𝑶𝒎𝒃𝒓𝒆𝒔 𝒆𝒕 𝒍𝒖𝒎𝒊è𝒓𝒆 𝒆𝒏𝒕𝒓𝒆𝒍𝒂𝒄é𝒆𝒔

      Мастерская Тэхёна. Сумерки.       Тишина в мастерской после их первого поцелуя была густой, сладкой, наполненной только их прерывистым дыханием. Чонгук все еще держал Тэхёна близко, его большая рука лежала на тонкой талии художника под выгоревшей футболкой, ладонь ощущала тепло и легкую дрожь кожи. Губы Тэхёна были влажными, припухшими, глаза — огромными, темными, смотрели на Чонгука с доверчивым изумлением, смешанным с остатками страха.       — Тэхён… — прошептал Чонгук, его голос был хриплым от желания и нежности. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми. Он просто смотрел в эти бархатные глубины, чувствуя, как его сердце бьется гулко, как набат, в унисон с сердцем художника. Его другое тело, мощное, возбужденное, жаждало продолжения, но страх сделать что-то не так, причинить боль этой хрупкой красоте, сдерживал его.       Тэхён медленно поднял руку и коснулся пальцами щеки Чонгука. Прикосновение было легким, исследующим.       — Не бойся, — прошептал он, как будто читая его мысли. Его голос звучал чуть глуше, чем обычно, от возбуждения. — Я не… не сломаюсь. — В его глазах промелькнула тень грусти. — Меня уже пытались сломать. Но я все еще здесь. И я… хочу этого. С тобой.       Эти слова, это признание в уязвимости и одновременно в силе, стали для Чонгука разрешением. Он наклонился снова, но на этот раз его поцелуй был не неловким и страстным, а нежным, исследующим, полным благоговения. Он целовал уголки губ Тэхёна, его верхнюю губу, затем нижнюю, смакуя их мягкость. Его рука на талии осторожно заскользила вверх по спине, под футболку, ощущая гладкость кожи, тонкость ребер, выпуклость лопаток. Тэхён вздохнул, его тело прогнулось навстречу прикосновениям, пальцы вцепились в ткань майки Чонгука на его мощной спине.       — Покажи мне, — прошептал Чонгук, его губы коснулись мочки уха Тэхёна, вызвав у него мелкую дрожь. — Покажи мне… — Чонгук сглотнул. — тебя.       Тэхён кивнул, его щеки залил румянец. Он осторожно отвел руки Чонгука и медленно, глядя ему прямо в глаза, снял свою выгоревшую черную футболку. Он стоял перед ним в старых джинсах, его верхняя часть тела была обнажена. Его внешность вблизи, без одежды, была еще более поразительной — хрупкие ключицы, тонкая, почти мальчишеская грудь с маленькими, темными сосками, плоский живот, тонкая талия. Кожа была бледной, гладкой, как фарфор, с редкими веснушками на плечах. Но это была не женственная хрупкость, а хрупкость истонченной проволоки, несущей в себе скрытое напряжение. Чонгук затаил дыхание, пораженный красотой и уязвимостью этого момента.       — Ты… совершенен, — выдохнул он, его голос дрогнул. Он не мог оторвать взгляда. Его руки, большие и сильные, поднялись, но не схватили, а коснулись. Кончиками пальцев он провел по ключице Тэхёна, затем по линии плеча, вниз по руке к тонкому запястью с серебряными браслетами. Каждое прикосновение было вопрошающим, восхищенным. Тэхён закрыл глаза, его губы сжались, когда пальцы Чонгука скользнули по его боку, по ребрам. Он вздрогнул, но не отстранился.       — Здесь? — тихо спросил Чонгук, почувствовав напряжение. — Болит? Тэхён открыл глаза. В них была не боль, а старая память.       — Старый… несчастный случай. Падение. — Он сделал глубокий вдох. — Кажется, сломалось что-то внутри тогда. Не только кости. — Его рука легла поверх руки Чонгука, прижимая ее к своему ребру. — Но сейчас… не болит. Когда ты касаешься… тепло.       Чонгук почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он видел не только тело, но и шрамы души. Он наклонился и поцеловал место под ребрами Тэхёна, нежно, как бы запечатывая ту старую боль. Потом его губы поползли вверх, целуя каждое ребро, скользя по центру груди, останавливаясь у соска. Он почувствовал, как маленький бугорок напрягся под его губами, услышал сдавленный стон Тэхёна. Он взял сосок в рот, осторожно лаская языком, чувствуя, как тело художника выгибается навстречу, пальцы впиваются в его волосы.       — Чонгук… — простонал Тэхён, зардев щеками, его голос был прерывистым. — Пожалуйста…       Это «пожалуйста» было всем, что нужно Чонгуку. Его руки осторожно расстегнули пряжку джинсов Тэхёна, спустили молнию. Ткань соскользнула вниз по тонким бедрам, открывая черные боксеры. Чонгук опустился на колени перед ним, его взгляд скользнул вверх по стройному телу к лицу, залитому румянцем, глазам, полным доверия и желания. Он целовал низ живота Тэхёна, чуть выше линии боксеров, чувствуя, как мышцы напрягаются под его губами, как дрожит все тело. Его пальцы зацепились за резинку боксеров и медленно стянули их вниз.       Тэхён был полностью обнажен перед ним. Его тело было воплощением андрогинной красоты — длинные, стройные ноги, узкие бедра, аккуратная, темная лобковая растительность, скрывающая его возбуждение. Чонгук замер, впитывая зрелище. Это была не та мужественность, к которой он привык в раздевалках спортзалов. Это было что-то другое — чистое, эфирное, невероятно чувственное.       — Ты прекрасен, — повторил Чонгук, его голос был густым от желания. Он наклонился и коснулся губами основания эрегированного члена Тэхёна. Тот резко вдохнул, его пальцы снова впились в волосы Чонгука. Чонгук не спешил. Он исследовал губами, языком — горячую, гладкую кожу, выступающие вены, каплю влаги на головке. Его движения были медленными, почти ритуальными, полными внимания к каждой реакции Тэхёна. Он слышал его прерывистое дыхание, чувствовал дрожь в бедрах, сдерживаемые стоны. Когда он наконец взял его в рот полностью, Тэхён вскрикнул, его тело выгнулось дугой.       — О Боже… Чонгук… так хорошо… — он лепетал, теряя контроль, его пальцы беспомощно сжимали и разжимались в волосах спортсмена. Чонгук двигался медленно, глубоко, сосредоточившись на удовольствии Тэхёна, на каждом его вздохе, каждом вздрагивании. Он чувствовал, как напряжение нарастает в стройном теле, как дрожь становится все сильнее. — Я… я не могу… — простонал Тэхён, его голос сорвался на высокой ноте.       Чонгук понял. Он замедлился, потом отпустил его, поднявшись с колен. Он смотрел в глаза Тэхёна, полные слез переполняющего ощущения и невероятной близости.       — Не сейчас, — прошептал Чонгук, целуя его в губы, чувствуя их дрожь. — Не только ты. Мы вместе. — Его руки потянулись к своему поясу. Он снял майку, обнажив мощный торс, рельефные мышцы, покрытые легким блеском пота. Потом расстегнул штаны, стянул их вместе с боксерами. Его возбуждение было сильным, очевидным, контрастирующим с хрупкостью Тэхёна.       Они стояли обнаженные друг перед другом — сила и грация, мощь и хрупкость, разные миры, слившиеся в этом сумеречном пространстве мастерской, среди красок и холстов. Тэхён протянул дрожащую руку и коснулся ладонью груди Чонгука, почувствовав под кожей бешеный стук сердца. Потом его рука опустилась ниже, к животу, к его возбуждению. Его прикосновение было робким, исследующим. Чонгук застонал, когда пальцы Тэхёна обхватили его, осторожно сжимая.       — Ты тоже… прекрасен, — прошептал Тэхён, пересиливая смущение, его бархатные глаза смотрели снизу вверх, полные восхищения и чего-то еще — признания этой силы, принятия ее. — Вся твоя… мощь. Она не пугает. Она… защищает.       Эти слова стали последней каплей. Чонгук подхватил Тэхёна на руки, как перышко, легко, несмотря на его хрупкость. Тот вскрикнул от неожиданности, но обвил его шею руками и ногами за талию, доверчиво прижимаясь всем телом. Чонгук понес его вглубь мастерской, мимо мольбертов, к небольшому дивану, заваленному тканями и эскизами. Он осторожно опустил его на мягкую поверхность, прикрытую старым пледом с этническим узором.       Они оказались лицом к лицу. Чонгук навис над Тэхёном, опираясь на локти, стараясь не давить на него всем весом. Его колени раздвинули ноги Тэхёна. Они смотрели друг другу в глаза — в карие, полные страсти и нежности, и в бархатно-темные, полные доверия и желания. Воздух между ними искрил.       — Ты уверен? — спросил Чонгук в последний раз, его лоб касался лба Тэхёна.       — Да, — ответил Тэхён твердо, его руки скользнули по сильным плечам Чонгука вниз, к его ягодицам, подтягивая его ближе. — Я хочу почувствовать тебя. Весь. Пожалуйста.       Чонгук кивнул. Он достал презерватив (он прихватил его, движимый смутной надеждой), надел. Потом его рука скользнула между ног Тэхёна, нащупала его готовое, горячее отверстие. Он смочил пальцы слюной и осторожно, невероятно нежно, начал готовить его. Тэхён зажмурился, его лицо исказила гримаса смеси боли и удовольствия, его ноги обвились вокруг бедер Чонгука. Он дышал часто, прерывисто.       — Расслабься… мой художник… — шептал Чонгук, целуя его шею, мочки ушей, губы. — Я здесь… Я с тобой… — Его пальцы двигались осторожно, с бесконечным терпением, пока тело Тэхёна не начало открываться, не перестало сжиматься в спазме, а на лице не появилось выражение томного ожидания.       Когда он наконец вошел, это было медленно, миллиметр за миллиметром, давая Тэхёну привыкнуть к невероятному ощущению наполненности, к размеру, к его силе. Тэхён вскрикнул — резко, громко, его ногти впились в спину Чонгука. Слезы выступили на глазах.       — Больно? — срочно спросил Чонгук, замирая.       — Нет… — прошептал Тэхён, открывая глаза. В них не было боли, было потрясение, переполненность. — Просто… так много. Ты… так много. Не останавливайся.       Чонгук начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, наблюдая за каждым изменением в лице Тэхёна, за каждым его вздохом. Потом ритм ускорился, стал глубже, увереннее. Каждый толчок был не просто физическим актом, а соединением, слиянием, обретением доверия. Чонгук чувствовал, как горячая, тугая плоть обхватывает его, как тело Тэхёна принимает его, отзывается на каждое движение. Он видел, как глаза художника закатываются от удовольствия, как его губы шепчут его имя, как его тонкие руки обнимают его, прижимая к себе.       — Чонгук… Чонгук… — стонал Тэхён, его бедра поднимались навстречу, его тело извивалось в такт движениям. — Так хорошо… так… глубоко… — Его возбуждение терлось о живот Чонгука, оставляя влажные следы.       Их ритм стал единым. Дыхание сплелось. Звуки — стоны Тэхёна, хриплое дыхание Чонгука, шорох ткани дивана — слились в один напряженный звук близости. Чонгук чувствовал, как нарастает волна внутри него, но он хотел, чтобы Тэхён пришел первым. Он опустил руку между их тел, обхватил возбужденный член художника и начал двигать в такт своим толчкам. Тэхён закричал — высоко, пронзительно, его тело напряглось как струна, затем его выпустило в серии мощных толчков, теплая влажность разлилась по его животу и руке Чонгука. Его внутренние мышцы сжались вокруг Чонгука с невероятной силой, вытягивая из него его собственную волну наслаждения. Чонгук вскрикнул, вдавливаясь в Тэхёна глубже, его тело содрогалось в сильных судорогах, заполняя презерватив.       Они замерли, сплетенные, тяжело дыша, покрытые потом, дрожа от пережитого. Чонгук осторожно опустился на Тэхёна, стараясь не раздавить его, но прижимаясь всем телом, чувствуя стук его сердца под своей грудью. Он зарылся лицом в шею художника, вдыхая его запах — теперь смешанный с их общим сексом, потом, красками.       — Тэхён… — прошептал он, его голос был полон изумления и чего-то большего.       — Я здесь, — прошептал Тэхён в ответ, его рука нежно гладила влажные волосы Чонгука на затылке. — Мы… здесь.       В сумеречной мастерской, среди незаконченных картин, они лежали, обретя в близости друг друга временное убежище от одиночества, которое каждый носил в себе. Это было не просто удовольствие. Это было исцеление.Прикосновение к живой воде после долгой жажды.

***

      Студия Юнги. Поздняя ночь.       Чимин лежал на спине на прохладном линолеуме студии, его тело было липким от пота и спермы. Юнги лежал рядом, его рука все еще сжимала руку Чимина с почти болезненной силой. Музыка давно смолкла, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую только их тяжелым дыханием. Запах секса, табака и металла висел в воздухе.       Первым пошевелился Чимин. Он осторожно высвободил свою руку из тисков Юнги. Тот не сопротивлялся, его рука упала на пол с глухим стуком. Юнги лежал на спине, глаза закрыты, лицо — непроницаемая маска, но напряжение в челюсти выдавало, что он не спит. Капля засохшей крови все еще была у него в уголке рта.       Чимин сел, оглядываясь. Его тело ныло — синяки от грубых захватов Юнги, царапины на спине от линолеума, приятная усталость в мышцах после танца и… этого. Он посмотрел на Юнги, на его обнаженный торс, на длинный, тонкий шрам, тянущийся через ребра. Он выглядел старым, глубоким. Вопреки всему, Чимину стало жалко. И любопытно.       Он поднялся на ноги, нашел свою футболку, смочил уголок водой из бутылки, стоявшей у пульта. Потом вернулся к Юнги и осторожно коснулся мокрой тканью его губ, смывая кровь. Юнги вздрогнул и открыл глаза. Его взгляд был острым, настороженным, как у загнанного зверя.       — Что? — прошипел он.       — Кровь, — просто сказал Чимин, продолжая вытирать. — Моя, кажется. Юнги хмыкнул, но не отстранился. Он смотрел на Чимина, его взгляд скользнул по его обнаженному торсу, по синякам, которые он сам оставил. В его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, но… оценка. Признание факта.       — Живой? — спросил он с привычной колкостью, но без прежней злобы.       — Еле-еле, — парировал Чимин, убирая ткань. Его взгляд упал на шрам. — А это? — Он осторожно провел пальцем вдоль старой белесой линии на ребрах Юнги. — Тоже «несчастный случай»?       Юнги напрягся, его глаза стали холодными. Он схватил руку Чимина, отстраняя от шрама.       — Не твое дело, — бросил он резко. — Просто шрам.       — Похоже на ножевой, — спокойно заметил Чимин, не пытаясь вырваться. Он видел, как по лицу Юнги пробежала тень. — Или нет?       Юнги зарычал, вскочив с неожиданной ловкостью. Он натянул свои джоггеры, отвернувшись.       — Я сказал, не твое дело! — его голос дрожал от подавленной ярости или чего-то еще. — Мы сделали то, зачем ты пришел? Клип? Да? Тогда можешь идти. Счет пришлю.       Чимин не двинулся с места. Он смотрел на спину Юнги, на напряженные плечи. Он видел не просто злобу. Он видел боль. Настоящую, старую, гниющую боль. Ту самую, которую Юнги вкладывал в свою музыку и которую Чимин пытался воплотить в танце. И это… притягивало. Опасность, тьма, боль — все то, что он сам так старательно прятал за своей «солнечностью».       — Я не уйду, — сказал Чимин тихо, но уверенно. Он подошел к Юнги сзади. Тот не обернулся, но его спина стала еще напряженнее. Чимин положил руку ему на плечо. Мускул под его пальцами был твердым, как камень. — Я не спрашиваю, кто. Или когда. Я спрашиваю… — он сделал паузу, — болит ли он до сих пор? Здесь? — Его пальцы мягко надавили рядом со шрамом, не касаясь его.       Юнги замер. Его дыхание стало прерывистым. Он медленно, словно с трудом, обернулся. Его глаза горели в полумраке студии странным огнем — смесью ярости, боли и… растерянности.       — Что тебе от меня нужно? — прошипел он. — Сострадания? Понимания? Иди к своему рыжему другу! Я не такой!       — Мне нужно было это, — Чимин махнул рукой в сторону места на полу, где они только что лежали. — Эта ярость. Эта… сила. Эта боль. Она настоящая. И она… нужна музыке. И танцу. — Он шагнул ближе, его голос стал тише, но не менее твердым. — А от тебя… Я не знаю, что мне нужно. Но я знаю, что этот шрам — часть тебя. Как мои… — он запнулся, — как мои собственные шрамы. И если мы работаем вместе… если мы делаем это… — он кивнул в сторону пола, — то, может быть, стоит перестать притворяться, что их нет?       Юнги смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Казалось, он пытался просверлить Чимина насквозь, разгадать его мотивы. Потом его губы искривились в подобие усмешки, но без злобы.       — Ты чертовски настойчив, солнышко. И чертовски… опасен. — Он повернулся и схватил свою майку. — Ладно. Работа. Тот пассаж с падением. Мне кажется, бас должен врубаться на полсекунды раньше. Покажи еще раз. Сейчас. Пока я не передумал.       Это не было прощением. Не было доверием. Это было перемирие. Признание необходимости друг друга. И для Чимина, который увидел за броней Юнги настоящую боль, и для Юнги, который почувствовал в Чимине не просто «солнечного пустышку», а кого-то, кто понимает язык тьмы, этого было достаточно. Начало.       Чимин улыбнулся — не своей обычной солнечной улыбкой, а другой — хитрой, понимающей.       — Как скажешь, хозяин, — он потянулся, демонстрируя гибкость тела, и занял позицию. — Гони музыку. И смотри, куда идешь на этот раз. — Последнее он сказал с легким вызовом, но без злобы.       Юнги фыркнул, но уголок его губ дрогнул. Он нажал кнопку. Тяжелый бит снова заполнил студию. Чимин начал двигаться. И между ними снова возникло напряжение, но теперь оно было другим — заряженным не только творчеством и влечением, но и намеком на возможное, пусть и очень сложное, понимание. Они смотрели друг на друга — продюсер и танцор, лед и пламя, боль и ее воплощение — и знали, что точка невозврата пройдена. И назад пути нет.