разбирая Джея

      Дожди в Нью-Йорке, подобно ритму самого́ не засыпавшего ни на единый миг города, стремительны и спонтанны, непредсказуемы и интенсивны – сплошная ливневая завеса. Им дела нет до того, что они вмешиваются в чьи-то планы и путают карты всем тем бедолагам, которые оказались на улице без зонтика или дождевика, обманутые погожим утренним небом. Но у природы свои планы и свой расписанный график, поступаться которым она не собиралась. Потому-то цветущая весна, навещая Большое яблоко, приносила с собой не только зелень ростков, но также шедшие с побережья порывистые ветра, прохладу, пронизывавшую порой до костей, а кроме того, пропитанные влагой хмурые серые тучи, разрывавшиеся, в конечном итоге, осадками и редкими грозами. Иной раз не случается даже ни одного предупредительного дуновения ветра, ни предшествующей мороси, и потому такие дожди становятся настоящей неожиданностью. Справедливости ради, и длятся они не столь долго, но приходятся, как назло, в самый неудачный миг – или же в самый что ни на есть судьбоносный.       Джей, застигнутый непогодой, о подобных романтических материях в тот момент не думал и близко. Не успел он выйти из издательства на Юниверсити-Плэйс, что в нижнем Манхэттене, где он исправно работал вот уже без малого восемь лет, как на него обрушился ливень, скрыться от которого казалось тем еще квестом: никуда толком не приткнешься, а если и выйдет, то игра свеч не стоит, потому как все равно промокнешь насквозь. Часть магазинов уже закрылась, да и кофейни все по пути, будто нарочно, и не кофейни вовсе, а закутки или точки. Пока дойдешь до метро (всего-то пара кварталов!), можно будет целиком выжимать. Зонта у него с собой, конечно же, не было: в спешке убегая утром из дома, он и о своем рабочем портфеле-то чуть не забыл. В любой другой раз тот мог бы сослужить ему неплохую службу, на время став защитой от дождя, пока владелец торопливо направлялся бы к метро, минуя островки луж, однако сегодня при нем был ноутбук, а потому свою драгоценную ношу Джей крепко прижимал к себе, держа подмышкой – благо, хотя бы под тренчем.       «Что за день», тоскливо думал он, уже порядком продрогший от сырости и ветра. Путь казался ему нескончаемым, а дождь все никак не утихал. Устав упражняться в прыжках и забеге на дальнюю дистанцию, Джей решил перевести дух под навесом попавшегося по дороге антикварного магазинчика. «Ну его, это метро», тут же решил он для себя, представив, как толпа точно таких же вымокших и замерзших людей, возвращавшихся с работы, будет стискивать его в вагоне поезда, будто сардину в банке, и решил вызвать такси, на котором, пускай и по увеличенному из-за спроса тарифу, доберется аккурат до своей небольшой, но уютной (и, главное, теплой!) студии в Бруклине. Пусть дороже и медленнее из-за пробок, зато в маломальском комфорте. И потом, добираться пешком от станции до дома под проливным дождем, который и не думал оканчиваться, тоже было приятного мало, пускай в его изначальных планах было зайти во французскую пекарню рядом с домом, чтобы побаловать себя после долгого и изнурительного рабочего дня любимым десертом – тарталеткой из песочного теста с клубникой или соленой карамелью, мягкой, сладкой и тающей на языке. От одной только мысли о еде у Джея, отобедавшего ныне одним только кофе из Старбакса, невольно заурчало в животе.       Оказавшись вне досягаемости разверзшихся хлябей, он, наконец, занялся вопросом транспорта. Благословенный двадцать первый век подарил человечеству возможность делать это через смартфон, а не ловить желтый «кэб», голосуя, как в былые времена, и когда его виртуальный глас страждущего был услышан, он не без облегчения выдохнул, надеясь, что водитель появится в самое ближайшее время.       – Ну и погодка, – раздался вдруг живой и веселый голос совсем рядом, и когда Джей оторвался от экрана мобильного, то увидел, что был в своем укрытии не один.       Высокий парень в черной кожаной куртке, с выкрашенными в блонд волосами, бритыми на висках, смотрел на него и дружелюбно улыбался, будто они были старые приятели, столкнувшиеся после продолжительной разлуки одним весенним дождливым вечером. В следующий миг он затянулся сигаретой, которую небрежно держал меж двух пальцев и выпустил густой табачный дым, тут же растворившийся в волглом воздухе.       – Да уж... – неуверенно согласился Джей, подумав было сначала, что реплика незнакомца предназначалась не ему, а собеседнику в наушнике: он сразу заприметил белый вкладыш AirPods, по которому тот мог говорить с кем-то в данный момент.       Однако блондин не отводил глаз, что значило вполне прямой интерес именно к нему. Джей, смутно представляя, как выглядел со стороны, взъерошенный, вымокший, сжавшийся от холода в комок, что нахохленный воробей, ощутил себя крайне неудобно. Пристальное внимание всегда казалось ему смущающим, а когда оно исходило от столь привлекательных парней, да еще и в не самые располагавшие к знакомствам дни, то и вовсе заставляло испытывать желание как можно скорее скрыться из их поля зрения. Где там это злосчастное такси?!..       – «В небе ждет нас звездный человек», – негромко и чуть хрипловато напел вдруг парень, после чего, качнув подбородком, затянулся опять. – Или я ошибся, и это не фирменная эмблема Зигги Стардаста у тебя?       Будто не сразу догадавшись, о чем шла речь, Джей опустил взгляд на свой распахнутый тренч, на лацкане которого красовалась маленькая эмалированная брошь в виде сине-красной молнии: маленькое бунтарство в общем, вполне солидном образе. То, что незнакомец знал о Боуи и даже мог с легкостью назвать его персонажа приятно в нем отозвалось – а впрочем, что-то в его внешнем облике выдавало человека, причастного к самобытной неформальной культуре, так что, быть может, это лишь случайность.       – «Земля вызывает майора Тома», – произнес он в ответ, зардевшись до ушей. – Хочет узнать, есть ли жизнь на Марсе.       – Узнаем, как только Илон Маск претворит в жизнь свою техноутопию, – не без иронии отметил его визави. – Колонизировать Марс, когда некоторые на Земле даже мусор сортировать не научились...       Джей прыснул со смеху, найдя чужое ехидство забавным. Признаться, он и сам считал нечто подобное баловством власть имущих богачей, однако предпочитал придерживать почти всякое свое мнение при себе, чтобы избежать следовавшей обычно за тем острой полемики. Горячих дискуссий ему хватало и на работе, в процессе многочисленных правок в рукописях разномастных творцов с тончайшей душевной организацией.       – Строить масштабные планы порой проще, чем задумываться о приземленном, – сказал он, лукаво прищурившись. – Кого волнует экология, когда на кону технический прогресс и неосвоенные миллионы вечнозеленых?       Незнакомец на его остро́ту лишь посмеялся, попутно докуривая сигарету. И хотя на мгновения меж ними повисла тишина, она казалась Джею умиротворяющей: пожалуй, он впервые за день мог расслабленно выдохнуть, несмотря на то что все еще находился в холоде, не принял горячий душ и не облачился в комфортную домашнюю одежду. Было что-то в его новом (не)знакомом располагающее, что он обыкновенно искал в людях – может, потому и нашел его случайную компанию столь для себя приятной.       А затем приехало такси, и им полагалось распрощаться, расставаясь если не навсегда, то с маловероятным шансом столкнуться на многолюдных Нью-Йоркских улицах вновь. Джей, неловко усмехнувшись, напоследок слегка пожал плечами, мол, пора-пора, но только он шагнул к машине, как парень предложил ему обменяться номерами.       – Меня зовут Ники, – сказал он, смотря на беглеца сверху вниз, и на его пухлых розовых губах цвела по-весеннему теплая улыбка. – Не хочешь как-нибудь выпить вместе кофе?       И тут Джей почему-то пошел на попятную. Точнее, самому ему причина была ясна до прозрачности, однако объяснить ее кому-то другому, не обнажая при этом душу, представало задачей не из легких. Мало кто может с легкостью раскрывать о себе личное, тем более, перед объектом симпатии (а Ники ему очень приглянулся), и он не был исключением. И потому, заглушая робкий внутренний голос, желавший совершенно иного, он печально помотал головой:       – Боюсь, что вряд ли получится... Извини.       – Оу... Окей, – ответил Ники, явно недоумевающий, что мог сказать или сделать не так: от этого Джею стало ему противнее от самого себя. Считается, что все портит ложь, но в случае с ним все перечеркивала правда. – Что ж, не болей. И не забывай зонт!       Когда машина тронулась с места, Джей, физически и морально выжатый, откинулся затылком на подголовник сиденья, все еще не понимая, сплоховал он или сыграл на опережение. Так некрасиво и грубо отказать человеку, который всего-то предложил познакомиться и пообщаться в более располагающей обстановке!.. Никого из них эта встреча ни к чему не обязывала, но Джей понимал, что она в любом случае будет сопряжена с эмоциями – а разочарований ему за все последние годы хватало с лихвой и без того. Так что, наверное, он поступил правильно. Пусть Ники остается в его памяти хорошим и светлым воспоминанием, и его образ не испортит неприглядная реальность, в которой он наверняка предпочел бы забрать свои слова обратно и не предлагать ни дружеское свидание, ни даже себя в качестве застигнутого дождем товарища по несчастью.

***

      В тепле своей съемной квартиры на Кэррол-стрит он ощутил себя куда лучше прежнего. Пусть о жизни на Марсе грезят пресытившиеся жизнью олигархи. Он же, маленький человек, вполне довольствовался клетчатым флисовым пледом и кружкой свежесваренного кофе со сливками и корицей – по меньшей мере, в этот промозглый апрельский вечер.       Переодеваясь после душа, он, по своему обыкновению, задержался у напольного зеркала, стоявшего тут же, в совмещенном санузле. Это было его привычкой с самого раннего детства и далее, когда беспощадный пубертат стал вносить свои коррективы в работу его вполне исправного, на первый взгляд, тела. С этими изменениями к Джею пришло отчетливое понимание того, что с ним что-то было не так. Что-то, что заставляло его испытывать дискомфорт и неудобно всякий раз, когда ему приходилось переодеваться перед уроками физкультуры – и не только потому, что делать это он был вынужден у всех на виду, хотя подросткам, как известно, не чужда болезненная убежденность в том, что окружающим до них есть дело. Мысль эта, неясная, неочерченная, преследовала его во время покупки новых вещей, мелькала в разговорах с родителями, убеждавших его в правильности только их, взрослых, воззрения, слышалась в надменных репликах старшей сестры и, конечно, представала перед ним в собственном отражении, когда он тщетно пытался углядеть, что, собственно, происходило и почему он ощущал свое тело инородным.       Джей не особенно любил вспоминать дни, когда был Дженнифер. Тогда он пытался (впрочем, не особенно старательно) примириться с тем, кем по случайности родился, обязанный своим полом не провидению чего-то свыше, как ему, мальцу, по глупости поведавшему о своих измышлениях, однажды сказал священник на исповеди, а всего-навсего чистой биологической вероятности, математически равному шансу на X или Y, определенному генетической лотереей зачатия. Он просто знал, чувствовал, что заперт в собственном теле, и плен этот был для него ежедневным истязанием. Даже если Бог и существовал, то он, стало быть, ошибся, сотворив его женского пола. А значит, и верить в него было бессмысленно.       Вообще-то, он ничего не имел против девочек. Они казались ему по-своему милыми, а некоторые, которые не вели себя, как воображалы, – даже интересными, но причислять себя к ним думалось ему странным и бесполезным самообманом. И дело было не в том, что почти все они поголовно играли в куклы и в «дочки-матери», в то время как сам он был к подобному равнодушен. Суть заключалась в его самоощущении, которое было другим, вот и все.       Со временем его инаковость становилась лишь больше: абстрактное «что-то не так» трансформировалось в «только не это», когда у него начала расти грудь и пошли месячные. Это делало его, до того просто ребенка, девушкой. Это укладывало его в чертовы рамки. В рамки, которые, к тому же, были искажены, потому что буквально ничего в нем, кроме физиологии, не было женским. Пубертат же ставил вопрос ребром, делил всех неоперившихся птенчиков на два лагеря, и меж сими контрастами черно-белого Джей пребывал в серой зоне – впрочем, лишь внутренне, потому что для окружающих он оставался «Дженнифер». Бен, Майкл и Эван – мальчики. Кэти, Полли и Дженнифер – девочки. Смотри не перепутай.       Одновременно с тем он все сильнее укреплялся во мнении, что гораздо спокойнее ему было в мужском облике. Вместо косметики, платьев и сумок, предмет вожделения его сверстниц, он хотел пиджаки, брюки и галстуки. Как-то, когда никого не было дома, он вошел в родительскую спальню и облачился в отцовские вещи. Рубашка мужского кроя, просторная, не приталенная, стала ему что вторая кожа. Пиджак, хотя и был велик, особенно в плечах, придал солидности. Брюки пришлось утянуть ремнем. Повязывать галстуки Джей не умел, и потому вместо правильного узла изобразил жалкое его подобие – но даже так тот лег как надо. Ну, или он, вдохновленный, счел первую свою попытку более чем удовлетворительной.       В зеркале на него, забравшего волосы в низкий пучок, смотрел юноша: наконец его черты лица, которое он не считал слишком-то красивым, выглядели по-настоящему гармонично. Они подходили не женщине, но мужчине – как и весь его наряд целиком. В нем он, без ложной скромности, смотрелся весьма впечатляюще. Испытав прилив столь чистого, столь незамутненного счастья от того, что он обрел нечто «свое», Джей даже ахнул, тут же прикрывая рот обеими руками и не сводя со своего прекрасного отражения глаз.       Что портило картину, так это грудь, пусть, в силу возраста, еще совсем небольшая. Даже будучи в спортивном топе (его небольшой триумф в противостоянии с матерью, желавшей, чтобы ее чадо носило «нормальный» девичий лифчик, а не какую-то «спортивную утяжку»), та проступала через одежду двумя округлостями и придавала образу какой-то старомодной комичности – как персонаж несмешного фарса, пародия на мужчину. Ужасно жаль, что ее просто нельзя было снять, что тот топ. Она казалась ему не подходящей такой одежде, пускай в двадцать первом веке никого было не удивить женщинами в строгих костюмах. Вот только то были женщины, уверенные в своем поле, не задававшиеся вопросами самоидентификации, чувствовавшие себя в том теле, что им принадлежало. А он не мог отождествлять себя не только с ними, решительными и смелыми, но и с женщинами вообще, потому что... потому что...       Потому что на самом деле он был мужчиной, который родился женщиной. Злая шутка природы-матери, путаница в архивах Небесной канцелярии, неправильный сперматозоид. Определений великое множество, но суть у всего одна: он – узник в чужом теле. И в этой темнице он обречен быть до самой смерти, всю ту непродолжительную вечность, отмеренную ему мирозданием.       Вот почему он испытывал внутренний конфликт со своим биологическим полом и с сопутствовавшей ему социализацией. Вот почему все его естество извечно отторгало «женское» и привечало «мужское», а какие-либо попытки это исправить, внешним или внутренним воздействием, не приводили ни к чему, кроме душевного раздрая. Треугольник пытались вписать в равную по размеру окружность, но острые его углы тому только противились, никак не вставая в форму. Вот почему ему вечно словно недоставало кислорода – потому что вдохнуть свободно и открыто он мог бы лишь выглядя так, как диктовала ему гендерная идентичность.       В первую очередь, это касалось груди. Одного только спортивного бра уже недоставало – он хотел скрыть даже намек на нее. Так в его жизни появился утягивающий топ, который он старательно ото всех прятал, потому что это бы неизбежно вызвало вопросы. Затем в его гардеробе, прежде полнившемся старыми вещами сестры, любительницы всего яркого и нарочито девчачьего, что «по наследству» приходилось носить и ему, стала мелькать одежда из мужских отделов – рубашки в клетку, толстовки, футболки с номерами игроков в баскетбол или бейсбол, а не усыпанные дешевые стразами. Совсем скоро Джей пошел еще дальше: следующим шагом он сменил прическу. Мать смотрела на него, сиявшего со своим аккуратным боб-каре (максимум, который ему позволили сделать), с неодобрением и сетовала – вот, мол, какая прелестная была девочка и во что она выросла. Джей же ее не слушал, радуясь уже тому, что сумел для себя добиться при своих консервативных и строгих родителях. В новом для себя образе он обрел некоторую душевную гармонию и стал значительно счастливее.       Успех был, впрочем, попеременный. Сложно чувствовать себя мужчиной, когда все вокруг зовут тебя «Дженнифер». В старшей школе его изменения восприняли с присущей большинству (а ограниченных людей во все времена было великое множество) нетерпимостью. Подростки были жестоки. Максималисты с ветром в голове, не умудренные жизненным опытом, они никогда не думали о чувствах других, но всегда с большим азартом выискивали жертву, которую можно было, себе на радость, загнобить или поднять на смех. «Ты лесбиянка?», спрашивали некоторые его одноклассницы, после чего, не дожидаясь ответа, морщили лица и говорили, что это отвратительно, и чтобы Джей даже не думал смотреть в их сторону. Они хохотали у него за спиной и распускали сплетни, а парни клеймили теми же словами и даже грубее. «Ты пацан или девчонка?», издевались они. «Что у тебя в штанах?». Джей не был вхож на мужскую сторону и не был своим среди женской половины учащихся, хотя если кто его и привлекал в сексуальном плане, так это мужчины. И так как он ощущал себя одним из них, то быть лесбиянкой никак не мог – потому что был геем. Но объяснять эти простые истины он никому не торопился: его бы в любом случае не поняли.       Домочадцы поначалу относились к «блажи» младшего ребенка всего лишь с усмешкой, не принимая всерьез, однако впоследствии начали обращать на него все более пристальное внимание. Сестра не упускала случая всячески поддеть, проехавшись по внешности и манере одеваться, а мать с отцом не раз заводили двусмысленные разговоры, после которых Джею всегда становилось еще тревожнее и неприятнее. И хотя на вопрос относительно любовных предпочтений он отвечал, не лукавя, пускай это так или иначе было грубым вторжением в личную жизнь, то когда речь заходила о выборе его одежды и поведении, ему приходилось юлить. Он знал, что родители не поймут и не примут, и что если он будет излишне откровенен, заявив, что не ощущает данное ему тело, как свое собственное, ситуация может стать плачевной и острой.       Однажды она таковою и стала – когда сестра случайно увидела его утягивающий топ, все это время скрываемый Джеем настолько тщательно, что его навыкам мог позавидовать бы всякий начинающий агент под прикрытием. Он оступился только раз, но даже этого раза хватило для того, чтобы разразился настоящий скандал, потому как к тому моменту Джей носил не только альтернативу спортивному лифу, но и сменил неудобное для него женское белье на мужское, нося боксеры. Так что когда дело дошло до выяснения всех обстоятельств, то на поверхность всплыл и этот секрет, вполне ясно заявлявший о самоопределении «заигравшейся в "сына"» дочери.       Родители были вне себя. Стоя под градом их унижений, оскорблений и ругани, Джей понимал, что любое его слово они воспримут в штыки и обернут против него же, и потому стоически молчал, пускай ком у него в горле вот-вот готов был дать о себе знать всплеском слез горячей обиды. Он слушал, как его называли «извращенцем», «позором семьи», «дефективным», «моральным уродом», понуро наблюдал за тем, как его вещи вытряхивали из шкафов, чтобы, вероятно, найти что-то еще более криминальное, но, в конце концов, не выдержал и разрыдался, потому что все это было ужасно несправедливо. Он и так день ото дня ощущал себя не в своей тарелке из-за этого бренного тела, но, несмотря на все неудобства с ним связанные, успевал в учебе, не доставлял семье хлопот, не бунтовал, исправно выполнял домашние обязанности (и кто бы знал, что его подведет злосчастная стирка – дело, которое всегда помогало ему держать свою личную жизнь в тайне от всех!) и не влезал в неприятности. Все бы ничего, если бы не его внешний вид и его истинное «Я», идущие наперекор тому, что требовало от него общество в целом и семья – в частности, и тем перечеркивалось все его примерное поведение. Разве это было хоть сколько-нибудь честно? Неужели его вина была в том, что он пытался жить тем, что рвалось из него наружу?       Поначалу вспоминать те дни, полные давления, поддевок и ядовитых комментариев без содрогания и накатывавшей затем душераздирающей тоски Джей просто не мог. Со временем боль чуть притупилась, поутихла, но никуда не ушла, оставляя на нем очередной шрам, насечку на тревожном сердце, словно вечное напоминание о том, какой ценой досталось ему то, что он ныне имел. Такими шрамами он вообще был исполосован предостаточно – скопилось за дни пребывания в отчем доме до того самого момента, покуда он не покинул его, съехав, а точнее даже сказать, сбежав в студенческое общежитие, когда поступил в университет.       Уже позже, осознав, что его дисфория от несоответствия пола гендеру может быть излечима хотя бы отчасти, он с огромной решимостью начал гормональную терапию, в которой чувствовал жизненную необходимость. На счастье, страховка от его университета как раз включала в себя частичные затраты на инъекции тестостерона, помимо многих других врачебных услуг. Изменения происходили с ним постепенно, но очень значительно, и с тем он, наконец, начал обрастать настоящей уверенностью, потому что, слыша его голос, низкий, ломавшийся порой, как у мальчишки в пубертат, видя следы проступавшей, только побритой с утра щетины на его лице, приобретшем более резкие и мужественные черты, прозревшие люди вокруг стали обращаться к нему, как к мужчине, коим он, укрываемый прежде в теле Дженнифер, и являлся. Для окружающих он перестал быть «ей» и стал «им», а еще взял себе новое имя, полностью сменив все документы и порвав с болезненным прошлым.       Затем, скопив немного денег на постоянных подработках (потому как в этой своей новой жизни он уже не мог, да и не хотел финансово зависеть от семьи, и обеспечивал себя сам), он лег на операционный стол, чтобы избавиться от груди, которая вечно заставляла его сутулиться, сильнее запахивать пиджаки и куртки и испытывать сильный дискомфорт, пускай он вновь вернулся к утяжке, создававшей правильную иллюзию. Очнувшись от медикаментозного сна, поначалу он не мог даже поверить, что это произошло с ним взаправду, и теперь он был еще на один шаг – значительный шаг! – ближе к исполнению своей мечты. На нем появились новые шрамы – теперь уже буквально, но их Джей полюбил всей душой. Невесомо оглаживая свежие, тянувшиеся от подмышек, будто начертанные красным карандашом линии, он испытывал самое большое за все последние годы счастье.       А еще спустя некоторое время к терапии прибавились регулярные посещения спортзала, которые помогли ему увеличить мышечную массу. Он уступал завсегдатаям тренажерки, смотревшим на него, как ему думалось, как на мелкого дохляка, пускай особой субтильностью он никогда не отличался. Однако упорства ему было не занимать, и постепенно его тело становилось жестче, гибче и выносливее. Бедра заметно съежились, а руки и торс обрели желанный рельеф. Тягая холодную штангу, он думал о том, чего хочет достичь, и когда результаты его усилий представали ему воочию, он не мог не испытывать гордость. Он был силен, его тело ему подходило, и он старался любить себя так, как только мог.       Перемены окрасили мир вокруг него в более яркие, в более насыщенные и теплые оттенки. Пройдя столь трудный, столь изматывающий морально путь, он ни о чем не жалел, потому что именно прошлое сотворило его настоящего, и вместе с тем он стал куда восприимчивее в эмоциональном плане, стараясь не очаровываться, чтобы потом не испытывать горькое разочарование. А впрочем, так работало любое взросление: человек начинает свой жизненный путь веселым, открытым и непосредственным, но сталкивается с препятствиями, которые или закаляют его волю, или изничтожают самооценку в прах. Как бы то ни было, это всегда раны, которые могла вылечить только любовь. Коль скоро родственной он мог не искать (родители, узнав о дальнейшей судьбе своего младшего ребенка, тотчас же от него отказались), а друзей-приятелей у него было не так много, как, возможно, хотелось бы, он желал найти того, кто смог стать бы ему родственной душой, принять его и полюбить.       Но просто и легко, как по волшебству, любовь можно было сыскать лишь в романтических фильмах. В жизни же, как Джей за все свои тридцать с небольшим лет успел убедиться, все было куда прозаичнее.

***

      В том, чтобы работать, сидя в кофейне, было какое-то свое, особое очарование. В иные дни Джею нравилось покидать изученные вдоль и поперек стены своей студии или душного, пыльного офиса, направляясь в одно из таких мест, преимущественно в одно и то же: в своих пристрастиях он был весьма конформен, предпочитая новому привычное. Там он брал что-то на перекус, обязательно большой капучино и, пообедав, принимался за свою длительную кропотливую работу. Негромко льющийся из колонок джаз, подвижный и задорный, оживленные разговоры других посетителей, их смех, звон посуды и приборов нисколько ему не мешали: занимаясь редактурой, он уходил в процесс с головой и порой словно бы выпадал из реальности. А кроме того, обстановка вокруг зачастую соответствовала его рабочему настрою, потому что, помимо трапезничавших, в кофейне точно так же корпели за своими ноутбуками фрилансеры, студенты, удаленные работники и просто те, кто, подобно самому Джею, хотели сменить место деятельности.       Кофейня «Du Marais», что пряталась в тенистом из-за густой зеленой растительности закутке улицы Лафайет, одной из множества исторических артерий Манхэттена, проходившей от улицы Спринг на юге до Астор Плэйс на севере, была для Джея одним из любимых мест. Здесь сплетались озорные музыкальные мотивы Нового Орлеана, уголка свободолюбивой темнокожей Франции в Соединенных Штатах, тихий домашний уют и дух богемной старины, хотя никаких притязаний на какую-то роскошь в интерьере не было и в помине. Сюда нечасто захаживали типичные «белые воротнички», предпочитавшие, скорее, что посолиднее и не такое «аутентично-местечковое», и среди гостей чаще всего можно было увидеть совершенно разномастную публику, напротив, избегающую выхолощенную стерильность иных ресторанных пространств, чрезмерно пафосных или попросту безынтересных.       Вообще-то, Джей и сам не сказать, чтобы слишком далеко ушел от того самого «офисного планктона», выглядя не особенно примечательно, и потому не мог и близко назвать себя представителем той самой артистичной, самовыражавшейся творческим путем прослойки, однако ему нравилось находиться в таком окружении. Подпитываясь яркой самобытностью разного рода творцов, он ощущал некое благостное, вдохновляющее тепло. С его интроверсией это было сродни пассивному курению: активное бы он не потянул.       И вот он, совершенно обыкновенный в своей рубашке в тонкую голубую полоску, в классических прямых черных брюках и менее строгих (и несколько непрактичных) белых кроссовках, сменивший линзы на очки продолговатой прямоугольной формы, занимал нынче один из столиков в «Du Marais», одной из любимых кофеен и, не отвлекаясь на праздную болтовню вокруг, правил бесчисленное количество страниц. На дворе стояло двадцать первое столетие, и он пользовался всеми его благами, редактируя тексты при неоценимой компьютерной помощи. Его предшественникам, дотошно изучавшим каждую страницу машинописной рукописи, приходилось сложнее. Еще бы – у него-то был легенький Макбук, а до его рождения люди возились с громоздкими «кирпичами» в виде бумажного носителя.       Ему нравилась его работа. Не будучи столь креативным и тонкочувствующим, как абсолютное большинство творцов, попадавших под его подчищавшее огрехи перо, в глубине души он питал осторожное желание точно так же, как все эти люди, свободно упражняться с буквами и словами, соединять их во фразы, абзацы, главы, а с тем и в историю целиком, но не выражая чужое и порой чуждое ему мнение, а говоря от лица самого себя. Амбициозно для простого редактора, и Джей никогда не посягал на не принадлежавшую ему интеллектуальную собственность, лишь изредка вспоминая о том, что, быть, однажды и сам хотел попробовать свои силы в качестве автора. Однако пока что это оставалось только пространными мечтаниями, мыслями из разряда «а что, если...», и не находило выхода, кроме редких набросков, которые он, признаться, стеснялся даже перечитывать.       Итак, он извечно погружался в свою работу настолько, что зачастую не сразу реагировал, когда к нему обращались. Вышло так и сейчас, когда он задумался над одним из отрывков и не заметил, как к его столику подошел высокий молодой мужчина. Запоздало услышав очередной его оклик, Джей поднял растерянный взгляд и обнаружил, что перед ним стоял Ники, его недавний несостоявшийся знакомый собственной персоной.       – Привет! – сказал тот и обнажил зубы в солнечной улыбке. – Не будешь против, если подсяду? Или я опять буду безжалостно отшит?       Он говорил весело и дружелюбно: очевидно, что он не вкладывал в последнюю свою реплику какую-либо порцию затаенной язвительности из-за того, как окончилась их первая встреча под весенним проливным дождем.       – О, конечно, – засуетился Джей, понимая, что если будет тянуть еще дольше, то лишь создаст неудобную ситуацию (очередную из множества на своем неловком веку). – Прости. Присаживайся.       Подвинув ноутбук и полупустой стакан с остывшим кофе ближе к себе, чтобы расчистить для присоединившегося половину стола, он также бегло захлопнул небольшую книжицу ежедневника со множеством пометок и распланированным графиком и отправил ее к себе в сумку. Один не самый хваткий жест – и из ежедневника выскользнули на пол вложения: тонкая листовка центра поддержки ЛГБТ-людей, опознаваемую по характерной шестицветной окраске и открытка, на которой графично, с сочными черными линиями, очерчивавшими фигуру, был изображен антропоморфный заяц, одна половина чьего туловища была облачена в мужской смокинг с галстуком и строгими туфлями, а другая – в нечто пышное, розовое и на балетных пуантах. Заяц словно парил в воздухе, весь сжавшийся, и лапами он закрывал мордочку, делая какие-либо свои эмоции нечитаемыми.       – Боже, – огорченно выдохнул Джей, ощущая сейчас примерно то же желание провалиться сквозь землю.       Он только было наклонился, чтобы поднять выпавшее, как Ники моментально сделал то же самое, опускаясь на корточки и аккуратно подбирая открытку и листовку. Когда он поднял голову, то их лица оказались друг от друга в такой преступной близости, что Джей мог разглядеть цвет его глаз и ощутить пряный перечный аромат его парфюма. Считаные сантиметры, не больше. Он вдруг так разволновался, что сердце в его груди произвело какой-то совершенно сумасшедший кульбит.       – Держи, – сказал Ники, вновь одаряя его теплой улыбкой. – О, а вот и мой заказ, – добавил он следом: его бипер, помигивая красным, принялся пищать, оповещая о готовности ланча.       С тем он удалился к стойке, а Джей, наспех сунув злосчастную макулатуру обратно в ежедневник, от неожиданного переизбытка чувств едва не обхватил себя обеими руками, вовремя, впрочем, сдержавшись: со стороны это смотрелось бы довольно странно. Да и с чего бы ему было так остро реагировать на обыкновенную случайность, кои происходили с людьми сплошь и рядом? Правда, случалось что подобное – глаза в глаза со столь красивым парнем, касания невзначай, мгновения, длившиеся вечность – обычно в тех самых ромкомах, чьи концовки были предсказуемы до скуки и слащавы до зубной боли, а свою жизнь Джей бы, скорее, назвал «авторским кино». «Кино не для всех», если угодно.       Ники вернулся совсем скоро, ставя на свободную часть стола круглый деревянный поднос со своим заказом. Это был большой прозрачный стакан кофе со льдом и тарелка с традиционными для новоорлеанской кухни горячими пончиками-бенье, щедро обсыпанными сахарной пудрой. Порция тоже казалась внушительной, но, справедливости ради, для взрослого мужчины со здоровым – вполне логично – аппетитом то было не таким уж и обилием.       – Приятного, – пожелал ему Джей, на что Ники, качнув подбородком в сторону ароматной выпечки, сказал:       – Это на двоих. Пожалуйста, угощайся.       Джей захлопал ресницами, а после помотал головой, мол, не стоит, на что Ники ответил очередной обезоруживающей улыбкой:       – Не стесняйся. Ты поделился со мной столиком, а я с тобой – ланчем. Вполне справедливо, учитывая, что без тебя мне пришлось бы ютиться у стойки. Час пик, как-никак, мест нет.       – Расходятся как горячие пончики, – сорвалось с уст Джея прежде, чем тот подумал, что Ники, возможно, не самый большой любитель подобных каламбуров. Мда, и почему когда рядом с ним такие эффектные парни, он ведет себя, как зеленый мальчишка?       Однако тот совершенно искренне хохотнул, найдя шутку забавной, и Джею не пришлось чувствовать себя глупо. Даже если это являлось обычной вежливостью, со стороны Ники было весьма любезно отреагировать именно так.       – Так, значит, ты предпочитаешь оставаться инкогнито? – спросил он, отпивая из своего стакана. – Бери, бери, – быстро добавил и сопроводил свои слова ободряющим жестом, когда Джей лишь только взглянул на тарелку с бенье.       – Ох, я вовсе не... перекрываюсь или что-то в этом роде, – смущенно выдохнул тот, а после, поблагодарив за предложение, все-таки взял один из пончиков, осторожно обхватывая его салфеткой. – Так что никакой тайны нет. Меня зовут Джей. Джей Пак. Мне тридцать один год. Работаю редактором в издательстве на Юниверсити-Плэйс.       – Так, значит, я прервал тебя, пока ты корпел над чьими-то рукописями?       – В некотором роде. Я имею в виду, ничего страшного. Я уже довольно долго сидел без перерыва.       – А я уже было подумал, что ты – Агент 007. Ну, знаешь, никаких личных дел с гражданскими, дабы не выдать что-либо о себе. Отсюда шифровка и никаких контактных данных.       – Ну, сейчас мой образ не слишком-то вяжется с работой секретным агентом. Как ты себе представляешь Бонда с пончиком наперевес? – легко рассмеялся Джей, откусывая немного от сдобы и бегло облизнув попачканные сахарной пудрой губы. – Отечественная версия?       – Такая кажется мне более занятной, чем оригинальная, – заметил Ники, и не считать намек в его словах было практически невозможно – даже для того, кто не был уж слишком искушен и подкован в вопросах любовных интриг.       Джей, чуть не поперхнувшийся тем, что было у него во рту, мгновенно потянулся за своим кофе. Понадобилось же вести подобные разговоры в подобные моменты, когда собеседник едва ли мог сыскать возможность ответить что-либо вразумительное!       – Прости, – сказал Ники, виновато улыбаясь. – Я, должно быть, зашел дальше, чем следовало бы.       Взгляд его блеснул чем-то по-особенному трогательным, и Джей нашел это ужасно милым. Большой щенок золотистого ретривера! Вот, на кого был похож Ники. И как можно было устоять перед его очарованием?       – Все в порядке, – ответил Джей, давая понять, что если его и смутили слова старого нового знакомого, то исключительно в приятном смысле: на его щеках затлел трогательный румянец, а губы тронула улыбка. – Я... просто не сразу нашелся с ответом. Не извиняйся. Иногда я могу быть крайне неловким. Ну, в том, что делаю или что говорю. Или не говорю, а потом уже слишком поздно и момент упущен. Или говорю, но выходит много и неуместно. Например, ну... Как сейчас. Так что... Из меня вышел бы самый худший на свете Бонд. И, кстати, я люблю бондиану, так что твое сравнение было довольно лестным.       – Знаешь, – произнес Ники, немного помолчав после сей искренней тирады, судя по всему, совершенно восхищенный, – я действительно впечатлен. Это самая продолжительная речь от тебя, которую я слышал за все время нашего знакомства. Правда, это очень мило. И то, что ты говоришь про неуместность... По-моему, это совсем не так.       Ники счел милым его поведение, а стало быть, и его самого, и тут Джей растерялся окончательно. Наверное, ему следовало бы унять не в меру разыгравшиеся эмоции, потому что это все еще могло быть проявлением дружеского участия, и если он истрактует чужое поведение неверно, то уж тогда никакой социальной неловкостью ему не прикрыться. Тем более, что они всего-то преломили один хлеб на двоих, пускай вторая случайная встреча выглядела почти фантастической. Нью-Йорк – огромный город. Каковой вообще была вероятность того, что их пути вновь могли пересечься, да еще и так скоро?       Что бы то ни было, Джею было приятно вновь свидеться с ним. Ники держался открыто, но при этом без панибратства, располагал к откровенности, но не лез в душу. Все эти качества, да еще и в такой комбинации, нашли бы большой отклик в любом, и, конечно, Джей не стал исключением. Ему вообще недоставало общечеловеческого тепла, а сам он редко проявлял какую-либо инициативу, все чаще ловя себя на мысли, что затея, вероятнее всего, обернется провалом. Когда же сейчас он столкнулся с тем, что это с ним, именно с ним искали общения, то растерялся, оробел как школьник, впервые пронзенный амуровой стрелой. И хотя самооценка, кандалами сковывавшая ноги, удерживала его на земле, чувствами он желал воспарить и коснуться того, что, кажется, само к нему стремилось.       – Теперь ты знаешь, кто я и чем занимаюсь, – непринужденно начал он, собравшись с духом. – А я про тебя, кроме имени, не знаю ничего. Ну, может, еще то, что тебе нравится здешняя выпечка.       – Ну, как же не знаешь? – кажется, совершенно искренне удивился Ники. – А как же открытка?       – Какая открытка?       – Та, что выпала из твоего ежедневника, с зайцем. Что? Что ты так смотришь? Достань ее.       Джей, в недоумении сведя брови к переносице, спорить не стал и выудил из книжицы упомянутую уже открытку.       – Переверни ее, – продолжил меж тем Ники, улыбаясь, словно бы происходящее казалось ему отчего-то особенно забавным. – Что там?       На оборотной стороне была подпись «Любовь к себе – самое главное, что у нас есть», оставленная Чэвон, давней университетской приятельницей Джея, что ныне жила со своим мужем в Бар-Харборе, в штате Мэн, и время от времени, помимо их периодической переписки по сети, отправляла ему подобные весточки. Она знала, что Джей был неравнодушен к искусству иллюстрации – загорелся интересом по долгу службы, – а потому то и дело, завидев что особенно интересное, слала ему самые разные открытки как своеобразный «привет».       – Там... кое-что личное, – уклончиво отозвался Джей, на что Ники покачал головой:       – Я не о том. Самыми маленькими буквами, где-то по краю. Ну, там, где обычно пишут, какое издательство, год, иллюстратор и все такое. Ты в этом больше разбираешься.       Лишь приглядевшись, он увидел имя автора: Нишимура Ники. Ники. Неужели..?       – Ага, – просиял тот, забавляясь произведенной реакцией. – Удивительно, как тесен оказывается порой мир. Может, и я читал что-то, выпущенное под твоей редактурой. Так что будем знакомы, господин Пак, работающий в издательстве! Меня зовут Нишимура Ники, мне двадцать семь, и я – иллюстратор.       Будто бы все еще не веря в подобное совпадение (как, ну как так точнейше пришлось одно на другое?!), Джей смотрел на Ники округлившимися от изумления глазами, однако затем, приняв эту превратность судьбы, охотно вовлекся в продолжившийся диалог, который повел его собеседник, нравившийся ему все больше и больше. Может, мироздание столкнуло их тогда, под дождем, неслучайно. Вероятно, свело оно их и на сей раз, в кофейне с новоорлеанской кухней, под мелодичный сочный джаз, теплый и солнечный – совсем как погода, что стояла за окном в этот умиротворенный послеобеденный час.

***

      Джей жутко волновался. Нет, даже не так: Джей жутко волновался. До неприятной боли в животе, до очередного витка тревожных, навязчивых мыслей, все пуще скручивавших свои жгуты его разыгравшегося воображения. Вот уже несколько часов кряду он не находил себе места, думая, что бы надеть, как бы уложить волосы, какой парфюм (один из малочисленных) нанести, а все потому, что вечером у них с Ники было назначено свидание. После ланча в «Du Marais» они обменялись номерами, а спустя несколько дней, за перепиской, решили увидеться снова. Место предложил Ники, заблаговременно узнав все пожелания своего спутника, и потому вечером грядущего четверга они договорились пропустить по коктейлю-другому в баре «The Raines Law Room». Четверг наступил, и Джею, переделавшему всю свою работу еще с раннего утра, теперь предстояло заняться иными хлопотами, что включали в себя сборы и размышления по поводу его очередного «каминг-аута».       Вообще-то, опыта в последнем у него хватало. Это каждый раз были одни и те же заготовленные фразы, а с тем почти одна и та же следовавшая реакция второй стороны: соискатели отношений или стремились как можно скорее окончить вечер, или, напротив, принимались действовать еще активнее, и постельные их мотивы были прозрачнее некуда. Честно говоря, Джея оскорбляло и то, и другое, но если худо-бедно он мог примириться с тем, что далеко не каждый гей видел в качестве партнера трансгендерного мужчину, то становиться для кого-то «забавной зверушкой» в качестве эксперимента ему совершенно не хотелось. Это отвращало его до такой степени, что давать подобным экземплярам, даже самым красивым, шанс было ниже его достоинства.       Впрочем, были и те, кого правда не смущала. С ними Джей расходился не сразу, а спустя недели или месяцы: они начинали встречаться, но, в конце концов, все равно расставались из-за возникшей несовместимости взглядов или угасшего интереса. Возможно, они просто не подходили друг другу, и постель здесь была не при чем. «И это пройдет», гласила древняя восточная мудрость, и Джей, по-своему тоже философ, принимал ее в качестве жизненного постулата. Одновременно и реалистичный, и позитивный взгляд на вещи, ведь как заканчивается хорошее, заканчивается и плохое. Джею хотелось бы думать, что Ники не походит ни на одну из вышеперечисленных категорий, и что с ним у него все может сложиться совсем иначе, потому что ему впервые за долгое время настолько сильно кто-то понравился.       Вечер проходил хорошо: будь Джей более эмоциональным, то сказал бы даже, что «замечательно». Они взяли несколько коктейлей, закуски и говорили о том и о сем. Бар казался по-своему уютным, не слишком большим, с приглушенным освещением и ненавязчивой музыкой. Их столик находился у стены, в укромном уголке, потому как было куда удобнее общаться на отдалении от прочих посетителей – и признаваться в кое-чем личном в том числе. Для этого Джей собрал в кулак все мужество и всю решимость, предварительно опустошив бокал со своей «Маргаритой».       – Знаешь... Я кое-что хочу тебе рассказать, – начал он, отчего-то ощутив, что совершенно не готов к каким-либо признаниям; Ники, и без того даривший ему все внимание, казался сейчас особенно заинтересованным, и это тоже не прибавило уверенности.       Однако ничего иного ему не оставалось. Это рано или поздно бы вскрылось в любом случае, и уж лучше рано, чем поздно, когда ему будет еще больнее.       Он вздохнул, достал из сумки уже знакомый Ники ежедневник, вынул из него глянцевую фотографию и молча положил ее на стол. Разглядеть на ней что-то мешали отсветы ламп, и потому младший подался ближе, после чего, подняв голову, все также мило улыбаясь, спросил:       – Это твоя сестра? Выглядите очень похоже.       На фотографии была запечатлена юная девушка с длинными растрепанными волосами, окрашенными в темно-медный оттенок. Очевидно, она не очень-то хотела оказаться в кадре: о том более всего говорила ее поза, сжатая, закрытая, руки были сложены на груди, словно бы в стремлении прикрыть ее от стороннего взора. На лице, по-детски округлом, но с прямыми, резкими чертами застыло не слишком-то дружелюбное выражение. Малышка Джен никогда особенно не любила фотографироваться, потому что, рассматривая кадры, находила в них не себя, а чужую телесную оболочку.       – Не совсем, – Джей нервно усмехнулся. – Но сестра у меня действительно есть, старшая. Ее зовут Оливия. Работает ветеринаром.       Замолчав, он затеребил пальцы; слова давались ему с большим трудом, будто произносить их было огромным мучением.       – Это я. Пятнадцать... Ну, или около того лет назад.       Говорить правду легко и приятно, но в его случае это очередной повод ощутить себя ничтожным и жалким. Обыкновенно он жил и работал в мире, в котором ему, мужчине, родившемуся женщиной, не было надобности ставить о том в известность всех вокруг, потому что, подавая себя определенным образом и соответствующе выглядя, он и так о себе заявлял обществу, а остальное никого уже не касалось. Ведь, право, не указывают же цисгендерные мужчины местоимения «он/его» на сайтах знакомств? Это очевидность, справляться о которой не придет в голову никому и которая имеет значение или для только очень близких людей, или для потенциальных любовников. Прошлое Джея было известно лишь его семье, с которой он не общался, его бывшим и неслучившимся, Чэвон, подруге из Мэна, а теперь оно предстало еще и перед Ники.       Говорить правду просто мучительно, однако с ней Ники обращается столь же бережно, как и с самим Джеем. В его долгом, задумчивом взгляде нет и намека на отвращение или насмешку, как нет ни замешательства, ни пренебрежения, которых тот так боялся. Ники смотрит на Джея все с тем же теплом, ведь для него с его симпатией не поменялось ровном счетом ничего, и когда последний, наконец, находит в себе силы, чтобы посмотреть ему в глаза, то видит в них именно ту реакцию, о которой, признаться, мог только мечтать.       Но даже так Джей не был окончательно и бесповоротно уверен в том, что все это – не проявление того искреннего человеколюбия, которое, как он успел узнать, вообще было присуще Ники. Он действительно мог отнестись к чему подобному с пониманием и поддержкой, но хотел ли он такого партнера для себя, воспринимал ли он его, как равного?       Ники ответил на неозвученный вопрос тем, что плавно накрыл руки Джея своими и нежно, аккуратными движениями сплел их пальцы. Поглаживая тыльную сторону ладоней, он убеждал не сомневаться ни в нем, ни в себе.       – В конечном итоге, ты нашел себя, – произнес он, наконец, – а я нашел тебя. Win-win как есть!       Он рассмеялся, а Джей покраснел до самых кончиков ушей. На счастье, багрянец на его щеках со стороны был почти незаметен, а если что, его можно было с легкостью выдать за хмель от выпитых напитков. Впрочем, если от чего он и чувствовал настоящее опьянение, так это от нахлынувших на него бурной волной чувств, которые рождало в нем одно только присутствие рядом Ники. Каждое его касание, каждая подаренная улыбка – все в нем думалось Джею почти физической необходимостью.

***

      – Что? Что-то не так? – осторожно спросил Джей, невольно ощутив себя до крайности неуютно, и затеребил ремешок своей небольшой холщовой сумки-почтальонки.       Когда в условленный час они с Ники встретились на месте их второго (потому что первым он решил считать барные посиделки) свидания, тот, обыкновенно приветливый, изучил его с головы до пят странным нечитаемым взглядом. Джей тут же оглядел себя сам, сочтя, что, вероятно, не заметил на одежде пятно, затяжку или бог весть что еще, но ничего не обнаружил: вон, и стрелки на брюках были ровнехонькие. Так что чужое молчание он мог трактовать как вздумается, и ничего хорошего его негативистская призма не предвещала.       – Ты так невинно выглядишь сегодня, что мне стоит быть начеку. Как бы тебя не растерзали местные пираньи, – сообщил Ники со всей серьезностью, а затем, не мучая более старшего, и без того вмиг похолодевшего, повеселел: – Я шучу, конечно же. Никто тебя не тронет, так что не бойся.       – Я не боюсь, – насупившись, соврал Джей, хотя с последующей реакцией Ники ему стало значительно легче. – Тебе... не нравится?       Если Ники, настоящий художник по духу, стилю и образу жизни, выглядел вполне соответствующе своим предпочтениям и тому мероприятию, куда они собирались отправиться, то Джей действительно казался крохотным лютиком, неясно откуда взявшимся посреди шипастых колючих роз и прочих претенциозных яркоцветов. Говоря по правде, он толком и не знал, во что облачиться, чтобы хоть немного мимикрировать под малознакомую неформальную публику, поэтому остановил свой выбор на довольно общем и скромном варианте: отглаженная белая рубашка, жилет в крупную черно-белую пепиту, кремового оттенка брюки, темно-коричневые дерби. На нем вновь были очки, а волосы он уложил так, чтобы была заметна его стрижка, которую он сделал на днях – ничего особенного, просто дежурное подравнивание кончиков, делавшее образ «свежее». В общем и целом, скромный и незатейливый образ, вполне классический и уместный в большинстве случаев.       – Ну ты чего, конечно же, мне нравится! – моментально смягчился Ники и, будто спеша загладить вину, взял Джея за руки: пускай у него не было проблем с выражением эмоций и чувств, лучшим способом он все же считал прикосновения. Тактильно он проявлял всю свою эмпатию, все то, что нельзя было сообщить словами, даже самыми сердечными. – Я тебя не обидел? Ты замечательно выглядишь! Я лишь имел в виду, что это прелестно – то, как ты будешь смотреться на фоне всех остальных... Ну, ты поймешь, о чем я. Правда, я не подразумевал ничего плохого – совсем наоборот. И, кстати, тебе очень идет.       – Спасибо, – отозвался Джей, расцветший, что розовые миндальные деревья по весне. – Может, как твоему «+1» мне сделают скидку на то, что я не слишком-то концептуальный?       – Что есть концепт? – усмехнулся Ники, задавшись сим философским риторическим вопросом. – Для одних это слишком много одежды, не важно, какой именно, для других – полное ее отсутствие. Торжество плоти! Значение имеет лишь та суть, что закладывает автор.       – Предпочту, в таком случае, нечто среднее, – рассудительно заметил Джей, мысливший, скорее, приземленно-практически. – Умеренность во всем. Иначе будет чувство, что в одном случае я сказал слишком много, а в другом появится ощущение, что лучше бы ничего не говорил вовсе. Ну, или, наверное, я просто не перформер и торжествовать плотью выберу вне посторонних глаз.       Ники вновь засмеялся и сказал ему, что он невероятно милый. В ответ, пряча довольную улыбку, Джей стеснительно опустил взгляд.       Внутри помещения, куда они зашли, было многолюдно и шумно – впрочем, не настолько, чтобы протискиваться сквозь толпу и перекрикивать чужие разговоры. Это не было ни галереей, ни лофтом – скорее, арт-пространством, расположившимся в старом складском помещении. Большинство присутствовавших словно бы соревновались друг с другом в уровне креативности своей внешности: в ход шли разноцветные волосы, нарочито драная одежда со множеством клепок, булавок и прочей фурнитуры, пирсинг, тату, вызывающий макияж. Вот уж действительно, лютик и терновые ветки.       Сама выставка представляла собой сборище самых разнообразных предметов современного искусства. Это были и мини-граффити на старых деревянных досках, рисунки с иллюзией облупленной краски, панели, на которые были наклеены десятки виниловых, бумажных, тканевых стикеров, где хаотично слоились текст и визуал, коллажи из афиш и обрывков рекламы, фотографии, как цветные, так и монохромные, подобия скульптур, случайные предметы, составлявшие единый объект и многое прочее в том же духе. Это было занятно и, наверное, по-своему красиво. Концептуально, вот.       На миг Джею вспомнилось, как в юношестве он с немногочисленными приятельницами, обожавшими аниме, посещал фэндомные ярмарки: среди множества разряженных косплееров разной степени «трушности» он тоже чувствовал себя самозванцем, хотя своей «обычностью» он не выделялся – просто еще один маленький томбой. С годами это ощущение несколько поутихло, потому что за спиной у Джея были годы терапии, а ответственность и воля, что он в себе взрастил, успокаивали, как бы говоря: «чем ты хуже?». Не хуже, конечно, но даже самый осознанный и разумный человек в новой, непривычной для себя обстановке держался скованнее обычного. Впрочем, сейчас с ним рядом был тот, на кого можно было положиться: Ники охотно рассказывал Джею о тематике, дискутировал о представленных экспонатах, а еще представлял приятелям и знакомым, называя своим «бойфрендом». Что и говорить, это было ужасно приятно.       – Нишимура! – раздался вдруг оклик позади них, и пара тотчас на него обернулась. Взору Джея предстал не менее колоритный, чем они с Ники, дуэт: двое молодых мужчин примерно их лет, с почти такой же, как у них, значительной разницей в росте. Тот, что пониже, судя по всему, и был тем, кто подал голос: его рука вмиг взмыла вверх, активно приветствуя, а сам он, просияв, улыбнулся до ушей. Второй же, скуластый, бесстрастный, облаченный в total black look, такого же энтузиазма не проявил и вообще выглядел как молчаливый суровый страж, возвышавшийся за спиной своего более низкорослого и шебутного спутника.       – Джэхён-а, привет! – ответил Ники, демонстрируя то же оживление, что и его приятель, а затем обратился к Джею: – Помнишь, мы видели серию «Земля, ветер и огонь»? Граффити на полотнах и фанере. Вот и создатель: знакомься – Мён Джэхён, мой друг.       – Все так, все так, – кивнул тот, крайне довольный тем, что его детище нашло новых зрителей. – И чего сразу просто «друг»? А где же слово «близкий»? Ну-ка, кто тебя вытаскивал из депрессий после амурных передряг, а? Тэсан, скажи ему!       – По-моему, вытаскивать приходилось не тебе, а тебя – из баров. Это ты пить не умеешь, а не Ники, – флегматично отозвался страж, на что Джэхён, картинно возмутившись, тут же пихнул его локтем в бок:       – Ну тебя! Зануда. Так что, – негромко кашлянул он, переводя тему в другое русло, и с большим любопытством принялся разглядывать незнакомца, – нас кто-нибудь представит?       – Дал бы ты мне хоть слово вставить, – издал Ники беззлобный смешок, после чего исправил эту свою небольшую оплошность. – Это Джей, мой парень. Джей, это Джэхён – ну, ты уже, в общем-то, понял. И, конечно, Тэсан – парень Джэхёна.       – Йоу, – многозначительно изрек тот, лениво качнув головой.       – Рад встрече! – тут же сообщил Джэхён, бесцеремонно схватив Джея за руку и сотрясая ее в крепком рукопожатии. – Вы классно смотритесь вместе!       – Спасибо, – смущенно поблагодарил его Джей, немало огорошенный таким теплым приемом, но в ключе, скорее, положительном. Кому бы не понравилось дружелюбие, особенно от близкого круга твоего партнера? – Мне тоже очень приятно, что мы познакомились. Я, конечно, далеко не такой знаток искусства, как ты или Ники, но, по-моему, это здорово – то, как ты работаешь с абстракцией, линиями и цветом. Хаотичный смысл – как у Поллока.       – Какой он у тебя душка! – умилился столь искренней похвале творец и гений, сообщая свое мнение о ней Ники, а после заговорил с Джеем: – Ну правда, ты прелесть! Я очень польщен, что тебе откликнулось. Обычно неискушенному зрителю подавай Бэнкси. Типа... что-то более известное. А ты и про Поллока знаешь – а говоришь, не такой знаток.       – Если я как-то и соприкасаюсь с искусством, то по долгу службы, – улыбнулся Джей. – Я работаю редактором. Иногда попадаются весьма занятные рукописи.       – Все равно ближе к нам, чем ко всем этим белым воротничкам, – поддерживая нового знакомого, махнул рукой Джэхён. – А, Хан Тэсан? – тут же лукаво сверкнул он взглядом, обвивая руку бойфренда своими и тесно к нему прижимаясь. Он совершенно не боялся тактильности и с готовностью ее проявлял, не обращая внимания, хотел ли того кто-либо или нет.       Впрочем, конкретно Тэсан, судя по его невозмутимому лицу, ничего против таких действий не имел.       – Меня все устраивает, – сказал он, пожав плечами. Его немногословие полностью компенсировала болтливость его партнера.       – А я бы с ума сошел в графике 5/2, – не преминул заявить тот с убеждением. – Все эти рамки убивают во мне артиста.       – Каждому свое, – примирительно отметил Ники, как разделяя отчасти мнение друга, так и признавая, что без ограничителей в жизни пришлось бы худо. – Капитализм все равно сожрет всех одинаково.       Тэсан усмехнулся, а Джэхён только фыркнул, закатывая глаза и объявляя их обоих скучными циниками.       Они поболтали еще с некоторое время, обсудив всякую всячину, а затем разошлись: возвышенного творца и его практичного земного телохранителя унесло людским водоворотом, потому что, хотя Ники для Джэхёна действительно был почти что «bff», имелись у него и прочие друзья-товарищи, с которыми просто необходимо было переброситься парой фраз. Да и экспонироваться – тот еще головняк, и нужно было держать руку на пульсе. Кроме того, вездесущие арт-дилеры и кураторы нишевых галерей могли предложить тому или иному автору отличную сделку, и, конечно, едва ли кто из художников не желал бы получить вознаграждение в денежном эквиваленте.       Напоследок Джэхён сказал, пылая оживлением, что они обязаны устроить как-нибудь двойное свидание или сходить вместе в боулинг. Джей ответил, что будет только рад, и Ники безоговорочно его поддержал.       – Впрочем, – присовокупил он далее, когда они снова остались вдвоем, предоставленные друг другу, – до этого я хотел бы твоей единоличной компании. Думаешь, это эгоистично?       – Думаю, что... это романтично, – прошелестел Джей, зардевшийся от того, сколь приятны ему были эти слова Ники. – Я бы хотел однажды об этом написать. Ну, знаешь... О том, как в мире есть только двое и больше никого.       Медленно бредя мимо работ множества самородков, они приостановились у одной, занятно копировавшей шагаловский полет «Над городом»: это была своего рода аппликация из обрывков выцветших обоев и газет, цветных полиэтиленовых пакетов и затертой джинсы. Чрезвычайно кропотливый труд, притягивавший взгляд, однако оба мужчины были поглощены взраставшими в них чувствами друг к другу, и потому не могли смотреть ни на кого и ни на что кроме.       – Что там говорят? «В зале, полном творений искусств, я смотрю только на тебя»? – произнес Ники с теплой улыбкой. – И да, если однажды все-таки что-то напишешь, то обещай, что я стану первым твоим читателем. Обещаешь?       Когда он, стоявший близ, потянулся к старшему рукой, их костяшки соприкоснулись. Сладкий, пронзительный миг, переросший в полноценный жест: Джей раскрыл ладонь, чтобы взять Ники за руку и мягко сжать ее. То, как много он всего испытывал в эти самые секунды, было почти невероятным. Весенняя влюбленность пробивалась в его сердце хрупкими ростками, и именно этот «полет» ощущался им, как свой собственный. Еще немного – и он сумел бы оторваться от земли, взлетев вместе с Ники и воспарив над Нью-Йорком.

***

      Повседневная, размеренная и, прямо скажем, обычно не обиловавшая впечатлениями, жизнь Джея, с появлением в ней Ники, обрела совершенно иной курс. Что-то подобное, отдаленно похожее, он испытывал, старшеклассником втюхавшись по уши в молодого преподавателя-практиканта по литературе, однако на сей раз чувства его не ограничивались развернутыми и пространными эссе о любви, сдаваемыми на проверку в качестве домашних заданий, а получали более чем ясный ответ. Это всегда было «да», это был яркий зеленый свет, робко вглядываясь в который, Джей делал осторожные, неспешные шаги навстречу.       Порой он приостанавливался, потому как, по его мнению, все складывалось даже слишком хорошо, и это не могло не вызвать у него иррациональных, не подкрепленных ничем подозрений. Ему казалось, будто все это – несерьезно, не навсегда, что рано или поздно Ники, подобно многим прочим его бывшим, просто уйдет от него, и что даже интерес к нему младшего, вероятно, есть не что иное как попросту временное влечение. Неумирающая, пустившая корни глубоко внутри, словно вялотекущая, время от времени обострявшаяся болячка, его мнительность тянула его, окрыленного от своих чувств, в свою топь, колола в самое сердце и засыпала горькими, обидными замечаниями. «Не теряй голову», непреклонно твердила она. «Любовь – штука вообще недолговечная, и у всего есть свой срок годности. Сейчас ему нравишься ты, а завтра с ним может столкнуться кто-то другой. Да и потом, на что ты надеешься? Чем ты вообще мог привлечь такого, как Ники?»       Однако все ее доводы разбивались о решимость и пылкость того, кто неустанно заставлял сердце Джея биться чаще. Вопреки всем опасениям, Ники, душа компании, общительный, открытый экстраверт, не смещал фокус внимания ни на кого другого, не давал поводов для ревности, распыляясь на флирт и игры с кем-либо, не исчезал, оставляя терзаться пустыми сомнениями. Чем больше они общались, тем сильнее крепла их взаимная друг к другу привязанность, и если Джей был осмотрителен, боясь проснуться однажды на пепелище былых чувств, то Ники шел напролом – впрочем, давая партнеру и личное пространство, и возможность запрятаться, для восстановления сил, в свой интровертный уголок. Ники всегда находил на него время и только рад был поболтать, хотя сам Джей корил себя за навязчивость и за слабохарактерность, потому что чем дальше, тем больше скучал по своему парню – даже когда они только-только расставались после очередного свидания.       Их первый поцелуй случился на одной из таких встреч. Они прекрасно провели вечер: Джей, отвечавший за культурную программу, выбрал кино и кафе, предварительно взяв два билета на ретроспективный показ «Шоу ужасов Рокки Хоррора» и забронировав столик в одном из неплохих, на его вкус, ресторанчиков с домашней кухней. Ники, большой любитель всего авангардного, самобытного, ни на что не похожего, по достоинству оценил сей кинематографический вклад в его культурное просвещение: фильм был что настоящий аттракцион, перфоманс, если угодно, и он, как художник, нашел его крайне интересным. Ну, а затем, уже в кафе, рассказал, что концепция «домашней еды» ему не слишком знакома, потому что никто из его родителей не был «семьянином» в привычном для большинства смысле этого слова: они чаще заказывали доставки или грели полуфабрикаты, не обременяя себя утомительными домашними хлопотами.       – «Коронное» блюдо моей ма – макароны с сыром. Знаешь, такая полусырая пересоленная запеканка с пригоревшей внизу коркой, – охотно делился он детскими воспоминаниями, но делал это, очевидно, с большим теплом. – Ну, впрочем, она всегда говорила, что кухня – не для нее. «Я – керамист, а не кухарка», – процитировал он свободолюбивую родительницу и рассмеялся. – Отец тоже не готовил. Не подумай, что это из-за каких-нибудь древних патриархальных взглядов или чего-то подобного. Он просто уважал мамину позицию, и ему было проще взять в супермаркете готовый ужин и кинуть его в микроволновку. Он, кстати, профессор философии – постиг дзэн, можно сказать. Поэтому они вместе до сих пор, живут душа в душу.       – Неудивительно, что ты вышел именно таким, – сказал Джей и тут же пояснил, завидев немой вопрос в глазах напротив. – Я имею в виду, ты явно унаследовал от них креативность и широту мышления. У родителей, которые дают дышать полной грудью и не подрезают крылья счастливые дети.       Он замолчал, не продолжив: сейчас ему казалось неуместным сводить тему к своему опыту, куда менее радужному. Поэтому он лишь стеснительно улыбнулся, отламывая вилкой кусочек вишневого пирога, попутно подцепил немного подтаявшего мороженого и отправил полученную сладкую массу в рот.       Ники понял его и без слов: хотя прежде они не поднимали подобных тем, он считывал межстрочный смысл всякой фразы, всякой невзначай брошенной реплики, составляя если не портрет, то набросок, а после, улавливая некоторые подробности, добавлял деталей и цвета. Вообще-то он понимал, что не имеет право лезть кому-либо в душу, однако в случае с тем, кто был ему более, чем небезразличен, разумное боролось с эмоциональным, и он желал делить с ним все – и хорошее, и плохое, и светлое, и безрадостное. Когда он испытывал чувства, то разговаривал с их объектом на всех языках любви, и с каждым новым днем ярких заплаток-впечатлений на лоскутном ее одеяле становилось все больше.       Однако порой он мог быть даже слишком опекающим, и в том для многих крылся «красный флаг», ведь иные воспринимают подобное как жест недоверия, отношение, как к несмышленому ребенку, за которым нужно следить, которого нужно вызволять из передряг и бесконечно спасать. Когда от одного из бывших Ники услышал, что он «навязчив» и «утомителен», то даже не знал, как на то реагировать. Все, что он делал шло от души, и все внимание, что он уделял партнерам, было искренним. Ему было важно присутствовать в жизни близких ему людей, а не просто появляться и составлять фон, он чувствовал необходимость в том, чтобы успокаивать, заботиться и дарить комфорт – что уж говорить про избранника, от которого он просто бы не отлипал. Взращенный в любви, переполненный ею, что прозрачная скляночка самодельными бумажными валентинками, Ники готов был вверить свое пылкое сердце тому, кто взаимно бы в нем нуждался. И пусть кто-то назовет это токсичной, изъедающей созависимостью! Для него смысл истинной любви именно в том, чтобы становиться один для другого целым миром.       Очевидно, что раз Джей не распространялся о своей семье и своих с ней взаимоотношениях, значит, вся эта тема его задевала и причиняла боль. Ники мог понять, почему именно, и не хотел давить на него. Однажды, если тот сам захочет, то все ему расскажет и всем поделится. Пускай придется подождать, но терпеливость и умение ждать есть неотъемлемые любви составляющие. Когда же это случится, он будет рядом, готовый выслушать и поддержать.       – Счастьем нужно делиться, – сказал он и предлагающе раскрыл ладони так, чтобы Джей подал ему обе руки.       Тот был совершенно не против такого милого и трогательного жеста, пускай на маленьком круглом столике было не то, чтобы слишком много места. Ну да ничего: его тарелка опустела достаточно для того, чтобы отодвинуть ее за ненадобностью, а от сэндвича Ники остались лишь промасленная упаковка, все еще хранившая тепло гриля, да несколько скомканных салфеток.       Сплетаясь со своим спутником, в излюбленной их манере, пальцами, Джей ощущал себя «дома». Это был прекрасный, непередаваемый момент: немноголюдное кафе в поздневечерний час, редкое позвякивание колокольчика на двери, приглушенный звук какого-то шоу по TV – а может, это все сладкая нега, извечно отделявшая влюбленных от всего вокруг своей воздушной пеленой и приглушавшая звуки извне, ведь не было на свете в этот момент никого кроме их двоих, державшихся за руку и не сводивших друг с друга глаз. Ведь не было тоньше и лиричнее мгновения, чем то, что они проживали, касаясь, смотря и безмолвствуя.       И Ники поймал его, тот миг, за хвост сию же секунду, когда подался вперед. И Джей, потянувшись следом, почувствовал себя в его власти и охотно ему поддался.       Их губы сошлись в нежном, размеренном и до невозможного трепетном поцелуе. Он произошел именно тогда, когда должен был случиться – и потому все казалось (и было) правильным. В нем теплилось безоговорочное, мягкое доверие, он был пронизан тонкими признаниями, и ту уязвимость, что испытывал один, с уверенностью покрывал другой, сообщая, что не предаст, не бросит, не обманет.       Наверное, минуло целое столетие: на часы на запястье Джей после даже не взглянул, но прерваться был совершенно не в силах, пусть бы прошла и тысяча лет. Поцелуй, длившийся всего-то несколько благословенных минут, пьянил и дурманил, и он был под столь сильным его воздействием, что будь он сейчас на ногах, то едва бы на них удержался. Джей никогда не умел открыто проявлять эмоции, и потому сейчас, разрумянившийся, ослабший от их первой с Ники чувственной близости, не мог ни подобрать слов, ни как-либо ласково дотронуться, показывая, что толика счастья, подаренная ему младшим, не исчезла, а поселилась в нем настоящей искрой.       – С... пасибо... – только и смог, что смущенно выдавить из себя Джей, на что Ники, умилившись до крайности, лишь рассмеялся:       – За что?       – За то, что... Ты со мной, – ответил ему самый счастливый человек на свете, а после, движимый хрупким порывом, исполнившийся решимостью и вдохновением, вновь потянулся к Ники, который, не медля, с готовностью встретил его губы своими.

***

      Прекрасное время года – лето! А уж про нью-йоркское лето и говорить не приходится. Шедшее за юной весной, до того приведшей все вокруг в движение своими легкими, но животворными прикосновениями, оно снисходило на род людской медовым теплом солнца, бархатом насыщенно-алых закатов, погожими деньками с акварельно-голубым небом и приятной вечерней прохладой, что тянулась с Гудзона. И без того почти не впадавший в сон, ныне город засыпал еще позже, и покой его под темным ночным пологом длился еще короче обычного.       Прекрасное время года – лето! Вместе с цветущей природой пробуждались от зимней спячки и люди, чувствовавшие, дышавшие полной грудью, наслаждавшиеся легкостью одежды. В парках устраивались пикники, хохотали, играли и бегали дети, мал-мала меньше, то и дело бряцали велозвонки, давая знать о надвигавшемся транспорте, влюбленные строили планы и чинно прохаживались по цветущим аллейкам старики, предававшиеся воспоминаниям о былом. В том была жизнь, и именно в эти месяцы она ощущалась сильнее всего.       Для Джея же лето началось не с прогулок под луной, не с тающего от жары мороженого в вафельном рожке, и даже не с месяца гордости – праздника всего квир-коммьюнити, – а с острой и крайне не ко времени приключившейся простуды. Право, ну кто умудряется заболеть именно в летнюю пору, как не победители по жизни? Так что он мог по праву зваться настоящим «счастливчиком», вынужденным наслаждаться не солнечными ваннами, а обществом самого себя, горечью лекарств, болезненным першением в горле и не сходившей круглосуточной усталостью от любой физической активности.       Сидя дома в одиночестве, ни капельки не гордом, а скорее унылом, он отчаянно скучал по Ники, но не хотел как-либо напрягать его, и потому ни коим образом не давал знать о своем состоянии. Делу это не поможет, а Ники, как тот рассказывал сам в переписке, корпел над каким-то серьезным и крупным проектом, сжиравшим уйму сил и, главным образом, времени, которое они могли бы проводить вместе. За отсутствием такой возможности у них всегда оставались хотя бы звонки, но голос у Джея был настолько ужасающе хриплым, что он тут же бы выдал себя с потрохами, стоит Ники его услышать.       В конце концов, он все-таки случайно обмолвился о том, что приболел, но сразу же сказал, что с ним все будет в порядке и попросил младшего не беспокоиться. Ники на это отправил ему недовольный смайлик, а после все-таки смилостивился, прислав следом милейший стикер с грустным щеночком с подписью «это я без тебя» и с несколько красных сердечек. Джей, лежавший в то время в постели, с которой толком-то и не вставал, не удержавшись, мгновенно перекатился на живот, пряча пылающее лицо в подушку.       Переписка случилась почти ночью, а наутро он вдруг почувствовал себя немногим лучше и даже сподобился принять душ и по-человечески умыться. Ники уже был в сети (вообще, что ли, не спал?), и Джей не преминул по-доброму его укорить – совсем себя, мол, не бережет его юный партнер, на что получил смайлик улыбавшегося чертенка: весьма красноречиво.       Распахнув окна, он не без удовольствия вдохнул свежий воздух, прислушался к голосам снаружи, подставил лицо под ласковое тепло солнечных лучей и вдруг ощутил себя жутко голодным. Недолго думая, он заказал пиццу, потому что готовить что-то самостоятельно подумалось ему утомительным (да и толком было не из чего), и в ожидании завтрака решил приготовить себе кофе (нажатие пары кнопок на кофемашине). И хотя глотать все еще было несколько больно, истерзанное сухим кашлем горло с благодарностью приняло горячий напиток.       Прошло менее получаса, как в дверь позвонили: для доставки было довольно рано. «Должно быть, мало заказов», подумал Джей, едва ли сочтя это странным. Он преспокойно засеменил к порогу и щелкнул замком, но увидев утреннего гостя, так и обмер.       – И даже в глазок не взглянул? Никакой осторожности, – вместо приветствия сказал Ники, широко улыбаясь.       Джей так растерялся, что не успел увернуться от нежного поцелуя в щеку – впрочем, именно он его и привел в чувство, выводя из мира грез.       – Ну, ты чего без предупреждения! – прозвучал он обеспокоенно и почти жалобно. – Я в… домашнем, выгляжу черт-те знает как, а ты... мог бы позвонить!       – Не рад меня видеть? – тут же состроил опечаленное выражение лица Ники.       Джей не преувеличивал, сравнивая его с большим щеночком: как в моменты оживленности, так и огорчаясь, тот на него походил. Сейчас, например, будь у Ники ушки и хвостик, он всенепременно понуро бы их опустил, не встретив одобрения своих действий, исходивших исключительно из добрых побуждений. Никто, только если у него не железное сердце, не смог бы устоять – и, конечно, Джей не был исключением.       – Ты что! Рад! Конечно, рад, – поспешил уверить он младшего. – Просто... Я действительно неважно сейчас выгляжу, да и вдруг заражу тебя...       – Ты выглядишь замечательно, – тут же опроверг все его сомнения Ники, глядя на него с таким же теплом, как смотрел и обычно, когда Джей был перед ним при полном параде. – И даже если заразишь, то будем болеть вместе! Разве не здорово?       Его обаяние, помноженное на энтузиазм, было сокрушительным: капитулировал Джей безоговорочно.       Только отступив, давая пройти, он заметил, что его гость пришел не с пустыми руками. Ники принес с собой пару пакетов, и когда начал их опустошать, доставая содержимое, Джей обнаружил, что подготовился тот основательно: это были и фрукты («витамин C!», тут же пояснил Ники, напоминая про важность поддержки иммунитета), и лекарства («обязательно принимай, хорошо?»), и горячий куриный суп с лапшой («у тебя наверняка ничего нет из нормальной еды»), и много самых разнообразных сладостей, которые, он знал, захворавшему очень нравились.       – Когда я болел, родители заваливали меня сладким, – делился он, раскладывая купленное на кухонном столике. – И все разрешали.       – Везунчик, – заметил Джей, шмыгнув носом. – Мои пичкали меня противными горькими микстурами. Десерта, как можно предположить, не следовало.       – Вот же... Жестокие люди! – неодобрительно покачал головой Ники, а затем, закончив разбирать пакеты, выдохнул и раскрыл для любимого объятия. – Иди сюда.       Джей не заставил его повторять свое приглашение и, помедлив только чуточку, шагнул навстречу, встречаемый теплом сильного тела, смесью запахов улицы, едва уловимого парфюма, насыщенного мужского дезодоранта, мускуса и табака. Он же возблагодарил само провидение, что сподвигло его принять перед приходом нежданного посетителя душ и сменить ношенную домашнюю одежду на свежую, пахнувшую стиральным порошком, иначе сейчас он чувствовал бы себя ужаснейше. Конечно, ему было чрезвычайно приятно, что Ники не отталкивал его болезненный вид и сопутствовавшее тому состояние, но ему вовсе не хотелось лишаться романтики и переходить к низменному быту так скоро.       А затем подоспел и доставщик – впрочем, надолго не задержавшийся. Вручив заказ, он ушел восвояси, а Джей тут же предложил Ники разделить с ним завтрак.       – Ты ведь принес мне суп, так что, может, поешь пиццы? Еще, вроде, у меня были какие-то снэки, если поискать...       – А с чем пицца? – полюбопытствовал тот и, не дождавшись ответа, сам приоткрыл коробку.       Представший ему воочию ответ, судя по всему, вверг его в сложные чувства, и он, сдержанное кашлянув, с легкостью опустил картонную крышку.       – Что? – удивленно моргнул Джей. – Тебе не нравится пицца с ананасами?       – Ты большой оригинал, детка, – пространно заметил Ники, усмехнувшись. – Но, вообще-то, подобные вкусы следует держать в тайне. Ну, типа, не афишировать. Заниматься всем этим за закрытыми дверями, а то, ну, знаешь... Святотатство какое-то. Детям еще дурной пример подавать…       – Ну тебя, – фыркнул крамольник, разумеется, уловив чужую иронию. – А что, если я скажу, что картошка фри, если макать ее в мороженое, – это очень вкусно?       – Побойся бога, – картинно схватился за сердце его собеседник. – Я мятный шоколад только недавно распробовал, а ты мне предлагаешь такое.       Теперь уже настала очередь Джея изображать острый приступ тошноты. На всякого гурмана порой было достаточно еще менее удобоваримого блюда, чем то, что он предпочитал.       – Я точно не нарушаю твои планы? – спросил он позже, когда, подкрепившись, они перебрались на диван.       – Не-а, – отрицательно помотал головой Ники, приобнимая старшего и притягивая его к себе. – Все в порядке. Во-первых, работа никуда не убежит, во-вторых, ты болеешь, а в-третьих – мы не виделись уже так долго, что это просто кошмар. Я ужасно соскучился!       Сказав это, он тут же крепче прижал к себе Джея в объятии – так, что тот едва ли мог бы дышать, но вскоре, вспомнив, что у болевшего и без того заложен нос, поспешил ослабить хватку, тут же виновато улыбаясь. Джей же, встрепанный, приятно смущенный, отвел взгляд и поправил сползшие на кончик носа очки: хотя Ники дарил ему столько любви, тепла и внимания, латая изношенную самооценку, он не мог не ощущать себя порой неловким и неуклюжим – как, например, сейчас. Однако, что отзывалось в нем щемящей нежностью, так это то, что даже в таком домашнем, помятом, малоприличном, как ему думалось, виде, партнер не видел в нем недостатков. Для того, кто за прошедшие годы успел порядком в себе разувериться, это было настоящим, неожиданным, непривычным счастьем – как если на Рождество ты получаешь то, на что не надеялся даже в самых смелых своих мечтах.       Коль скоро у них был весь день (Ники заранее уточнил, не будет ли его компания в тягость, на что Джей тут же высказал беспокойство из-за своего недомогания – не станет ли это препоной: оба ответили «нет»), они решили что-нибудь посмотреть. Выбор пал на «Призрака оперы»: мюзиклы (и этот в частности) вообще были большой любовью старшего, и он уже упоминал об этом – в вечер, когда они впервые поцеловались.       – Эта история – моя зона комфорта, – попутно делился Джей, вбивая в поиск онлайн-кинотеатра нужное название. – Сначала я посмотрел фильм, потом прочел книгу, потом, когда уже учился в университете, ходил на постановки...       – Ну и, конечно, Джерард Батлер был твоим крашем? – предположил Ники в шутку, но заметив, как округлились глаза у пойманного с поличным, тут же расхохотался. – Я попал в цель?       – ... Подумаешь, – пробурчал Джей, которого прозорливость партнера, впрочем, позабавила точно так же. – А кто нравился тебе?       – Сара Мишель-Геллар, – недолго думая, ответил тот. – Особенно в «Жестоких играх». Наверное, мои предпочтения обозначились уже тогда, потому что я не мог выбрать между ней и ее киношным сводным братом. Bisexual struggles как они есть.       Джей на это только прыснул со смеху, а затем предложил посмотреть чуть позже и этот фильм – тем более, что сам он его отчего-то еще не видел, и ему стало интересно. Узнавать Ники, исследовать его мир, делить с ним интересы и увлечения было не только любопытным, но и весомым и важным, потому как истинно любя человека, желаешь быть вместе с ним во всем. В этом и заключается гармония. В этом состоит настоящее счастье. Сейчас, заворачиваясь в плед и тесно прижимаясь к младшему, он испытывал именно это чувство.

***

      – Проходи, располагайся! Mi Casa – Su Casa, – солнечно улыбаясь, Ники, только открывший дверь, пропустил своего гостя вперед. – Извини за бедлам. Я, как въехал сюда в прошлом году, так толком и не успел обжиться как следует.       Вопреки его словам, маленькая студия, светлая, уютная, полная солнца, выглядела прибранной и обустроенной. Ники жил в районе Гринвич-Виллидж – месте, подходящем ему как никому другому. Здесь вымощенные кирпичом улицы и старинные таунхаусы соседствовали с кофейнями, книжными лавками и маленькими галереями, здесь витал дух истинно нью-йоркского ренессанса, ибо именно отсюда вышли битники, талантливые фолк-музыканты и первые борцы за ЛГБТ-права. Когда до этого, прогуливаясь по его улочкам, влюбленные вели беседы о том и о сем, Ники говорил, что рад хотя бы на время стать частью истории этого места. Нью-Йорк был городом его сердца, он родился и вырос в нем, пусть до того, живя с родителями, квартировался в мультикультурном, непосредственном Квинсе с его уличными фестивалями и греческой едой.       Джей тоже любил это прекрасный, искренний, полный жизни город. Для него он стал домом и настоящим души пристанищем, пускай сам он был уроженцем Огайо, срединной Америки во всей ее классике, включавшей в себя кукурузные поля и старые заводы. Там его называли чужим именем, там он впервые ощутил, что его тело в первозданном своем естестве – это клетка, но именно в тех краях он также с юных лет пристрастился к чтению, проводя часы в городской библиотеке и тогда еще даже не предполагая, что будущее его будет плотно повязано с литературой и что в один из дней он найдет своего, особенного человека, искренне поддержавшего бы его на том пути, по которому он вынужден был каждодневно брести. Но ведь если долго идти, то к чему-то придешь и что-то да сыщешь, верно? Надежда белой голубкой порхала меж людей и до всякого дотрагивалась невесомым своим крылом. Ощутил ее касание и Джей, когда в его жизни появился Ники.       Конечно, испытывал он не только платоническую привязанность. Его вполне ощутимо влекло к Ники, как к мужчине, и притяжение это было взаимным: пускай Джей не мог похвастать каким-то недюжинным опытом в чувственной сфере, он не был слеп настолько, чтобы не отметить это. Ники ни на чем не настаивал, уважая желание партнера не торопиться, дабы узнать друг друга личностно прежде, чем они станут знакомы горизонтально. Однако нельзя было игнорировать потребности плоти, и с тем, как плавно и уверенно они сближались, оставалось вопросом времени, как скоро они перейдут на новый этап в их отношениях. Для них обоих секс значил больше, чем просто телесное удовольствие, ибо занимаясь этим с любимым человеком, которому можешь доверять, получаешь всецелое наслаждение, а не поверхностное.       – Кола? Содовая? Апельсиновый сок? Может, ты голоден? – предложил гостеприимный хозяин, желая, чтобы его визитер ни в чем не нуждался.       – Нет-нет, все хорошо! – помахал руками Джей, мол, не стоит беспокоиться. – Может, разве что... холодной воды. Сегодня так жарко!       – Июль, – понимающе кивнул Ники, и через некоторое время перед старшим уже стоял стакан с газированной водой прямиком из холодильника. – Правда, если захочешь чего-то еще, то все в твоем распоряжении.       – И ты? – полюбопытствовал Джей, позволив себе небольшую игривость во взгляде и в голосе.       Ники же, в ответ на его невинный флирт, сделался отчего-то совершенно серьезным: тон его стал ниже и бархатнее, а сам он шагнул к старшему ближе – так, что тот оказался прижат спиной к краю высокого барного стола.       – Я в первую очередь, – сказал он, а затем, склонившись к своему менее рослому партнеру, припал к его губам неспешным, жарким, влажным поцелуем, на который Джей тут же отозвался, мягко приобнимая инициатора обеими руками.       Чем дольше длился миг их сладкой связи, чем теснее они прижимались друг к другу, тем ярче меж ними искрило, а воздух словно бы и вовсе стал осязаемым от того, как сгущалась охватывавшая их страстность. Джею нравилось чувствовать тело Ники, поджарое, стройное, гибкое, что у дикой кошки, своим, крепким и в меру рельефным, нравилась чужая уверенность, умеренная и не грубая, и все это вкупе с цветущей влюбленностью вызывало поистине химическую реакцию: возбуждение, тихо тлевшее в нем, заходилось постепенно все более бурно. Он хотел Ники, а Ники хотел его, причем последний был очевиден до крайности: если в случае Джея внешне это было не столь очевидно, пускай поволока в глазах и трогательный румянец говорили сами за себя, то реакцию тела биологические мужчины не особенно умели скрывать. Признаться, когда младший, в поисках чувственных удовольствий, вжался ему в бедра, Джей едва не простонал в приоткрытые губы от того, сколь это было приятно.       – Пойду в душ, – тихо произнес Ники, не отстраняясь, но прерывая поцелуй. – Думаю, что мне нужно охладиться.       – Нам... обоим, – проговорил Джей, вторя его громкости.       Он поднял на Ники взгляд, в котором совершенно ясно читалось желание составить ему компанию. Обыкновенно он не был настолько смел, чтобы даже намекать на нечто подобное, но сейчас слова будто бы сами сходили с его уст, а руки оглаживали возлюбленного так, словно желали избавить того от всякой одежды, чтобы ощутить атлас кожи без мешавшей ткани.       Совсем скоро им это удалось: оказавшись в ванной комнате, они принялись раздевать один другого, действуя спешно, но не без некоторой аккуратности, потому что для обоих это были особые, полные горячего предвкушения мгновения. Теплая вода, стремительно хлынувшая на них, вместе занявших кабинку, из душа, сообщила ленной неги и без того млевшим от соприкосновения телам. Способствовали тому и поцелуи, разумеется, продолжавшиеся почти безотрывно, словно бы оба они не виделись целую вечность. Ники вел, но, разумеется, позволял делать Джею в свою сторону то же, потому что воспринимал его как равного, как точно такого же мужчину, вспыхнувшего желанием.       И все же, хотя ему стоило немалых усилий сбавлять свое извечное стремление держать главенствующую роль, отказать себе в удовольствии одарить партнера всевозможными ласками он просто не мог. В том состояла его натура – заботливая, внимательная, делавшая для своей половины все, на что он только был способен. Он желал объять Джея всем тем, что он питал к нему, стиснуть в одеяле из чувств, передать их не только словесно, но и тактильно, почти поглотить, делая своим. Он хотел исследовать его тело от и до и доставить ему все то удовольствие, которого он заслуживал, и показать, что все в нем было для него совершенным.       Прижимая Джея спиной к прохладной и влажной плитке, одной рукой он мягко подхватил его за бедро, другой же скользнул ниже, аккурат между ног, дотрагиваясь до интимной зоны и до напрягшегося, набухшего от возбуждения клитора. Гладя его и лаская, он не уставал касаться губами шеи партнера, которую тот податливо подставил под поцелуи и нежные, почти игривые покусывания: так в Ники проявлялось собственничество и острое желание оставить свою метку. А впрочем, Джей, тянувшийся, льнувший к нему, смотревший с робкой, но несокрушимой влюбленностью, безотчетно ему отдававшийся, нисколько не сопротивлялся такой перспективе: принадлежать такому, как его прекрасный и юный мужчина было чем-то необыкновенным, чем-то, о чем прежде он не мог и подумать – настолько сплелись их души, а теперь еще и тела, стремившиеся познать друг друга.       И пока Ники одаривал его своим вниманием, Джей захотел проявить то же в ответ: он успел отметить, сколь младший был возбужден, и потому не мог не коснуться его весьма внушительного члена, с внутренним удовлетворением отмечая, как тот чуть дернулся от одного лишь мановения пальцев. Было приятно фантазировать о том, как этот ствол мог бы заполнить его, и кровь еще сильнее прилила ему к паху, когда он лишь на мгновения представил трущуюся о его вход крупную головку. Так что он с нескрываемым наслаждением обхватил его, аккуратно массируя, готовый к чему-то большему, чем просто взаимные ласки.       – Я… очень хочу тебя, – признался он почти шепотом и, отняв руку, обвил партнера за плечи.       Несмотря на то, что лившаяся вода приглушала и голос, и стоны, и вздохи, Ники его услышал. Ощутил плоть к плоти, считал с ритма учащенного дыхания, прощупал пальцами изнутри – буквально: он ввел внутрь всего два пальца, но даже их хватило для того, чтобы Джей сдавленно всхлипнул, сжимая его. Горячий и мокрый, он абсолютно точно заслуживал чего-то ощутимее, чем пальцы, и Ники, едва державшийся, был нисколько не против сделать это.       – Детка... Я правда могу..? – уточнил он, дабы получить полное и отчетливое согласие, и как только объект его вожделения несмело кивнул, выглядя сейчас, распалившийся и трогательный, еще милее обычного, подхватил его обеими руками, желая соприкоснуться своим членом с его, пусть и уступавшим в размерах, а после стать – физически ближе чем когда-либо.       Первое, что пронзило его чувственной стрелой при погружении вглубь – это то, что Джей был невероятно узким. Обыкновенная «побочка» от гормонотерапии (хотя в такие телесные детали Ники посвящен не был, не имея подобного опыта), она дарила ни с чем не сравнимые ощущения, потому как тесные стеночки мягко сжимали член, а естественная смазка, выступавшая от возбуждения все активнее, позволяла скользить изнутри почти без труда. Кажется, что-то подобное он испытывал, когда, будучи подростком, впервые занимался сексом – пускай в тот раз он был не слишком-то умел и кончил спустя буквально несколько минут рьяных поступательных движений. Однако теперь он был кое-чему научен, взрастив в себе должную выдержку, а с тем, как он относился к Джею, это уже был не просто «секс», а самое настоящее «занятие любовью».       Он начал с медленного, размеренного темпа, давая привыкнуть старшему и подстраиваясь под него сам, но постепенно, видя, понимая, распознавая чужую реакцию – явное, искреннейшее наслаждение, – несколько нарастил его, заполняя Джея все чаще, все глубже. Тот же, старавшийся сдерживаться, уже не мог сдерживать свои стоны, что звучали всякий раз, когда Ники входил в него. Наверное, это было кармической наградой за все те неудачные свидания и всех не слишком обходительных партнеров, которыми раньше изобиловала его жизнь: по крайней мере, сейчас ему казалось, будто он мог кончить, даже не прикасаясь к себе – исключительно от члена партнера внутри него.       Джею невыносимо хотелось, чтобы Ники излился в него. Это был определенный риск (пускай и совсем мизерный), потому что они и так не использовали защиту, но удержаться было невозможно. Он очень хотел его сперму в себе, и когда младший, пребывавший на пике, готов был уже отстраниться, Джей, пожалуй, даже перевозбужденный, быстро проговорил, что хочет, чтобы тот продолжал, и лишь сильнее прижался к нему в объятии.       – Ты можешь... Сделать это внутрь... – добавил он чуть слышно, и теперь уже настала очередь Ники издать приглушенный, рваный стон – настолько это позволение в нем отозвалось.       Он стал еще неудержимее, еще сильнее, еще напористее – и через полные жаркого блаженства минуты он, крепче сжав любовника обеими руками и резко выдыхая, замер в нем, заполняя своим семенем.       – Будь моим, – только и смог затем произнести Ники, одолеваемый взрывом в нем насыщенных, ярких эмоций. – Будь моим всегда.       Джей на это лишь спрятал лицо в изгибе его шеи, обнимая так крепко, насколько у него еще хватало сил. Его переполнявшееся любовью сердце билось что есть мочи, меж ног приятно пульсировало, и он не знал, как иначе выказать все то, что чувствовал к своему бойфренду. Он, столь подкованный в искусстве словесности, ныне не мог облечь свое признание ни в какую вербальную форму и изъяснялся тем, в чем был умел Ники – касаниями, объятиями и неподдельным теплом.

***

      Накормив голодного хищника, Ники вновь вернул себе облик гиперзаботливого и чрезвычайно внимательного преданного питомца, так что после, когда они решили сменить ванную комнату на спальню, он ласкал Джея языком и пальцами столь долго и столь потрясающе хорошо, что тот, в конце концов, буквально взмолился о пощаде, вновь взмокший из-за жары и обессилевший от оверстимуляции.       – Мне было очень, очень, очень хорошо, – признался он временем позже, когда они, держась за руки и лежа на кровати, приходили в себя.       Ники, повернув к нему голову, ответил на то солнечной улыбкой:       – И мне. Я ведь... не был груб с тобой?       – Нет, что ты! – тут же опроверг его мысль Джей. – Ты был потрясающим.       – А ты был аппетитным. Как и всегда. У меня слюни текут, когда я смотрю на тебя. Как у Волка при виде Красной Шапочки.       Старший, судя по всему, не особо вдохновившийся сим сравнением, наморщил нос:       – Однажды, когда мы жили в Огайо и я был еще дошколенком, на Хэллоуин меня обрядили в Красную Шапочку. Я ненавидел этот дурацкий костюм, потому что хотел быть Человеком-Пауком. Так что давай ты лучше будешь моим Дэдпулом.       – И смогу нагрянуть к тебе между праздниками? – хохотнул Ники, на что Джей картинно закатил глаза.       Тишина, что возникла меж ними после, была умиротворенной и благословенной. Молчание не было в тягость ни для кого из них, потому что, находясь в компании друг друга, они испытывали настоящее душевное спокойствие, и им не нужны были пустые слова лишь для того, чтобы заполнить эфир. Настоящее везение – найти того, с кем можно говорить, безмолвствуя.       Ложась на бок и подпирая щеку согнутой в локте рукой, Ники вновь потянулся к Джею, дотрагиваясь подушечками пальцев до его белесых шрамов, шедших под грудью. Он плавно вторил их линиям, поведя затем к темным бугоркам сосков. Их он касался с особой осторожностью, словно боясь ненароком причинить боль, но даже если бы он постарался, то это вряд ли бы произошло: хотя они и были на своем месте, работа хирурга лишила их всякой чувствительности. Это не было для Джея чем-то критичным, тем более что когда речь шла о Ники, он будто бы ощущал его прикосновения даже там, где был ныне лишен части нервных окончаний.       – Я хочу нарисовать тебя, – сказал тот затем вдохновенно. – Прямо сейчас, так, как есть. Ты позволишь?       – Только если разрешишь мне сделать тебя частью моей будущей книги, – ответил ему Джей, улыбаясь.       Ники рассмеялся и поцеловал его в лоб – коротко, невинно, но с такой нежностью, будто запечатывал тем самым сиюминутно заключенный их договор.       – Договорились. Я – герой твоей книги, ты – моя муза.       Он потянулся к прикроватной низкой тумбочке и взял лежавшие на ней скетчбук и карандаш, а после взгляд его с нескрываемым обожанием прошелся по обнаженному телу Джея вновь.       – Ты невероятно красивый, – сказал он. – Невероятно.       – Ты просто меня любишь, – в шутку заметил Джей, усиленно подавляя желание уткнуться раскрасневшимся от стеснения лицом в подушку, ибо на деле же он был безгранично счастлив слышать такое от Ники – равно как оценил бы то любой на его месте.       – Люблю, – ответил младший как ни в чем не бывало и тут же принялся за быстрый набросок того неуловимого мгновения, что хотел удержать на бумаге: Джей, романтически встрепанный, бесконечно смущенный, с полуулыбкой на исцелованных розовых губах, обнаженный в его смятой теплой постели.       Любимый и любящий.