Сладкий, было здорово

«Мы любим тех, кто умеет умирать красиво.»

— Жан Жене

кэйя ловит минутное между — забытье. парни, девушки — ему нравятся оба варианта. красные следы от цепких пальцев, а в остальном девственно чистая кожа и сперма на спине. никаких обещаний и после. он сверкает белозубой улыбкой и исчезает еще до утра. да-да, сладкий, было здорово, но если останусь еще, то нам будет неловко. он не любит утро — оно дает время разглядеть. смятый платок с кровью среди одежды. пару капсул в кармане. и болезнь, что не пройдет. все, что он умеет — это уходить первым. все, что оставляет: запах вина, прикуренную сигарету и вопрос, был ли он вообще. он даже не притворяется, что хочет жить. дни становятся похожими один на другой — меняются лишь люди. он считает их по запаху, по оттенку усталости в глазах, по тому, как целуются. лиц кэйя не помнит, как и имен, но на безличную похвалу он не скуп, дает ее без сдачи: молодец, умничка, бери весь, не сглатывай. никаких мук совести, никаких принципов, просто попытка словить это пограничье. в свои двадцать пять кэйя — дьявол, загнанный, как дикий зверь — танзанит вместо глаз, стройные ноги, влажный болтливый рот. все бы так и продолжалось — неделями, месяцами, пока не случается срыв. не его — чужой. мальчик помладше, с хрупкими лопатками-бритвами, не выдерживает, падает в обморок. в его руки. и кэйя ругается за свою слабость, но впервые остается. держит за запястье, называет по имени, не уверенный, его ли. когда приходят монахини — он встречается взглядом с глазами. знакомыми, цвета пламени, глазами, что видели его живым. и дилюк стоит, будто знал все это время, с кем, знал, где. кэйя может лишь распороть рот в улыбке. и спрятать сильнее в карман капсулы. — теперь петр в надежных руках, — тягуче говорит он и хлопает по плечу дилюка. — его зовут крис, — без упрека, просто константация факта, но выбивает из равновесия лучше любого удара в корпус. рука сползает, обвисает безжизненной плетью. приступы учащаются после встречи. сессилии лезут бутонами. кипенно-белые лепестки окрашиваются кровью и желчью. прятать болезнь все сложнее. особенно, взгляд лизы. она смотрит вслед, словно провожает мертвеца. и кэйя не возвращается в ордо фавониус. он все чаще в походах, все чаще в соборе. крис спит неспокойно — руки под щекой, сжавшись, боится исчезнуть. у него длинные ресницы, нелепо женственные, признак невинности в самом чистом проявлении. кэйя смотрит. слишком долго. слишком внимательно. он хочет сказать: я не знаю, кто ты. но произносит: тише, малыш. проталкивает последнюю капсулу ему между пухлых, обожженных губ. они ему больше не понадобятся, а мальчишке нужнее. тот еще может справиться с любовью к не тому человеку. кэйя даже не притворяется, что хочет жить. он прожил больше, чем прогнозировала лиза. уходить впервые больно. из собора. из города. умирать — нет. маг бездны бьет точно в мишень. между четвертым и пятым ребром. и кашель наконец стихает.

***

лиза зажимает переносицу. боль ощущается волдырями на коже. она чешется, дрожит под касаниями и брызжет слезами. но она держится. вчитывается в короткую фразу на клочке бумажки и смотрит на пустую баночку от капсул. извини, родная. и лизе хочется простить. правда, больше похоронить и не вспоминать о нем, как о чужом. дилюк приходит в полдень. он не спрашивает, где. просто держится за стену — в глазах соль. — он говорил о тебе, — сглатывает лиза. — не часто…но говорил. губы еле шевелятся: — поздно, да? лиза кивает и бросается вперед. дилюк падает на колено, откашливая кипенно-белые сессилии. они вырастают в его горле, как проклятие. цветы, которых он боялся, как слабости. как самого кэйи.