  Ни-ки подошёл к перилам и замер, глядя на реку. Город отражался в воде, будто в смазанном зеркале. Он вдохнул воздух, напоённый вечером и влажной зеленью, и только собирался погрузиться в мысли, как ощутил чьё-то присутствие рядом. — Ты весь день избегаешь меня, — тихо сказал Сонхун, вставая рядом так близко, что их плечи соприкоснулись. Ни-ки вздрогнул и нахмурился. — Я не избегаю. Просто… слишком много людей. — Мне не нравится, как ты прячешься за всеми. Будто я придумал, как ты утром стонал, выгибался… — Перестань… — Ни-ки почти пискнул, словно испугался собственной памяти. — Не говори так. — Я помню каждое твоё движение. Твою дрожь. И мне не стыдно за это, — брюнет прошептал прямо в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. Макнэ зажмурился. — Я не знаю, как теперь на тебя смотреть. Ты такой спокойный, а у меня в голове всё путается. Всё раздражает. Даже ты. Особенно ты. — Бесись, злись, путайся. Я рядом, пока всё не встанет на свои места, — спокойно сказал Сонхун. Ни-ки сглотнул, опустив взгляд, и выдохнул, едва слышно: — Я просто не привык… чтобы меня так трогали. — Привыкай, — он скользнул рукой по его спине, и у того по коже пробежали мурашки. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу снова почувствовать, как ты сжимаешься от удовольствия. Ни-ки резко втянул воздух. В груди сбился пульс, в горле пересохло, под рёбрами всё вспыхнуло, а ниже живота пронеслась горячая волна. Он чуть наклонился вперёд, сам того не осознавая, тело среагировало раньше мыслей. Сонхун провёл пальцами по его талии. Больше не требовалось — Ни-ки сжал бёдра, чувствовал, как всё там уже оживлялось от одного лишь намёка. — Скажи только одно, куда мне тебя увезти, чтобы ты больше не отворачивался. Где ты позволишь мне закончить начатое. Ни-ки отвёл взгляд, спина была напряжена, губы пересохли. Всё его тело кричало за него. — Эй, вы там, романтики, идёмте! — крикнул Хисын откуда-то из-за деревьев. Макнэ вздрогнул и резко отстранился, словно их застали за чем-то запретным. Сонхун поймал его за запястье, притянул ближе и снова наклонился к самому уху. — Сегодня ты спишь рядом со мной. Они прошли мимо входа на городской фестиваль и свернули в сторону, где шум затихал, в их особую зону у реки. Это место всегда бронировали заранее, по привычке. Укрытое от чужих глаз, под тенью деревьев, с натянутыми тентами, деревянными столами и массивной чашей для костра, уже дымившей ароматной кедровой щепой. Вокруг ни души — только вода, ветер и тишина, разбавленная голосами друзей. Джей уже развалился на кресле-мешке, закинув одну ногу на другую. Сону ушёл ближе к реке, опуская руки в воду, что-то мямлил себе под нос и кивал на камешки, будто те с ним разговаривали. Центр притяжения был у костра. Там копался Чонвон, рося глазами по коробкам. — Есть зефир? — спросил Хисын, подходя сзади. — Есть всё, кроме нормального количества палок, — фыркнул Чонвон, — как обычно. Три штуки на семерых. Видимо, один зефир — один шанс. — Тогда я мигом. Видел тут недалеко грузовик с пикниковыми приколами, — Хисын хлопнул его по попе и исчез в темноту, оставив после себя только довольный смешок. Ни-ки стоял у воды рядом с Сону. Делал вид, что тоже заинтересован в «камешках», но то и дело косился в сторону костра. Сонхун сидел ближе всех к огню, ладони вытянуты к пламени. И вдруг, будто почувствовал взгляд, он поднял голову. — Иди сюда, — беззвучно прошептал брюнет, делая жест рукой. Ни-ки всё ещё помнил то, что Сонхун шепнул у перил. Всё ещё чувствовал, как от его близости сводило живот. Но всё же подошёл. Осторожно опустился рядом. Брюнет протянул ему палочку с уже надетым зефиром. — Хочешь, покажу, как надо жарить?  — Я справлюсь, — отозвался Ни-ки, но руку не отдёрнул. Сонхун положил ладонь поверх его пальцев. Она была горячая, будто впитала весь жар костра. Медленно поворачивал палочку, ведя движение их четырьмя пальцами, и Ни-ки смотрел в огонь. Свет в его глазах отражался влажными бликами, губы приоткрылись, дыхание стало чуть чаще. — Осторожно, сейчас расплавится и капнет тебе на колени, — хмыкнул Сонхун, нарушая напряжение. — Хотя… если что, я слижу. Рядом с треском упала щепка, Джей подбросил её в огонь. Сонхун чуть улыбнулся и наклонился ближе к Ни-ки: — Знаешь, однажды мы останемся вдвоём. Без группы, без менеджеров. Только ты и я. — А потом? — Ни-ки поднял на него глаза. — Потом я снова попробую тебя. Ты такой же сладкий, как этот зефир, — прошептал тот. Блондин покраснел моментально. Щёки пылали, уши вспыхнули, он сглотнул, резко отпрянул головой. Сонхун хмыкнул, и сжал его бедро. — Не тогда, когда кто-то может заметить, — прошептал Ни-ки, нервно. — А что? Всегда так делаем. Или теперь и по жопе шлёпать нельзя? — Так, всё! — неожиданно воскликнул Чонвон, садясь с остальными у костра. — Делимся кто с кем будет в палатке, пока кто-нибудь не уснул у костра. — Я с тобой, — Джейк уже удобно устроился рядом с ним. — Я с Ни-ки, — быстро бросил Сонхун, будто опережая всех. — Тогда я с Джей хёном, — отозвался Сону с лёгкой улыбкой. — Где Хисын хён опять шляется… — пробормотал Чонвон, оглядываясь. — И, блин, Сонхун, ты уже половину зефира сожрал! Тот поднял руку, будто его застукали на месте преступления: — Я проверял их на токсичность. Забочусь о вас, вообще-то. Позже вернулся Хисын, с пакетом новых палочек, фонариком на лбу и хлебной крошкой, прилипшей к щеке. Они смеялись, щекотались, гонялись друг за другом вокруг костра, хлопали по спинам, запускали фейерверки, визжа и закрывая уши. Кто-то споткнулся на корне, кто-то обжёг палец карамелью, кто-то выронил сок и облился весь до пояса — но это было неважно. Без камер, без Стаффа, без графиков и чужих взглядов — это был их маленький мир. Настоящий, шумный, нескладный. Мир, в котором можно было смеяться в голос, прыгать с камня на камень, поджигать конфеты и, задыхаясь от смеха, падать на одеяло. Это был идеальный вечер у реки. Глубокой ночью почти все разошлись по палаткам. Остывшие угли костра медленно тлели, потрескивая редкими искрами. Только Джей и Хисын всё ещё сидели у огня, ноги вытянуты к остатку тепла, бутылка саке между ними. Ни-ки, зевая, протиснулся в палатку, приглушённо шурша молнией. Пол был чуть жёстким, но уже нагрет — здесь валялись рюкзаки и полотенца. Сонхун лежал на боку, грудью прижимаясь к скрученному одеялу, тело расслабленно вальяжно вытянуто, одна нога чуть согнута, вторая — закинута поверх. Он лениво листал что-то в телефоне, подсвечивая себе лицо мягким светом экрана. Пальцы двигались неспешно, без цели, как будто просто хотелось, чтобы они что-то делали. Блондин молча стянул штаны, оставшись в свободной майке и тёмных боксёрах. С тихим вздохом опустился рядом, подоткнув под себя край покрывала. — Замёрз? — спросил Сонхун, чуть ниже обычного. — Немного, — кивнул тот, почти незаметно. — Ложись, — сказал он, приподнимая одеяло, спокойно, как будто это само собой разумеется. Ни-ки замер на секунду. В груди сжалось что-то тонкое. Волнение. Он скользнул под одеяло, осторожно, почти стесняясь, и устроился напротив, лицом к брюнету. Тот обнял его одной рукой, и прижал к себе так, чтобы не мешать дышать. Пальцы нашли его спину, и прошли вдоль позвоночника. То вверх, то вниз, чуть царапая ногтями, будто нащупывая ритм дыхания. — Ты ведь только со мной хотел разделить палатку, — промурчал младший.  Сонхун улыбнулся уголками губ. — Конечно. Я не собирался делить тебя с кем-то ещё. Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы видеть лицо. Руки медленно поднялись вверх, большой палец замер в ямке под челюстью младшего, там, где бился пульс. Чуть нажал, хотел прочувствовать глубже, ощутить подушечками каждый удар, каждое дрожание кожи под собой. Затем ладони сомкнулись на шее, обхватили её полностью, и хватка стала крепче. От этого дыхание Ни-ки стало сбивчивым, грудь вздымалась всё чаще, будто он пытался сохранить контроль, но терял его с каждым вдохом. Пак медленно провёл пальцами выше, наконец остановился у губ. Большой палец прошёлся по нижней, с нажимом, чуть её раздвинул. Ни-ки прикрыл глаза, затаив дыхание. И вдруг — глухой, резкий звук молнии на входе. В палатку ввалился Хисын. Сонхун молниеносно отдёрнул руку. Ни-ки дёрнулся всем телом, втянул голову в плечи, зажал губу зубами и быстро натянул на себя одеяло почти до носа, вжавшись в тёплый материал. Сердце гремело в ушах, кровь звенела от стыда и возбуждения. — А… тут… — пробормотал Хисын, явно не до конца понимая, где оказался. Запах костра, алкоголя и ночной прохлады шёл от него густой волной. Он с трудом закрыл молнию, неуклюже плюхнулся рядом с макнэ, и пробормотал что-то неразборчивое. Повисла тишина. Сонхун тихо рассмеялся. Чуть склонился к Ни-ки и, прошептал: — Думаешь, сразу вырубится? На губах играла тёплая полуулыбка — не смущённая, а скорее озорная. Его глаза блестели в полутьме, будто вся эта нелепая, сбивающая с ног ситуация только подогрела его. Лёгкое безумие ночи, почти разоблачение, не испугало, только добавило вкуса происходящему. Ни-ки отвернулся, укрывшись с головой, лоб уткнулся в складки тёплого одеяла. Сонхун на это лишь хмыкнул. Сон не приходил. Вместо него в теле разрасталось нечто другое — вязкое, невыносимо жаркое, скапливающееся внизу живота, напряжение, что вот-вот лопнет. Смотрел в тёмный потолок палатки, слышал, как рядом неровно дышит макнэ, как будто и тот сам борется с чем-то внутри. Мысль о том, как всё оборвалось, не успев начаться, раздражала. Сонхун медленно потянул край одеяла на себя, заползая под него, будто вновь выкрадывая японца в свой собственный мир. Воздух внутри оказался густым, насыщенным запахом кожи, тревоги и едва сдерживаемого возбуждения. Пальцы потянулись к краю майки, медленно приподнимая ткань сантиметр за сантиметром, затем он скользнул ладонью под неё, провёл по обнажённой спине, то нежно гладя, то чуть царапая ногтями, и кожа отзывалась дрожью. Он наклонился, поцеловал позвоночник, затем выше — к лопатке, потом плечо, которое на миг задержал губами, сильно куснув. Вдохнув запах шеи, он провёл языком по коже, втянул её в рот, пососал, лизнул, оставляя багровые пятна, как молчаливые метки притязания. Блондин дышал чаще, непроизвольно ёрзая, словно сам не замечал, как тянется навстречу. Он глухо сглотнул, застыв где-то между страхом и тем, чего на самом деле жаждал. Ладонь скользнула ниже, вдоль боков, повторяя изгибы талии, осторожно обводя их теплом и настойчивостью. Пальцы коснулись рёбер, почувствовали, как там кожа особенно тонка, ранима, отзывается дрожью на каждый едва заметный штрих. Сонхун поднялся выше, к груди, не колеблясь, нащупал сосок и медленно провёл по нему подушечкой указательного пальца. Круговыми движениями пощекотал чувствительную точку, а затем с нажимом сжал и потянул, теребя сосок между пальцами. Тело Ни-ки выгибалось в ответ, дергалось, будто каждое прикосновение отдавалось глубоким пульсом где-то в паху, становясь всё невыносимее. Он прижался плотнее, всем телом, грудью к его спине, не оставляя ни малейшего пространства между ними. Тонкая ткань боксёров не скрыла очевидного — Сонхун тоже был возбуждён, и он знал, что Ни-ки это почувствовал. Тот едва заметно поджал ноги, подался назад, словно сам искал большего. Ладонь брюнета медленно спустилась вниз, скользнула по животу, затем вдоль бедра, туда, где тонкая ткань уже мешала. Пальцы играли по линии резинки, будто нарочно оттягивая момент, дразня, давая почувствовать каждый жест. Потом он чуть приподнялся, наклонился к уху и прошептал что-то слишком тихо, чтобы различить слова, и в то же мгновение языком провёл по мочке. Ни-ки вздрогнул, рот приоткрылся для выдоха, но он тут же зажал его ладонью, потому что в этот момент Сонхун сжал член сквозь ткань. Воздух сорвался с губ блондина, почти в жалобном, дрожащем стоне. — Тише, малыш, — прошептал Сонхун и скользнул ладонью под резинку боксёров, туда, где всё уже было горячим и влажным от желания. Пальцы мягко обвили член. Осторожность длилась недолго, движения стали быстрыми и резкими. Ни-ки не мог сдерживать всхлипы, каждый рывок ладони отзывался во всём теле. Он прикусил тыльную сторону ладони, чтобы не выдать себя звуком — Хисын спал всего в нескольких сантиметрах. Мысль, что он может проснуться, пугала и заводила одновременно. А Сонхуна, казалось, это только подзадоривало. Он продолжал, не замедляясь. Тот дрожал, изгибался под рукой, задом теснее прижимаясь к нему, ощущая возбуждение старшего через тонкую ткань. И вдруг всё остановилось. Сонхун стал мучительно медленным. Пальцы скользили по головке, едва прикасаясь, то сжимали, то отпускали, ласкали особенно чувствительные точки, играли с яичками, доводя до грани. Ни-ки чуть не застонал, но вовремя вцепился зубами в губу. Всё тело пылало, каждая клетка звенела от желания. — Ахх… хён, пожалуйста, — вырвалось из него сдавленно, с хрипотцой, почти рыданием. Пак чуть приподнял брови, удивившись, но тут же мягко усмехнулся. — Малыш… мы ведь не хотим разбудить Хисына, — прошептал он у самого уха, продолжая ласкать, медленно и уверенно, с нарочитой неторопливостью.  Затем, почти не прерываясь, спустил собственные боксёры. Ни-ки приоткрыл глаза и бросил взгляд через плечо. — Не бойся. Я не собираюсь вставлять, — сказал тот едва слышно, угадав мысли младшего. Руки настойчиво раздвинул его бёдра. Пальцы скользнули по внутренней стороне, нащупывая тёплую дрожь под кожей. Только когда почувствовал, как тот послушно поддался, он провёл членом между ног. Трение было безумно сладким, тело младшего отозвалось судорожным вздохом. В каждое скольжение он вкладывал вес, жар и сдержанную грубость. Ладонь продолжала ласкать младшего, а его тело дрожало от отчаянных попыток сохранить тишину и при этом не сойти с ума. Сонхун сильнее сжал его бедро, притягивая ближе. Продолжал двигаться тем же жадным темпом, чувствуя, как Ни-ки откликается. Сквозь прерывистое дыхание, сквозь всхлипы, приглушённые в подушке, он слышал мольбы — тихие, сбивчивые, почти беззвучные, но отчётливые в каждой дрожи тела. Ему было мало. Он наклонился, прижался губами к уху младшего, и прошептал низко: — Чувствуешь? — прикусил мочку уха, едва не зарычав. — Как ты сладко сжимаешь… Я с ума схожу, малыш. Ни-ки захрипел, задохнулся от рывка, ткнулся лбом в матрас, всхлипнул. — Ты такой тёплый, — Сонхун провёл ладонью по его животу, затем снова обхватил дрогнувший член. — Такой готовый. Всё ради меня, да? Ответом был только отчаянный стон, выдох, всхлип. Тело младшего выгнулось, зад прижался плотнее, в попытке удержать его, впитать сильнее. — Тебе нравится, когда я так? Когда я не даю тебе дышать, не даю забыться? — голос звучал властно, с хрипотцой, словно царапал изнутри. Пальцы ускорились, движения стали резкими. Ни-ки прикусил губу до крови, но это не остановило дрожь, не заглушило стоны, которые всё равно рвались наружу. — Молчи, — шепнул Сонхун, целуя в разгорячённую шею, чувствуя, как бешено колотится пульс. — Не вздумай разбудить Хисына. Если застонешь — остановлюсь. Хочешь этого? Младший отчаянно замотал головой, едва сдерживая рвущийся всхлип. Его губы подрагивали, дыхание сбивалось, а тело металось в пределах дозволенного, пытаясь не потерять связь. Сонхун не дал ему уйти. Держал его на грани, терзал, ласкал, испытывал, ощущая власть в каждом движении. И наслаждался тем, как Ни-ки срывался, как подавлял в себе голос, сжимал бедра, молча умоляя не останавливаться. Он приподнял голову, пальцами повернул лицо блондина к себе. На подбородке блестела капля слюны, медленно стекая по губам, это выглядело невыносимо трогательно и возбуждающе. Сонхун провёл по ней языком, скользнул выше, сомкнул губы с его губами в поцелуе, глубоком, требовательном, до дрожи. Их языки переплелись, палатка наполнилась влажными звуками, хриплым дыханием, шорохами ткани. Воздуха не хватало, словно только это соприкосновение позволяло им дышать и оставаться на грани. Движения стали резче, толчки сильнее. Ладонь скользила по члену Ни-ки, не сбиваясь с ритма. Тот срывался на приглушённые стоны прямо в поцелуй, выгибался, прижимался, отдаваясь без остатка, без защиты. Когда напряжение достигло предела, Сонхун стиснул зубы, хрипло выдохнул, нахмурился и кончил. Спустя мгновение, задрожав и всхлипывая, не сдержался и Ни-ки, вжимаясь лбом в покрывало, сперма вышло наружу, оставив лишь горячую дрожь и блаженное опустошение. Дыхание постепенно выравнивалось. Пак не отпускал, наоборот прижимал крепче, ладони лежали на талии, а подбородок укрывался в влажных волосах. От разрядки в животе медленно расползалось тепло — вялое, щекочущее, оставляя внутри ощущение трепетного послевкусия. И в этой тишине он вдруг понял, что никогда не чувствовал себя так после. Ни-ки ощущал, как грудная клетка того вздымается за его спиной, с той же сбивкой, что и у него. Мысли возвращались медленно, будто не хотели тревожить то, что только что произошло. А когда пришли, принесли с собой тихий страх. Не потому что кто-то мог увидеть. Не потому что это было почти преступно. А потому что он впервые до конца осознал, как сильно хотел этого. Как долго носил в себе это желание, не называя его вслух. Как до боли остро ему был нужен Сонхун. Как легко всё рушилось — самоконтроль, голос разума, страхи — стоило лишь оказаться в его руках. И как удивительно правильно всё при этом ощущалось. — Прости, — прошептал он почти неслышно. — Я был слишком громким… — Громким?.. — Сонхун усмехнулся, прижимая его крепче. — Это ещё не громко. Я заставлю тебя кричать моё имя, когда мы будем одни, без лишних ушей. — Он кивнул в сторону, где тихо посапывал Хисын. — Тогда ты узнаешь, что такое не сдерживаться. Ни-ки нервно усмехнулся, уткнувшись носом в его ключицу. — Чтобы и другие услышали мои стоны? Сонхуна с силой шлёпнула его по заднице. Младший дернулся всем телом, от неожиданности. — Даже не шути об этом, — пробормотал тот хрипло, наклонившись к уху. — Твои всхлипы, стоны — только для меня. Японец рассмеялся, прячась в его груди, сжимая в пальцах край его футболки. Сердце стучало в горле, сбивалось — он и представить не мог, что простая ревность может быть такой горячей. — Хорошо, — прошептал он, почти мурлыча. — Только для тебя. — Даже этого мне мало. Я хочу тебя увести. В другое место. Туда, где ты не будешь каждый раз замирать, когда кто-то рядом. Где будет только ты и я. Где мы будем дышать друг другом. — Тогда… увези меня в Японию, — прошептал он, чуть улыбнувшись. — Я так давно не был дома. Там есть места, где нас никто не найдёт. Никто. — В Японию, значит?.. — он коснулся щеки блондина, большим пальцем легко провёл по скуле. — Как скажешь. Ни-ки прикрыл глаза, позволяя этому прикосновению остаться. — Тогда… пообещай, — прошептал он. — Что твоё желание ко мне не исчезнет до этого дня. — Что творится в этой головке, — выдохнул он, коснувшись его лба губами. — Я не хочу часть. Не хочу просто момент. Я люблю тебя всего. Целиком. Без остатка. Сердце Ни-ки дрогнуло. Он не ожидал услышать это — так просто, так искренне, в тишине, где каждое слово было будто оголённым нервом. Внутри всё вспыхнуло, поплыло, встало с ног на голову. Он не был готов ответить сейчас — не потому, что не чувствовал того же, а потому что это чувство было слишком большим. Он знал: скажет позже. Там, в Японии, где не будет чужих глаз. Где можно будет просто быть. Скажет, что любит. До скручивания в груди. До последней грани.